English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ АКЦИЯ



С 25 ноября 2018 года и до 7 января 2019 года включительно — БЕСПЛАТНО любая электронная книга с официального сайта писателя Роксаны Гедеон. Галантный XVIII век, французская аристократия, Версальский двор, Мария Антуанетта, Наполеон и его Жозефина — волшебный мир истории и любви! Выбрать книгу можно в каталоге сайта.

Так же, в эти даты, скидка на всю бумажную литературу 20 процентов.

Великий страх, новая редакция, отрывок из первой главы

ВЕЛИКИЙ СТРАХ

 

Исторический роман

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

 

ВРАТА БЕЗДНЫ

 

 

 

1

 

 

 

            Луи Жозеф, наследник престола, Сын Франции, как его называли, умер 4 июня 1789 года в первом часу ночи. Мы с госпожой Кампан, старшей горничной, под руки увели шатающуюся, поседевшую королеву из спальни ее первенца, стены которой стали за последний месяц свидетелями стольких душераздирающих сцен, в ее собственные покои. Медонский замок будто вымер. В галереях можно было заметить силуэты служанок и лакеев; удрученные доктора, чье лечение не возымело действия, отправлялись к своим экипажам, -- врачебные услуги в Медоне более не требовались, присутствовали так же священники из местного прихода, но вельмож я видела совсем мало. Свита короля была крайне небольшой: камердинер, охрана и герцог де Дрио-Брезе – главный церемониймейстер двора. Именно ему предстояло, увы, вскорости возглавить печальную церемонию погребения юного принца.

            Проходя мимо супруга, королева отстранила нас.

            -- Мадам… -- начал было король, но спазм горя в горле заставил его замолчать. Его лицо было залито слезами.

            Мария Антуанетта бросилась к нему. Они горячо обнялись. Я услышала, как королева лихорадочным шепотом сообщает ему, что уже утром покинет Медон: «Мне отныне тяжело здесь находиться».

            Он кивнул.

            -- Разумеется. Как вам будет угодно, мадам. – Обращаясь ко мне, король добавил: --- Берегите королеву, принцесса. Я полагаюсь на вас.

            -- Я не оставлю ее величество ни на минуту! – поклялась я пылко.

            Мое собственное сердце тоже разрывалось от боли, сострадания и страха.  Первые два чувства были понятны, конечно: наблюдать за агонией семилетнего мальчика, прежде нежного и красивого, как херувим, превращенного жестокой болезнью в искореженный, скрюченный скелет, было самым тяжким моральным испытанием за всю мою девятнадцатилетнюю жизнь. Его мать, королева, последние несколько недель не отходила от него ни на шаг. Уже не имея надежды на выздоровление первенца, она хотела насладиться каждым мгновением общения с ним, запомнить звучание его голоса, тем более, что по характеру это был ангел небесный: Луи Жозеф утешал свою мать и в те минуты, когда боли отступали, охотно проводил с ней время. Они рисовали углем и карандашами, читали книги, обедали вместе, причем ребенок сам заботливо придвигал матери кушанья, подавал салфетки. Мария Антуанетта ела, глотая слезы... Трудно было понять, осознает ли мальчик надвигающееся на него небытие. У него, безнадежно больного, хватало сил поддерживать силу духа матери:

            -- Живите счастливо и долго, матушка! Не плачьте! Я хочу, чтобы вы улыбались. Мне так легче!

            У него было восковое лицо умирающего, заостренный нос, он задыхался, когда говорил это, но тоже силился улыбнуться. У меня мурашки бежали по телу, когда я, стоя в отдалении, слушала подобные разговоры. Мой сын Жанно, которому не исполнилось и двух лет, находился в Париже. Я оставила его на попечение двух служанок, но вырваться проведать его не могла, и меня терзали тревоги. Все ли с ним хорошо? Не заболел ли он? Дети так часто болеют и умирают... А хватит ли у меня мужества перенести потерю ребенка так, как перенесла это Мария Антуанетта? Два года назад у нее умерла крошка дочь. Теперь – старший сын...

            В галерее, в окружении священников, всхлипывал герцог д’Аркур – дряхлый воспитатель покойного принца.

            -- Дофин умер! – сокрушался он. – Какое несчастье для Франции! Какой умный, добрый ребенок потерян... как много он мог бы сделать для королевства!

            Ему глухо отвечал аббат Сежан, священник королевской часовни в Медоне:

            -- Несчастье, да... Но кто может до конца понять волю Господа?

            -- Что вы хотите этим сказать, господин аббат?

            -- То, что иногда ушедшие оказываются счастливее оставшихся...

            Мужество Марии Антуанетты между тем было на исходе. По галерее она прошла, еще кое-как сдерживаясь, но в своих покоях  упала ничком на постель, закрыв лицо руками, и некоторое время была настолько неподвижна, что мы с мадам Кампан тоже застыли, испуганно переглядываясь. Потом королева глухо сказала:

            -- Я сейчас… сейчас снова пойду к нему. Хочу побыть рядом, пока мое дитя... не забрали.

            -- Позвольте себе отдохнуть хотя бы несколько часов, ваше величество, -- взмолилась горничная. – Вы не спали несколько ночей! И уже утром, как я поняла, собираетесь уехать?

            -- Утром – да. Не могу оставаться в Медоне. Здесь умер мой мальчик. О Боже, сжалься надо мной! Как болит у меня сердце...

            Королева сделала над собой усилие и продолжила, пытаясь говорить твердо, хотя голос плохо повиновался ей:

            -- Мы поедем в Марли.

            -- В Марли? – ахнула старшая горничная. – Неужели это возможно, государыня? Там сплошное запустение! Пыли повсюду толщиной в два пальца!

            Я резко одернула ее:

            -- Оставьте королеву в покое, Анриетта! Неужели вы думаете, что ее величество сейчас может вернуться в Версаль?!

            Версаль в нынешнее время напоминал разбойничий вертеп. Мы уехали оттуда в мае, когда депутаты Генеральных штатов сцепились друг с другом в пустых сварах насчет того, как считать голоса: поименно или посословно. Может быть, конечно, эти свары были и не так пусты, как мне в Медоне казалось, ведь поименный подсчет голосов давал бы неоспоримое преимущество третьему сословию, которому король в свое время позволил двойное представительство по сравнению с духовенством и дворянами. Таким образом, буржуа априори имели бы половину голосов при любом голосовании и могли захватить себе всю власть, хотя на это Франция во время выборов и не давала согласия... Но, поскольку страну сотрясали голодные бунты, а Париж был наводнен невесть откуда и кем приведенными южными бандитами (в них перепуганные горожане узнавали марсельцев, генуэзцев, пьемонтцев), эти свары выглядели, мягко говоря, суетными и эгоистичными.

А сам воздух Версаля был напоен интригами герцога Орлеанского и ненавистью к королеве. Как после такой трагедии возвращаться в город, лавки которого заполнены пошлыми гнусными эпиграммами против Людовика XVI и Марии Антуанетты? В зале, где собирались депутаты, разносчики свободно раздавали гравюры, на которых королева предавалась разврату с собственными фрейлинами, а король, привязанный к кресту, увенчанный красным колпаком, готовился к смерти от рук мятежников. Это произведение так и называлось – «Новая Голгофа».

Я склонилась над королевой:

-- Ваше величество, мы сделаем, как вам угодно. Однако, ради всего святого, позвольте прежде приготовить вам что-то для восстановления сил.

Мария Антуанетта не отозвалась. Кампан проговорила:

-- Мята, вербена и несколько зерен кардамона. Одну минуту, мадам, мы все сделаем...

В течение получаса мы с горничной в полутьме спальни колдовали над отваром, который булькал в котелке над очагом. Звать доктора Ле Пти мы не решались, потому что знали, какую моральную усталость чувствовала королева от его присутствия: он ничем не смог помочь ее сыну. Поэтому мы справлялись сами, хотя глаза нам обеим застилали слезы и, порой ничего не видя вокруг, мы натыкались на руки друг друга и обжигали пальцы о горячую посуду.

-- Будь проклят этот граф Прованский, -- вырвался у Кампан злой прерывистый шепот. Она вся вздрагивала от ненависти -- так, что даже края щегольского плоеного чепца на голове трепетали.

-- Вы его вините в смерти ребенка? – проговорила я едва слышно. – Разве это не пустые слухи?

-- Как же, пустые! Нет, мадам! – свистящим шепотом отрезала она. -- Я достоверно знаю, что Мадам Пуатрин[1] – кормилица – была назначена дофину как раз после его любезной рекомендации! Вы тогда еще не были при дворе и, возможно, всего не ведаете... Как мне больно сейчас за королеву! Она никогда никому не делала зла.

«Ох, от всех этих предположений впору вовсе разувериться в людях», -- подумала я. Действительно, уже очень давно среди придворных ходили упорные слухи о том, что дофин, при рождении крупный и сильный мальчик, весь в своего пышущего здоровьем отца, был заражен чахоткой намеренно: к нему по совету младшего брата короля, Месье[2], графа Прованского, была приставлена заведомо больная кормилица. По ее виду в то время еще ничего не было заметно, но рекомендовавшие ее люди должны были хорошо знать о том, что один ее ребенок уже умер от туберкулеза. Поскольку граф Прованский, пусть не в той мере, как герцог Орлеанский, но был захвачен преступными мечтами о короне Франции и преисполнен плохо скрываемого презрения к способностям короля как правителя, то эти слухи выглядели не беспочвенными. В случае смерти принцев Луи Жозефа и Шарля Луи наследником Людовика XVI по закону становился именно Месье. Кстати, Эмманюэль говорил мне, что видел его в своей масонской ложе...

Я испустила тяжелый вздох:

-- Господи, помоги ее величеству перенести все это!

Из алькова королевы за все это время не донеслось ни звука. Когда я, держа в руках чашку успокоительного напитка, приблизилась к ее кровати, сердце у меня сжалось: королева лежала, как мертвая, наполовину седые волосы разметались по подушке, по лицу разлилась меловая бледность... Жива ли она? Я склонилась над ней:

-- Надо выпить, государыня. Это поддержит вас и успокоит. Вы же говорили, что у вас болит сердце.

Она послушно, как кукла, приняла у меня чашку. Я помогла ей устроиться, подложила ей под спину подушки, потом села рядом, не произнося ни звука. Некоторое время прошло в могильном молчании. Было слышно ход стрелки в часах, потрескивание дров в камине, шипение воды, выливавшейся порой из котелка на огонь. В этом оцепенении глаза у меня начали слипаться, хотя я и твердила себе, что мне надо держаться любой ценой. Но несколько полубессонных ночей все-таки сказывались на самочувствии, и моя голова поневоле начала клониться набок.

-- Сюзанна...

Я вздрогнула очнувшись.

-- Что, ваше величество?

-- Сюзанна, вы были со мной в аббатстве Сен-Дени[3]?

Нет, конечно, я там не была. Когда умерла принцесса Софи Беатрис, одиннадцати месяцев от роду, я находилась на Мартинике и не присутствовала на похоронах. Но я не успела ответить, потому что королева заговорила снова.

-- Впрочем, зачем я спрашиваю? Конечно, вас там не было, я сейчас вспомнила. И это ваше счастье. Там такая красота – и такая печаль. Такая безнадежность. И такой... такой страшный холод!

Она захлебнулась рыданиями.

-- Софи уже там. А теперь и Жозефа туда унесут. Моего маленького, доброго Жо-Жо! Он будет там совсем один, в холоде и одиночестве. Навечно, навсегда... Мой малыш! Никто не прочтет ему книжку. Не споет песенку…  Уж лучше б я ушла туда вместо него! Слышите, Сюзанна? Вы должны понять, вы тоже мать...

Заплакав от острой жалости к ней, пронзившей сердце, я сползла со стула, упала на колени перед кроватью, нарушая этикет, поймала руки королевы, осыпала их поцелуями.

-- Государыня! Я очень хорошо понимаю это. Поэтому я пойду с вами сейчас к вашему мальчику. Мы должны вернуться к нему, пока дофин еще тут, в Медоне. Я буду вместе с вами, если пожелаете, и буду молиться много дней за то, чтобы он у Бога был счастливее, чем был среди нас, а вы... вы – утешились. Хотя бы потому, что у вас есть другие дети!

Она обняла меня так крепко, что я ощутила запах розы -- аромат ее волос. А потом заплакала у меня на плече горько, безудержно, безутешно, как плачет мать, потерявшая ребенка -- единственную радость в жизни.

 

 

 

2

 

 

Замок Марли был обветшавшим, довольно заброшенным местом, которое долгое время если и удостаивалось чести встречать венценосных особ, то только в качестве охотничьего домика. Штат прислуги тут был мизерный, поэтому  комнаты имели неухоженный вид, камины дымили, повсюду, несмотря на жаркую погоду, стоял запах сырости. Только фасад, облицованный розовым мрамором, чудесные сады на холмах вокруг и множество белоснежных статуй, выглядывавших то тут, то там из моря зелени, напоминали о том, что Марли – по сути, прообраз Версаля, замок, в котором Людовика Солнце[4] посетила идея создать Версальское дворцовое чудо.

Мария Антуанетта, конечно, была далека от каких-либо размышлений о роли Марли в становлении королевского архитектурного величия. Версаль был рядом, в часе езды, и там находился ее супруг король, которого изводили своими бесчисленными требованиями депутаты Генеральных штатов. Им наплевать было на то, что король потерял сына. Их наглые, деятельные делегации осаждали его приемную прямо в день смерти дофина; не будучи принятыми 4 июня, они наведывались к нему каждый следующий день, пытаясь взять измором, и, наконец, 7-го числа Людовик XVI вынужденно согласился их принять, при этом горько упрекнув:

-- Как видно, среди депутатов от третьего сословия нет отцов?

Упреки, впрочем, могли лишь на мгновение пристыдить, но не остановить этих людей. Зал, в котором они заседали, был закрыт на замок герцогом де Дрио-Брезе по причине королевского траура: в эти дни не полагалось проводить каких-либо заседаний. Однако по новым, неизвестно кем установленным правилам было решено игнорировать любой королевский траур. Депутаты во главе с графом де Мирабо не только не послушались, но в тот же день самовольно захватили другой зал – для игры в мяч, в котором провозгласили себя Национальным собранием, потом переименовали себя в Учредительное и объявили своей задачей выработку конституции.

Когда во Франции проводились выборы в Генеральные штаты, никакой конституции в повестке дня не значилось, и об Учредительном собрании речь не шла. Король, подавленный личным горем, реагировал на явный захват его власти вяло, порой даже пытался искать забвения в охоте. Главный церемониймейстер герцог де Дрио-Брезе явился в зал для игры в мяч, чтобы прекратить вседозволенность и заставить сторонников графа де Мирабо покинуть помещение, однако в ответ на его требования депутаты-узурпаторы обнажили шпаги. Их храбрость легко было понять – они чувствовали у себя за спиной мощную поддержку Пале Рояля, а герцог не чувствовал за собой даже поддержки короля.

-- Не хотят уходить? – спросил Людовик XVI апатично, узнав о случившемся. – Ну и черт с ними… пускай остаются!

Он хорошо читал по-английски, и его настольной книгой была «Жизнь Карла I Стюарта, короля Англии». Стюарт, столкнувшийся с проявлениями бунта в своей стране,  был твердым правителем, ни в чем не уступал требованиям бунтовщиков и в результате был обезглавлен безбожником Кромвелем. Людовик XVI находил такую стратегию ошибочной и решил поступать в подобных случаях ровно наоборот: прислушиваться к народу, быть отзывчивым к новым веяниям... Но что означало прислушиваться к Пале Рояль?

Это место – вотчина герцога Орлеанского – ранее было средоточием праздности и увеселений, а теперь стало центром мятежа. Поскольку доступ полиции сюда был закрыт, здесь можно было сколько угодно призывать толпу к насилиям. Здесь собирались литераторы-неудачники, художники, мелкие писцы, демагоги, зеваки, приезжие, обитатели меблированные комнат – словом, пройдохи всех мастей. Пале Рояль притягивал их, как магнит. Бедные, как церковные крысы, и амбициозные, как бесы, они чуяли в его адском бурлении приближение собственного возвышения. Бесполезные в старом мире, полные отвращения к каждодневному рутинному труду, они только от новых веяний могли ждать взлета, власти и обогащения, в то время как тысячи почтенных горожан, обремененных семьей и работой, с опаской поглядывали на этот жужжащий, беспорядочный рой трутней и спрашивали себя: кто и когда наведет там порядок?

К добропорядочным парижанам никто не прислушивался. До наведения порядка у власти никак не доходили руки. Никто не мешал авантюристам со здоровой глоткой взбираться на стул или стол и читать самые забористые места из только что опубликованных статей. Их слушали с жадностью и встречали громом аплодисментов каждое более смелое и наглое, чем обычно, выступление против правительства. Здесь поливали грязью королеву, призывали резать священников и сжигать дома тех, кто был не согласен с мнением Мирабо в Собрании. Сторонников Мирабо теперь называли левыми – они во время заседаний занимали соответствующую половину зала.

Глядя на все это, даже французская гвардия начинала разлагаться и бунтовать. Первыми изменили королю те роты, где были суровые и требовательные начальники. Проститутки из Пале Рояль, посещая солдат и щедро снабжая их вином, внушали им, что бороться с начальством – первейший долг гвардейца. Заниматься военными упражнениями? Изнурять себя муштрой? Нет уж, увольте! Куда лучше покинуть казармы и отправиться в Париж гулять с веселыми девицами и пьянствовать, выражая таким образом свою солидарность с третьим сословием. Веселье требовало денег, поэтому гвардейцы часто опускались до кражи лошадей.  Задержанных солдат отправляли в тюрьму Аббатства, но, как правило, они не сидели там и двух дней – толпа обычно силой освобождала заключенных.

Королевская власть будто исчезла, государство казалось распадающимся на фрагменты. Конечно, Мария Антуанетта в этих обстоятельствах была счастливее своего супруга. Она могла переживать горе вдалеке от страстей и ненависти, тогда как король, запертый в Версале, не имел и минуты для того, чтобы в одиночестве оплакать сына.

Мы провели в Марли более трех недель, и только тогда я стала замечать в королеве утешительные признаки того, что вскоре она оправится от горя. До сих пор она пугала меня своим безразличием ко всему. Одетая в черное, она бродила по замку с отрешенным лицом, не замечая бытовых неудобств, не вспоминая о других своих детях. Часто лежала, отвернувшись к стене, прижав к груди подушку, на которой умер ее Жо-Жо. Подолгу смотрела на его миниатюрный портрет на эмали, выполненный художницей Виже Лебрен, а потом плакала ночь напролет, отказываясь от всяких лекарств или успокоительных.

Ее можно было увидеть в парке, когда она, сидя на скамейке, долго и бесцельно созерцала раскинувшиеся перед ней пейзажи. Отсюда, с высот Марли, можно было наблюдать все великолепие Иль-де-Франса: ровные прямоугольники полей, пересеченные ручьями, кудрявые дубравы, серые каменные дома деревень, голубые пятна прудов... Ветер проносился над этими просторами, шелестели деревья, вверху равнодушно и спокойно сияло солнце, одно за другим проходили по синему небу облака, и казалось, что мир так совершенен и вечен, в отличие от людских страстей, призрачных и преходящих.

Мне казалось, именно во время таких прогулок королева обретала утешение. В ней крепла вера в то, что Луи Жозеф, покинув родителей, ушел в другой мир, куда более безупречный, чем даже тот, который мы созерцали здесь с холмов.

По вечерам она еще, бывало,  играла на клавесине  песенку «Мальбрук в поход собрался» -- любимую песенку Луи Жозефа, которую она разучила вместе с ним еще в его раннем детстве. Собственно, именно Мария Антуанетта сделала эту немудреную мелодию такой популярной – нынче во Франции ее мотив знал каждый. Мне она всегда казалась странной: мажорный ее настрой не вязался с крайне грустным текстом. В ней говорилось: Мальбрук в поход собрался и пропал, его жена тщетно ждала его – не дождалась ни к Пасхе, ни к Троице. Однажды, стоя на башне, она увидела пажа, который принес ей весть, от которой «заплакали ее прекрасные глаза»... Возлюбленный супруг мадам Мальбрук погиб, и его закопали в глубокой могиле, причем верные пажи несли за гробом шлем и доспехи несчастного... И все это – на фоне веселого маршевого припева:

 

-- Malborough  s-en va-t-en-guerre,

Mironton, mironton, mirontaine-e-e..!

 

Прямо как полька, честноe слово! К чему такое веселье на фоне гибели героя? Кстати, странным мне казалось и наличие башни Мальборо на озере с лебедями в Малом Трианоне. Почему ее величество, причем еще в годы своей молодости и счастья, назвала ее так? В память о несчастной женщине из песни, ждавшей супруга на высокой башне? Сомнительный выбор для увеселительного парка. Это казалось мне каким-то недобрым предзнаменованием...

Но если раньше королева, наигрывая эту песенку, обрывала мелодию на полуслове и, склонившись над клавишами, плакала, то к концу июня голос ее уже звучал увереннее, а срывы случались все реже. Наступил момент, когда она спросила меня, какие вести приходят из Версаля о новом дофине[5] и Мадам Руаяль[6].

-- Они безмерно скучают по вам, ваше величество. Как и ваш супруг...

Сказать по правде, меня тоже безмерно томило желание получить небольшой отпуск. Несмотря на искренне сострадание к королеве, я не могла забыть о потребностях собственного ребенка. В мае я видела его всего несколько часов, пока впопыхах заботилась об устройстве его быта (дом, подаренный королем, к счастью, оказался выше всяких похвал) и пыталась нанять достойных служанок. Конечно, я не раз посылала в Сент-Антуанское предместье Маргариту, разузнать, как и что, и она возвращалась с добрыми вестями: Жанно прекрасно себя чувствует, каждый день гуляет с няней в саду бывшего монастыря целестинцев, под сенью старинных вишен, посаженных еще в бытность отеля Сен-Поль, пьет молоко, утром и вечером получает от местного пекаря свои любимые свежие мадленки[7] и вообще отличается отменным аппетитом, шалит и много смеется.

Но меня мучило то, что я толком не запомнила его черт и тем более ничего не знала о нем. Расстаться с ребенком на полтора года, потом обрести его – и находиться вдалеке, не встречаться с ним! Если он смеется, я хочу смеяться вместе с ним. Хочу тискать его, наконец, целовать его щечки и ножки! Мне казалось, по отношению к королеве я сделала все, что могла. Иногда меня даже разбирала досада: куда подевались ее прежние подруг -- Ламбаль, великолепные дамы Полиньяк?! Она раздала им столько денег, что даже погубила собственную репутацию. Понятно, что в нынешних реалиях им приходиться чуть ли не прятаться – слишком много ненависти к ним было разожжено в народе благодаря памфлетам герцога Орлеанского. Но, с другой стороны, мой отец-маршал – тоже мишень для герцога. И я тоже могла бы беспокоиться о собственной безопасности в первую очередь, однако не делаю этого!

Впрочем, несмотря на все эти мысли, я еще ни разу не озвучила их королеве вслух и об отпуске доселе не заикалась. Смолчала я и в тот вечер, рассудив, что ждать осталось недолго: раз Мария Антуанетта вспомнила о детях, наверное, час моего отдыха и без того недалек. Не стоит беспокоить королеву просьбами, скоро все решится без них.

Начало июля ознаменовалось долгожданными дождями. Они пошли чередой, перемежаясь летними грозами, освежили парк Марли. Розы в дворцовых садах подняли головы, зазеленели по-новому самшитовые боскеты. Не знаю, связывала ли Мария Антуанетта эту перемену погоды с надеждой на лучшее, но и ей, и всем нам стало дышаться легче. К ней приехал старый аббат Вермон, воспитатель, которого приставила к ней в Вене еще ее великая мать, императрица Мария Терезия. Он знал королеву с детства. Его брат, хирург, был акушером при родах, когда она производила на свет старшего сына, ныне умершего. Приезд аббата немного развлек королеву. Устроившись в одной из беседок парка, они под шум дождя много читали, но если прежде, десять-пятнадцать лет назад, Вермон морочил королеве голову книгами Руссо, то теперь во время этих встреч преобладало духовное чтение. Он читал ей Библию.

-- «Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, -- не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря, и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его»[8].

Я не знала, что это за отрывок из Писания, но звучало это довольно тревожно. Да и сам Вермон был тревожен. Искренне преданный королеве, он тем не менее всегда имел славу не хорошего духовника, а хорошего интригана. По крайней мере, злые языки утверждали, что, когда Мария Антуанетта была дофиной, именно он убеждал ее ссориться с тетками, дочерьми покойного Людовика XV, и всячески высмеивать старинный придворный этикет. Все это – из суетного желания одному иметь на нее влияние. Но теперь влияние, которого он в свое время добился, стало оружием против него самого: ему отовсюду угрожали, толпы бездельников в Париже с проклятиями произносили его имя.

-- «Голод слова Господня», -- повторила королева. – Как это может быть, господин аббат? Я даже вообразить не могу. Разве что духовные книги исчезнут?

-- Такого никогда не случится, -- твердо заверил он ее.

-- Мы не думали об этом раньше, -- печально заметила Мария Антуанетта. – Помнится, когда я была малышкой, вы были добрее других воспитателей и не бранили меня за шалости. Вы знали, что я не очень люблю учиться...

-- Ваше величество любило развлекаться, петь и танцевать, да. Я шел навстречу этому...

-- Может быть, вам надо было бы более строгим. Я бы быстрее поняла, что жизнь – это не путь развлечений, усыпанный розами. В ней столько страдания. Столько слез.

Вермон не нашелся, что ответить. Наклонившись к нему, королева вполголоса спросила, не хочет ли он на время удалиться от двора. Дескать, пока все не уляжется, ему было бы полезно побыть вдали от Парижа.

-- Я похлопочу за вас у августинцев Валансьенна. В свое время я много жертвовала им, они согласятся вас приютить. И хотя мне будет грустно от вашего отсутствия, я буду утешена тем, что вы в безопасности. Видит Бог, я никогда не думала, что произнесу такие слова...

Вермон горячо благодарил и соглашался. Теперь ему уже не хотелось версальского блеска и придворных интриг, он был согласен на безопасную монастырскую келью далеко в Пикардии. Я с досадой отвернулась, неприятно пораженная этой сценой. Его поведение так не вязалось с моим представлением о том, как должен вести себя священник! Аббат Баррюэль, духовник моего отца, был человеком совсем другого склада. Я была уверена, что он не оставил бы свою духовную дочь в час опасности. Но Вермон был из разряда обычных ныне прелатов, тех, что искали доходных мест, обзаводились любовницами, а в Писание заглядывали куда реже, чем в книжонки графа де Мирабо. Да, в Бога нынче не верил почти никто.

-- К вам посетитель, мадам, -- тихо сообщила мне служанка, когда я, незаметно выскользнув из беседки, оставила королеву наедине с Вермоном. – Господин де Вильер.

Это имя заставило меня вздрогнуть. Два месяца! Да, почти два месяца минуло с нашей встречи в Эй-де-Беф, приемной короля, но блестящий капитан де Вильер так и не нашел времени нанести мне визит, несмотря на всю страсть, которой пылал ко мне в минувшую зиму. В мае, когда дофин был жив и когда у меня еще оставалось время думать о личной жизни, я очень досадовала по этому поводу. Да что там говорить – я была оскорблена! Мы не виделись остаток зимы и почти всю весну, потому что Франсуа был в море. И вот теперь на пороге стоял июль, а мы так и не свиделись. Главным образом – потому что капитан не подавал о себе никаких вестей. Он даже не писал мне!

Конечно, можно было бы тешить себя иллюзиями об его необыкновенной занятости: Франсуа был депутатом Генеральных штатов, как говорили, приятелем самого Мирабо, а уж Мирабо с приятелями нынче не занимался ничем, кроме политики. Однако... не жил же Франсуа монахом? Житейский смысл подсказывал, что ему было с кем утешиться: и на корабле, и сейчас, в Версале. Может быть, эта утешительница и не вызывала в нем того пыла, что я когда-то, но, поскольку она была под рукой, он довольствовался и этим, отставив меня на второй план!

Эта мысль в который раз заставила меня вскипеть. Я уж было повернулась, чтобы возвратиться к королеве; капитан недостоин разговора со мной! Однако его фигура уже показалась из-за поворота аллеи и, будто предвидя мой маневр, он издалека приветствовал меня, галантно снимая высокую шляпу:

-- Мадам д’Энен! Приветствую вас! Я к вам по просьбе вашего супруга.

При этой сцене присутствовала служанка, и хотя слова, которые он произнес, наверняка не имели ничего общего с правдой, убегать стало как-то неприлично. В свое время я и так достаточно скомпрометировала себя, появляясь с капитаном то у Месмера, то в «Комедии Франсэз». Прислуга в Марли, конечно, ни сном ни духом о том не знала, так не стоит и сейчас давать ей пищу для сплетен нелепым бегством от человека, который утверждает, что принес вести от моего мужа

-- Почему вы не подождали во внутреннем дворе? – проговорила я почти сквозь зубы, когда он приблизился, а служанка удалилась. – Я занята, господин капитан. Сопровождаю королеву на прогулке...

-- Я не люблю дожидаться. Уж вам-то должно быть об этом известно, Сюз!

Если он думал, что это слово всколыхнет во мне бурю чувств, то он ошибся. Это лето изменило меня. Находясь рядом с королевой и пережив с ней ее горе, я чувствовала, что повзрослела. Не то чтобы мужчины вовсе не интересовали меня, нет, но я сейчас хотела чего-то более значимого, чем просто постель и любовные схватки, похожие на случки.

-- Поэтому вы предпочли, чтобы дожидалась я, -- констатировала я слегка насмешливо.

-- Женщине ожидание куда более к лицу. Пример тому – Пенелопа. Разве нет?

-- И вы явились, как Одиссей, разогнать всех женихов? – спросила я, саркастически прищурившись.

-- Дьявольщина, они уже появились? Впрочем, я даже не сомневался. И вы не сомневайтесь: они будут разогнаны. Может, я не буду так жесток, как Одиссей, но от них возле вас и следа не останется, будьте спокойны.

Женщина с обложки. Красавица англичанка

При оформлении одного из изданий моей книги "Хозяйка розового замка" был использован портрет леди Мэри Грэм -- английской аристократки необыкновенной красоты, умершей на Лазурном берегу Франции в самый разгар революции. 

Это знаменитая работа Томаса Гейнсборо. Свадебный портрет девушки, прямо-таки светящейся белой кожей и шелковым туалетом на фоне надвигающейся грозы. Ее судьба сложилась трагически. Леди Мэри Грэм умерла, а ее безутешный супруг, коему с самого начала не нравился мрачный, предвещающий беду фон картины, велел спрятать ее подальше от глаз. В течение полувека гениальная картина валялась на чердаке и была найдена совершенно случайно. 

Миссис Грэм (в девичестве Мэри Кэткарт, 1757−1792) была известной красавицей, и долю очарования ей добавляло то, что она росла в России, где ее отец барон Кэткэрт был послом в царствование Екатерины Великой (до 1772, по возвращении из России барон был избран ректором университета в Глазго). Неудивительно, что муж был влюблен в нее без ума. Говорят, что однажды он проскакал 90 миль под ливнем до ее поместья, чтобы привезти ей ожерелье, которое она захотела надеть на бал в Эдинбурге в эту ночь. 


Ее муж — шотландский аристократ, политик, генерал Томас Грэм, I барон Линдох (1748−1843), который получил блестящее домашнее образование (один из его учителей — Джеймс Макферсон, коллекционер и автор поэм Оссиана), затем он учился в Оксфорде. По окончании учебы Томас отправился на континент, где овладел французским, испанским, немецким. Получив в наследство большое поместье в Шотландии, он оставил службу и превратился в землевладельца (но после смерти жены вернулся в армию). Он не просто сдавал свои земли в аренду, он поощрял развитие животноводства, улучшение пород лошадей, овец, крупного рогатого скота, культивирование картофеля и репы (картофель до него рассматривался только как садовое растение). 

Он женился на Мэри в 1774. Когда ее здоровье начало ухудшаться — неизвестно, но весной 1792 муж по рекомендации врача повез ее на юг Франции. Она умерла в Йере (Лазурный берег) 26 июня 1792. Ей было всего 35 лет. Он нанял баржу, чтобы доставить ее тело в Бордо, а оттуда — в Англию. Но в Тулузе несколько французских солдат открыли гроб и повредили тело. Он закрыл гроб, доставил его в поместье и захоронил в гробнице, которую соорудил на погосте Метвена — большой шотландской деревни (через 50 лет его похоронили в той же гробнице). 


Страдания Томаса были настолько сильны, что он велел не только закрыть белой тканью картину, но и спустя короткое время отдал ее своей сестре. Он говорил, что если он посмотрит на портрет, у него разорвется сердце. Позднее этот портрет был передан Национальной галерее Шотландии с условием, что он никогда не покинет Шотландию. 

18 лет после смерти жены Томас Грэм вел сельский образ жизни, изредка наезжая в Лондон и Эдинбург. Он оставался человеком военным, что проявилось в один из его визитов в Лондон. На его карету напали грабители. Двое держали лошадей, а 3-й открыл дверь со стороны его спутницы, наставил на нее пистолет и потребовал драгоценности. Томас выхватил из ножен шпагу, перепрыгнул через свою даму, бросил разбойника на землю и закричал двум другим, что если они шевельнутся, он проткнет их подельника. Двое бежали, 3-го арестовала полиция.


Полная версия публикации ЗДЕСЬ

Поездка в Бютар (отрывок из книги К чужому берегу)

Коляску для поездки в Бютар подали к двум часам дня. Это был четырехместный легкий, похожий на подвешенную корзину, шарабан генеральши, в котором, впрочем, занятыми оказались лишь три места: их заняли Жозефина со своей темнокожей служанкой Сезарией и я. Бонапарт собирался ехать в Бютар верхом, взяв с собой лишь секретаря Бурьена и вооружившись, кажется, лишь хлыстом. Заметив это и вспомнив разговоры о том, что первого консула могут «похитить» из окрестностей Мальмезона некие недруги, я негромко спросила, достаточно ли безопасной будет наша поездка.

Генерал обжег меня взглядом:

-- Мне нечего бояться. Лучше всего меня охраняет преданность французов. Они полны благодарности и готовы сплотиться вокруг меня. Разве вы этого еще не заметили?

-- Заметила, генерал. Кажется, вы даже упразднили министерство полиции.

-- Вот именно! К вашему сведению, мадам, когда я отправлюсь на итальянский фронт, в Париже останется только немногим больше двух тысяч гвардейцев для охраны. А Лондон – знаете, сколько человек охраняет Лондон?

Я была вынуждена признаться, что не знаю этого.

-- Лондон стерегут четырнадцать с половиной тысяч стражей! О—ля-ля, горячо же англичане любят свое правительство!

-- Англичане уже досыта наелись кабинетом Питта[1], -- добавил Бурьен. – Этот негодяй восемнадцать лет пьет кровь всей Европы. А во Французской республике правительство молодое и прославленное, его есть за что любить без всякого принуждения.

Эта короткая назидательная речь отбила у меня всякое желание продолжать спор, тем более, что беспокоиться за безопасность Бонапарта никак не входило в мои обязанности. Да и зачем спорить, если Жану вот-вот могут вернуть земли? Лучше помалкивать, чтоб не спугнуть удачу. Беседа с графом де Лораге возродила у меня в душе погасшие было надежды.

Жозефина тоже не собиралась вмешиваться во все эти разговоры. Невыспавшаяся, больная, подурневшая от мигрени, она куталась в шаль и всем своим видом выражала раздражение. Поездка явно казалась ей пыткой.

-- Когда мы уже отправимся, Бонапарт? Чем скорее поедем, тем скорее вернемся, разве не так? – спросила она, не скрывая недовольства. Ее сейчас не тревожила даже ревность, она позабыла о неприязни, которую ко мне испытывала, и хотела лишь одного – побыстрее отбыть навязанную ей повинность.

-- Куда ты спешишь, Жозефина? Разве не прекрасный сегодня день? Наслаждайся прогулкой, наша дорога лежит через самый лучший в мире лес!

Жозефина со стоном откинулась на подушки и, кусая губы, спрятала лицо в складках шали. Негритянка подала ей флакон с нюхательной солью. «Уж мог бы оставить жену дома, -- подумала я, невольно проникаясь сочувствием к старой знакомой. – Странный у них брак. Он не хочет ни в чем уступить ей!»

Действительно, намерения Бонапарта совершенно не совпадали с желаниями жены. Как я знала, он давно считал размеры Мальмезона не соответствующими его высокому положению и даже завидовал своему брату Жозефу, в имении которого Морфонтен можно было скакать верхом и охотиться. Однако никто из соседей не спешил продавать генералу свои наделы. Устав вести переговоры с мадемуазель Жюльен, богатой старой девой, чьи земли соседствовали с Мальмезоном, он несколько месяцев назад приобрел лес Бютар с павильоном, в котором можно было назначать сборы перед охотой. Сама охота была назначена на утро воскресенья, в тот же день генерал собирался устроить в павильоне обед.

Это было первое в его жизни такое мероприятие, и я видела, что он предвкушает его с восторгом и нетерпением провинциального дворянина, внезапно приглашенного ко двору. Мое участие в этой слегка нелепой кутерьме, как я понимала, являлось обязательным... Я смирилась с этим, но собиралась уехать в Париж сразу после охоты, хотя первый консул об этом еще не знал.

Майский лес, конечно, был очарователен. В воздухе витал смолистый запах нежной листвы, едва уловимые ароматы первых цветов. Звучал несмолкаемый птичий гомон: пели зяблики, слышался пересвист дроздов. Солнце заливало зеленую чащу, его свет распадался на миллионы лучей, которые плясали по листьям, по земле, по нашим лицам, -- казалось, мы ехали под грандиозным светящимся зеленым куполом. Среди цветочных ковров Бютара особо выделялись своей прелестью светло-пурпурные соцветия хохлаток. Тонко благоухала медуница – цветок-медонос, цветок-волшебник, день ото дня меняющий цвет: сегодня она была пурпурная, но еще со своего итальянского детства я знала, что завтра она может стать густо-фиолетовой, а позже, когда пчелы выпьют ее сладость, -- голубой и синей. Здесь произрастали тысячи медуниц; все лужайки и ложбины леса были покрыты пурпурными зарослями.

Я любила цветы, и была искренне захвачена очарованием Бютара.

-- Вы купили очень хороший лес, генерал! Прелестное место!

Бонапарт, скакавший чуть впереди, придержал коня:

-- Благодарю, мадам. Ожидаю услышать ваше мнение и касательно павильона!

Было видно, что моя похвала понравилась ему. Вид он имел гордый и молодцеватый. Считалось, что верховая езда не относится к числу умений первого консула, но нынче он выглядел в седле очень уверенно, даже лучше, чем на смотрах в Тюильри.

Это было тем более заметно, что дорога к охотничьему павильону становилась все хуже. Вернее сказать, после получаса езды дорога превратилась в тропу, по которой мало кто ездил, и наш шарабан то и дело подскакивал на камнях. Каждая встряска вызывала у Жозефины тихий стон. Я начала понимать, чем руководствовалась генеральша, когда всячески откладывала свое знакомство с новой собственностью.

-- Жозефина, полно тебе, полно! Никогда не поверю, что ты до такой степени больна. И разве свежий воздух не лучшее лекарство от всех болезней?

На эту реплику супруга генерала ничего не ответила, только очередная жалобная гримаса появилась на ее лице.

-- От мигрени лучшее лекарство – сон, -- возразила я.

Бонапарт, посуровев, сдвинул брови.

-- Разве вы лекарь, мадам? Или вы знаете об этом больше меня? Если я сказал, что свежий воздух Жозефине полезен, так тому и быть!

Хлестнув лошадь, он унесся вперед, к Бурьену, и продолжил разговор о Бютаре уже с ним, восхищаясь своим лесом и абсолютно всем вокруг. Игривый, галопирующий туда-сюда, эгоистичный, он как никогда нынче напоминал самовлюбленного школьника во время каникул.

Спустя несколько минут дорога повернула влево и резко оборвалась на берегу ручья. Берег этот был крутой и обрывистый, и я даже привстала с места, пытаясь разглядеть, где нам предстояло ехать. Жозефина, впрочем, быстрее меня смекнула, что к чему, и испустила громкий вопль.

-- Боже мой! Разве там можно проехать, Клод?

Кучер покачал головой.

-- Я думаю, ехать здесь довольно опасно.

-- И я так думаю, -- со всей решительностью подхватила мадам Бонапарт. – Давайте-давайте, сворачивайте! Дороги нет. Скажите первому консулу, что я возвращаюсь домой, если он не знает другого пути.

Я была согласна с ней. Клод развернул коляску. Но не успели мы проехать и десятка туазов, как Бонапарт нагнал нас, гневный и побледневший.

-- Что это значит?! – вскричал он почти в бешенстве.

Я видела, как мертвенная бледность поползла по лицу Жозефины.

-- Что значит этот новый каприз?! Кто позволил? Воротись немедля!..

У генерала тряслись губы, лицо имело надменное и одновременно яростное выражение, как у какого-нибудь восточного деспота, воле которого кто-то помел противиться. Жозефина затрепетала всем телом.

-- Это невозможно, Бонапарт! Уж не хочешь ли ты, чтоб я убилась?

-- Глупости! Несусветный вздор! Раз и навсегда приказываю тебе молчать в таких случаях!

Он ткнул кучера хлыстом и снова поскакал вперед, к обрыву. Клод, бросив ошарашенный взор на хозяйку, повел трясущийся на ухабах шарабан за ним следом. Первый консул, хлестнув свою лошадь, легко перенесся на другой берег ручья и с выразительным видом повернулся к нам: дескать, если я преодолел эту преграду, то и вы преодолеете!

-- Это очень легко, мошенник! – крикнул он Клоду. – Пусти хорошенько вперед, потом отдай, и переедешь!

Гортанный всхлип вырвался из груди Жозефины. А спустя секунду она закричала так пронзительно, что голос ее заполнил весь лес, а у меня зазвенело в ушах.

-- Я ни за что не останусь в коляске! Ни за что! Пустите меня!.. Наполеон!..

-- Молчи, сумасшедшая!

-- Я умоляю тебя! Позволь мне выйти! Там же обрыв!

Она билась в истерике, цепляясь то за дверцу шарабана, то за свою служанку Сезарию.

-- Какой обрыв, глупая гусыня? Прекрати ребячество. Вы переедете этот ручей в коляске, потому что я так велю!

Страдания и крики жены не смягчили его ни капли. Напротив, мне показалось, он только раззадорился, слушая ее вопли. Лицо генерала стало красным. С грязной бранью он набросился на нашего кучера:

-- Ты что стоишь, каналья? Разве ты не слышал меня?!

Я с ужасом поняла, что он сжимает в руках хлыст и вот-вот пустит его в ход – то ли против кучера, то ли против супруги. Он готов был исполосовать до полусмерти каждого, кто ему сопротивляется! Меня поразили и это его неистовство, доходящее до жестокости, и нелепость повода, который вызвал такую бурю чувств: собственно, на что ему сдался этот ручей? Удар при переезде будет немалой силы, шарабан может опрокинуться вместе с нами, мы явно можем разбить себе головы – и ради чего все эти страсти? Или он мстит Жозефине за что-то, что мне не ведомо?

Во всяком случае, они оба напоминали мне сейчас двух умалишенных, и я решила, что мне пора позаботиться о себе. У меня в голове промелькнули воспоминания о детях (в отличие от этой странной четы, я их имела много!), и я резким возгласом остановила кучера, уже готового повиноваться приказам первого консула.

-- Стойте! Стойте, говорю вам! И немедленно выкатите подножку. Я хочу выйти… и я выйду!

Несмотря на мой безапелляционный тон, Клод не спешил слушаться. Я решила не испытывать судьбу и, рванув дверцу, без его помощи спрыгнула на землю. Жозефина с красными от слез глазами следила на мной и при желании могла бы сделать то же самое. Кажется, она почти решилась на это, но бешеный взгляд супруга пригвоздил ее к месту, и генеральша снова заплакала, теперь уже тише, в отчаянии прижимая руки к груди.

Я подобрала юбку и повернулась к первому консулу.

-- Я отвечаю не только за свою жизнь, генерал. У меня есть дети. Мне не пристало подвергать себя случайности. Вы, наверное, не хотите, чтобы пятеро малышей потеряли мать?

-- Я! – повторил он. Я боялась взрыва ярости с его стороны, но он не выразил даже гнева. Спешившись, он перешел ручей вброд и взял меня за руку. – Вы совершенно правы. Я помогу вам пройти по камням.

Лицо его казалось добрым и даже благосклонным. Эти перепады настроения так пугали меня, что я поначалу и не подумала вступиться за бедняжку Жозефину, которая без всякой надежды на пощаду рыдала в коляске. Ошеломленная всей этой безобразной сценой, я бездумно ступала по камням, машинально пытаясь не замочить ноги и придерживая подол платья. Но генерал так услужливо поддерживал меня, что я решилась заговорить:

-- Почему же вы не думаете о супруге? Ведь она… может быть беременна? И если это так, разве ей не повредит удар?

Он остановился как вкопанный, будто не сразу понял, что именно я сказала, а потом разразился таким искренним и таким громким смехом, что у меня кровь отхлынула от лица. Откуда такое веселье?  Что не так я сказала? И когда он закончит уже потешаться над своей женой у всех на глазах, ведь все это выглядит просто отвратительно?

Резко прервав свой неуместный хохот, он обернулся к кучеру и скомандовал, упиваясь своей властью над всеми окружающими:

-- Закройте дверцу, и пусть коляска едет!

Бурьен тоже спешился и торопливо предложил мне руку. Как во сне, я перешла ручей, оставляя за собой стенания Жозефины. Она плакала, будто готовясь к смерти, и умоляла кучера подождать еще хотя бы минуту, точно как приговоренный преступник просит отсрочки. Это был сущий кошмар. Мне следовало радоваться хотя бы тому, что я спасена… но вместо этого мне не давала покоя мысль: как меня угораздило оказаться в подобной ситуации? Зачем это мне? Что общего у меня с этими безумцами?

Я порывисто повернулась к первому консулу:

-- Послушайте! Это ни на что не похоже. Я даже могу сказать… что никогда подобного не видела! Что вы творите?

-- Настаиваю на своем! – резко ответил он с дьявольским блеском в глазах.

-- Заклинаю вас, позвольте вашей жене выйти. Вы же не злы по натуре? Ваша мать, по крайней мере, описывала вас добрым?..

Я и сама почувствовала, что эти мои надежды на его доброту, которой, может быть, и вовсе не существует, выглядят жалко. Генерал глянул на меня с сардонической усмешкой.

-- Моя мать, -- веско произнес он, -- должна была сказать вам, что я детства не терплю никаких возражений. Никаких! И ни от кого! Помните об этом всегда… И не думайте, что с возрастом я стал мягче!

Меня уже начала душить злость. «Да кто ты такой? – мысленно закричала я. – Кто ты такой, черт возьми, что все должны помнить о твоем крутом нраве? Что хорошего ты сделал в жизни, недоросток?!» Я сдержалась, конечно, собираясь как-то по-иному выстроить разговор. Но не успела.

Обернувшись, генерал увидел, что коляска все еще не тронулась с места. И будто сумасшествие обуяло его в эту минуту. С глухим рыком он ринулся к другому берегу, в мгновение ока перескочил через ручей и ударил кучера по плечу рукоятью хлыста – да-да, не легонько ткнул, а ударил наотмашь!

-- Пошел вперед, каналья!

Лошади всхрапнули. Коляска дернулась и, со страшным треском в две секунды перелетев через ручей, ударилась о другой берег и остановилась покачиваясь. Треск был такой силы, что я судорожно зажала себе рот рукой, чтобы остановить крик ужаса: я имела все основания полагать, что Жозефина и Сезария погибли. По крайней мере, я видела, что одна из рессор лопнула, ось выскочила из паза, а маленький кузов основательно накренился.

Потом из коляски послышался громкий плач, и у меня отлегло от сердца: стало быть, Жозефина жива! Слава Богу, мне не довелось присутствовать хотя бы при ее убийстве. Я перевела дыхание и поспешила к экипажу. Сезария уже помогала генеральше сойти на землю. Жозефина сильно ударилась щекой, лицо ее было все в синяках, и теперь она , безудержно рыдая, заворачивалась в шаль по самые брови. Она помнила, наверное, что выглядит сейчас некрасиво, и ужасно боялась, что ее муж отметит это вслух.

Бонапарт наблюдал все это издали, с какой-то непонятной усмешкой, потом дал распоряжение Бурьену позаботиться о нашей коляске и ускакал в чащу по направлению к павильону – очевидно, недавнее происшествие ничуть не отравило ему поездку.

 

 

Мы добрались до Бютара спустя два часа, когда Бурьену удалось заменить нам экипаж, а Сезарии – отпоить свою госпожу водой и слегка успокоить. Мне эти два часа показались адскими. Я тысячу раз проклинала себя за это, что по тщеславию и из меркантильных соображений приняла приглашение погостить в Мальмезоне. Здесь живет семейка идиотов! Я пошла у них на поводу, и мне довелось не только стать свидетельницей множества нелицеприятных сцен, но еще и коротать время до вечера в лесу, который теперь вовсе не казался мне привлекательным. Какое мне дело до их земельных владений? Какого черта я разыгрываю любезность перед людьми, которые вызывают у меня оторопь?

«Он так неистов, что присутствие Жозефины в доме – вовсе не такая уж гарантия моей безопасности. Этот безумец способен домогаться меня в открытую даже под боком у жены, в этом нет никакого сомнения!»

Эта мысль впервые посетила меня и изрядно испугала. После сегодняшнего происшествия страх, который я испытывала перед Бонапарту, смешался в моей душе со стойким отвращением. Человек, так открыто издевавшийся над слабой и беззащитной Жозефиной, не мог выглядеть в моих глазах не то что мужчиной, но и вообще нормальным существом. Ему нельзя доверить не то что страну, но даже одно-единственное семейство! Он не способен совладать со своими вспышками ярости, а в его характере нет ничего, что роднило бы его с привычками великодушных и мудрых правителей. Это сплошной комок честолюбивых амбиций и нервных импульсов. Я готова была признать, что Бонапарта ведет какая-то неведомая звезда, но полагала, что мне лично надобно держаться от таких звезд подальше!

Едва мы подъехали и сошли на землю возле павильона в Бютаре, генерал схватил супругу за руку и увлек далеко в лес, что-то яростно ей вычитывая. Было слышно, как она горестно упрекает его, причем не только за сегодняшнюю выходку, но и за множество других проступков. Это злило его еще больше.

-- Ты сумасшедшая! – кричал он ей. – Более того, злая сумасшедшая! Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу твою безумную ревность. И я тебе говорил уже: я – не обычный человек, меня нельзя судить обычнами мерками морали…

-- Наполеон, как ты жесток!

-- Полно, говорю тебе! Поцелуй меня и молчи. Ты безобразна, когда плачешь… Сколько раз повторять тебе это?..

«Это никогда не кончится, -- подумала я. – Они постоянно будут делать меня свидетелем своих склок… Просто невыносимо! Он-то просто грубый солдафон, но она, изящная женщина, -- неужели она не понимает, что это непристойно?!» Больше всего на свете я жалела в тот миг, что поблизости нет моих лошадей…  впрочем, я уехала бы из этого места даже на муле.

Вернувшись после розговора с женой, Бонапарт, несколько встрепанный, провел беглый осмотр своего охотничьего павильона.

-- Хорошее место! – размышлял он вслух. – Здесь будет пункт сбора утром в воскресенье. А потом, после охоты, мы устроим здесь славный обед. Да и завтрак можно запланировать здесь, почему нет?

Генерал изо всех сил старался вести себя так, будто ровным счетом ничего не произошло. Я отвернулась, не в силах поддерживать подобную светскую беседу.

В Мальмезон мы дотащились, когда уже смеркалось. Не было и речи о том, чтобы затевать сегодня званый ужин. Было понятно, что генерал с генеральшей поужинают в очень узком кругу, включающем лишь Гортензию да еще, может быть, какую-то компаньонку мадам Бонапарт. Я, конечно, была только рада этому: после всего увиденного спокойно скоротать вечер у себя в комнатах, глядя на притихший ночной парк, казалось мне счастьем, пусть даже ужин мне принесут холодный или вообще придется перекусить всухомятку. Выскользнув из шарабана, я хотела как можно незаметнее пройти к себе, но голос Жозефины остановил меня.

-- А вы-таки увлеклись романом мадам Жанлис! – обратилась она ко мне с нескрываемой обидой.

Это была, пожалуй, первая ее реплика, адресованная мне за все время этой нелепой прогулки. Генеральша глядела на меня обвинительно, лицо ее от долгого плача и синяков стало опухшим и, честно говоря, почти безобразным. В этом Бонапарт был прав... Чуть помедлив, я спросила:

-- О чем идет речь, сударыня?

-- Вы берете пример с мадемуазель де Лавальер... ведь это о ней роман, не так ли?

-- Не понимаю вообще, о чем вы говорите!

-- Ах, не понимаете! – вскричала она со слезами. – Вам было позволено выйти из коляски... любезно позволено... откуда эта любезность, хотела бы я знать?!

Я возмутилась до глубины души.

-- Из коляски я вышла сама, Жозефина! И ни один человек на свете не принудил бы меня покориться в той ситуации. Не знаю, что принуждает вас!..

-- Что принуждает? Разве вы не знаете, каковы бывают мужчины? Это мой супруг и...

-- Это ваш супруг! – прервала я ее, находя всю эту беседу невыносимой. – Слушайтесь его, коль скоро у вас в семье такие порядки. Мой супруг, благодарение Богу, не заставляет меня совершать цирковые прыжки через обрыв!

Я круто повернулась и быстро зашагала к крыльцу. Мне уже ясно было, какую жалкую роль играет Жозефина при Бонапарте, и я решила избавить себя от необходимости быть излишне вежливой[2].

 

 

 



[1] Уильям Питт – многолетний британский премьер-министр.

[2] События, изложенные в этой главе, не выдуманы автором, а взяты из «Мемуаров» герцогини д’Абрантес. Таким образом, эпизод с коляской в Бютаре имеет документальную основу.

Пасхальная акция

ПАСХАЛЬНАЯ АКЦИЯ:

СКИДКА 20 ПРОЦЕНТОВ НА КНИГУ "К ЧУЖОМУ БЕРЕГУ"

С 7 ПО 15 АПРЕЛЯ 2018 ГОДА

Отрывок из книги можно прочитать здесь

Сюзанна купает Жанно

В одной из групп VK, посвященной сериалу о Сюзанне, пользователь 

Группу можно посмотреть здесь 

Как погибала традиционная Франция. Этапы

Тяжкий крест полковника де ля Рока

Париж. Шестое февраля 1934 года.

Улицы полны народом.  Полиция с трудом справляется с напором громадных толп, направляющихся к Площади Конкорд, где располагается Национальная Ассамблея.
Военизированные отряды жгут газетные киоски, гражданские стаскивают с лошадей полицейских, бритвами, прикрепленными к веткам и палкам, зонтам, подрезают сухожилья  коней. Организованные силы «Французского действия» — «камелоты» — в два счета сносят полицейских и останавливаются лишь на мосту, отделяющем Конкорд от остального Парижа.

Manifestation du 6 février 1934 sur la place de la Concorde à Paris

Градус противостояние нарастает. Полиция открывает огонь на поражение по толпе — гибнут люди, массы протестующих постепенно редеют, но на общем настроении это никак не сказывается.

Третья республика повисла на волоске. Ещё чуть-чуть — и мятежники «правых лиг» возьмут штурмом и Национальное Собрание,  и Дворец Президента, и все остальные важные пункты французской столицы.

Но Бурбонский дворец крепко стоит. Попытка поджечь на улице Руаяль здание Морского министерства проваливается, полиция грамотно оттесняет мятежников.

Отряды, собравшиеся возле правого входа Бурбонского дворца, не двигались с места. Возглавлявший их человек аристократической внешности, высокий, стройный, с выправкой кадрового военного, успокаивал соратников, и никуда не торопился.

Полковник Франсуа де ля Рок

Беспорядки постепенно сходят на нет. Полиция и силы безопасности рассеивают митингующих, выделяют и арестовывают активных и зачинщиков, а собравшиеся у входа члены «Огненных крестов» так и не двигаются с места.

Отступают «камелоты» Шарля Морраса. Проходя мимо решеток, за которыми стоят люди де ля Рока, они не сдерживают эмоций:

«Де ля Рок — предатель!»

«Повесить де ля Рока!»

«Огненные кресты  предали Францию!»

Де ля Рок спокоен. Он выполнил свой долг до конца, удержав Францию над обрывом. Но если бы полковник  мог только  представить, что будет дальше….

Анне Мари Жан Франсуа де ля Рокде Северак,  родился в коммуне Лорьяк, что на западе Франции.  Место, стоит отметить, достаточно красивое и живописное — побережье Бискайского залива, широкие просторы, порт, романтика морских путешествий.

Герб

Герб коммуны Лорьян

Отец мальчика долгое время прослужил на Ближнем Востоке и в конце своей карьеры возглавил артиллерийское управление в Военно-морском министерстве. Принадлежность к аристократическому роду предопределила судьбу Франсуа де Ля Рокка едва достигнув двадцати лет, он стал военным. Единственным недостатком курсанта Специальной военной школы был рост — всего 169 сантиметров. Поэтому де Ля Рокк попал на службу в кавалерию. Ему предрекали блестящую карьеру. Однако всем на удивление Франсуа добился назначения в отдаленный гарнизон в Алжире, Находясь здесь на границе французской колониальной империи, в постоянной опасности и в окружении враждебных берберских племен, он проявил себя с наилучшей стороны и стремительно продвигался по службе.

Сам род де ля Роков весьма богат и древен. Предки славного полковника верой и правдой служили Франциску Первому, одному из самых неоднозначных французских королей.

Франциск I

Покровитель Ренессанса, любитель римского права, роскоши и бесконечных войн, Франциск поднимал престиж своего трона, а заодно — и Франции. Род де ля Роков пришелся к месту, выслужив отвагой и верностью титулы, земли, и богатство.

Однако, вернемся к Франсуа.  Как и положено воспитанному в военно-аристократическом духе юноше, он идет по стопам отца, верно и непреклонно.

В 1913 году де ля Рокк перешел в военную разведку, в непосредственное подчинение генерал-губернатору Марокко, В Первую мировую офицер воевал на континенте, был неоднократно ранен и награжден, в том числе орденом Почетного легиона — за проявленное мужество и героизм. К концу войны де ля Рок являлся сотрудником французской секции Высшего военного межсоюзнического совета и курировал действия армий стран Антанты на территории от Прибалтики до Румынии, затем курировал Балканы и Малую Азию.

В конце 1919 года де ля Рок представил на рассмотрение Военного союзного совета записку, касающуюся Польши, где, в частности, говорилось о необходимости военно-технической поддержки этой страны как форпоста держав Антанты, способного сдержать возможную экспансию Германии и Советской России. Будущий лидер французских экстремистов был убежден в том, что Советы являются потенциальным союзником Германии, всегда воевавшей с его страной. Поэтому он во время советско-польской войны 1920-1921 годов с воодушевлением отправился модернизировать польскую армию, а попутно и координировать контрразведывательную работу поляков и французов. Вскоре де ля Рок вышел в отставку в звании подполковника и устроился на работу в Генеральном электрическом тресте

Однако появление отставного кавалериста на французской политической авансцене не было случайным. Еще находясь на военной службе, он занимал довольно активную гражданскую позицию, часто публиковался в различных газетах и журналах, помещая статьи, касающиеся в той или иной степени армейской жизни, а то и общественного устройства. В частности, де Ля Рокк писал, что слово«демократия» его всегда изумляло, ибо правительство, управляющее от имени народа и формируемое в ходе волеизъявления каждого гражданина, которое не несет при этом никакой ответственности за содеянное, кажется ему опасным. По мнению будущего лидера «Огненных крестов», у власти должны стоять образованные люди, способные отвечать за свои поступки. А основой общественных отношений должна стать идея беззаветного служения каждого гражданина обществу. В зрелые годы де ля Рок будет проповедовать  необходимость укрепления порядка и усиления исполнительной власти.

Отгремели пушки, и своё крепко слово вновь получили музы. После заключения Версальского мира Франция ликовала — старый враг повержен, Германия более не страшна! Но самый страшный враг принялся терзать Третью республику изнутри.

Коррупция. Декадентство. Разврат и утрата христианской морали — такая утрата, которую трудно представить даже сегодня.

Миллионы фронтовиков возвращаются в свои дома. А дома — грязь, моральное убожество, жирные лица «бойцов тыла», наживших миллиарды на крови и боли.

Третья республика медленно, но уверенно превращается в проститутку, обогащающую узкий круг «сутенеров» — политиканов, банкиров, финансистов.  Казну Франции эти люди воспринимают как свой личный кошелек — сколько пожелали, столько и взяли.  Скандал, один отвратительней другого,  выплескивались на страницы газет.

В отличие от своих бывших солдат, Франуса де ля Рок вернулся не в холодную квартиру или старый дом, а в родовое поместье.  Но он аристократ, а не тыловой боров, он не слеп —  и  хорошо видит далеко за пределы родного поместья.

Да, Франция не Германия — та горит в огне сепаратизма, гиперинфляции, нищеты и унижения. И не Россия, над которой поднялось красное знамя. Но гром победы обманчив —  гады, малые и крупные, любят именно такую шумиху, дабы вырвать кусок по-больше…

И де ля Рок идет в политику. Он уже не капитан — успел дослужиться до полковника. Но кроме звездочек на погонах, армейская служба дала аристократу и связи, и боевых товарищей, и главное — уверенность в своих силах.

Де ля Рок в конце двадцатых — начале тридцатых.

К тому времени правый сектор французской политики уже плотно был занят «Французским действием»,  монархической радикальной организацией, созданной известным Шарлем Моррасом.

Шарль Моррас в конце двадцатых годов.

Созданная на рубеже веков — в 1900-1908 годах — «Французское действие» стало первым в истории Европы крайне правым, но при этом национальным движением. Талант Морраса, писавшего с восемнадцати лет, достаточно вовремя наложился на недовольство французов политикой Республики.

У «Действия» появились свои штурмовые отряды — «королевские газетчики», они же «камелоты» — которые участвовали в уличных драках с  левыми. Латинский квартал надолго стал «правой» территорией, где не любили ни социалистов, ни либералов, ни анархистов.

Но идеи Морраса постепенно  становились архаичными. То, что было понятно и ясно до 1914 года, после 1918 года стало глупым.  И стало ясно, что королевская власть во Франции не будет возрождена, ни под каким предлогом. «Французское действие» из боевой организации постепенно превращалось в «кузницу кадров» для остальных правых партий Франции.

И тут весьма к месту пришлись «Огненные кресты». Впрочем, де ля Рок не участвовал непосредственно в создании данного движения — первым командиром стал лейтенант Морис д Арт.

Началось всё цивильно — в 1927 году «Кресты» сформировались, как клуб бывших фронтовиков, награжденных соответствующими наградами.

Но туда пришёл де ля Рок.  Он полон действия, решимости и намерений. Чайные клубы постепенно превращаются в партийные отделения,  появляется и соответствующая идеология.

Здесь стоит понимать, что полковник де ля Рок был прежде всего, националистом, затем — национал-патриотом, а уже в последнюю очередь государственником. Он не любит немцев, и видит в нацистах лишь очередную германскую реакционную силу. Он не любит коммунистов, и осуждает их как «антинациональную силу».

Но он любит Францию. И французов.  А значит, выступает на их стороне.

Де ля Рок в окружении членов «Огненного креста»

Эмблема «Огненных крестов»

Франсуа пишет две основные книги — «Общественное служение» и «Манифест «Огненных крестов», где излагает свои взгляды на будущее Франции.

Декларируя приверженность республиканской традиции, де ля Рок, тем не менее, выступает за крепкую традиционную семью, Великую Францию, корпоративную систему в экономике и государственной системе.

«Основная наша цель это обеспечить работу трудящимся всех категорий. Национальное богатство должно быть распределено между всеми поровну» — так заявил де ля Рок в начале тридцатых.

«Труд. Семья. Отечество» — вот краткая идея «Огненных крестов».   Продажной парламентской системе противопоставляется братство фронтовиков, верой и правдой служивших Франции и её народу.

Кроме этого, де ля Рок много рассуждает о социальном равенстве, но видел истинный формат социальной справедливости в создании «общества равных стартовых возможностей», а не в леволиберальном обществе «равных возможностей для всех».

К «Крестам» примыкает Жан Мермоз, известный французский лётчик, этакий французский Нестеров, весьма популярный в тридцатые годы.

Открытка с портретом Жана Мермоза

«Кресты» заняли весьма выгодную нишу.   Широкие массы отпугивала «Аксьон францез» и порожденные нею радикально-монархические движения.  Респектабельные консервативные движения были противны своим гигантским снобизмом, и пренебрежением к вопросам жизни «маленького француза».  Фашистские движения и коммунисты вызывали явный страх, не в последнюю очередь благодаря своим погромным тактикам.

И тут пришли они — «Огненные кресты» — спокойные и уверенные в себе ветераны. Они за нацию, за семью, за Францию, уважают собственность, но не опускаются до социал-дарвинизма.  Они не копируют нацистов, как это делают остальные ультраправые группировки,  не исполняют «римское приветствие», не потчуют противников касторкой.

Симпатии рабочего класса Франции делили между собой социалисты, коммунисты и фашисты. Первые становились вторыми, вторые — третьими, а третьи, в свою очередь, становились первыми — этакий политический «урборос» Франции двадцатых — тридцатых.

Де ля Рок и его люди спокойны, как скалы. Франция превыше всего — и спорить здесь не о чем. Это привлекает средний класс, это привлекает фермеров и зажиточное крестьянство,  квалифицированных рабочих, специалистов, государственных и частных служащих.

Де ля Рок ставит дело на широкую ногу — создается ассоциация «Сыновья Огненных крестов» (для молодёжи), «Национальная группировка» и «Национальные добровольцы» — как системы допризывной подготовки и формирования «штурмовых отрядов».

Позже, появляются «Университетские группы» — сторонники де ля Рока в университетах Франции,  и Конфедерация синдикалистских профсоюзов.

В военном отношении «Огненные кресты» разделялись на несколько групп называвшихся «Наличные или штурмовые секции защиты и нападения».  Секции «Огненных крестов» были разбиты по территориям, организация распадалась на квартальные, окружные, городские и департаментские «гарнизоны». Внутри каждого «гарнизона» имелись ударные отряды — «диспо» (от слова disponible — «находящийся в готовности»). «Диспо» были вооружены, располагали автомобилями. В Париже и его окрестностях было около 10-ти бригад «диспо», по первой отмашке «диспо» могли вывести на улицы Парижа 15‒20 тысяч человек, и столько же в провинции. Всего «Боевые кресты» вместе с филиалами на момент путча 6 февраля 1934 года имели 60 тысяч человек, а после путча их численность выросла до 350 тысяч человек

Дополнительно, вокруг «Крестов» формируется целая сеть кооперативов — потребительских, промышленных, авиационных клубов, спортивных обществ и союзов. Снабжает деятельность организации известный парфюмер Франсуа Коти, чьи дела  в тридцатых шли очень и очень хорошо.

Франсуа Коти в 1930-ых

«Наполеон парфюмерии» щедро помогал французским националистам всех мастей — от умеренных до радикальных. Увы, те не оценили щедрости патрона — когда при разводе жена Коти отсудила у него львиную долю состояния, никто из бывших союзников не выступил в защиту фабриканта

В занятой нише «честного француза» де ля Рок остается сам. Для коммунистов он — фашист,  настоящие фашисты считают полковника слишком демократичным, а «патриарх»  французского национализма Моррас откровенно третирует и де ля Рока, и возглавляемое им движение.

А тучи тем временем сгущаются. В 1933 году нацисты приходят к власти в Германии.  Италия давно уже «чёрная»,  сторонники Гитлера поднимают голову в Венгрии, Югославии, Северной Европе. СССР лихорадочно вооружается, ведёт «индустриализацию», отбирающую  сотни тысяч и миллионы жизней. Тяжелая ситуация в Испании, Португалия в шаге от «Нового Государства».

А Франция погрязла в очередном скандале.

Тот, кто чуть не сгубил Третью Республику раньше времени.

Серж Александр Ставиский  родился 20 ноября 1886 года в Саперной Слободке, Киевской губернии. Его отец Эммануэль Ставиский был дантистом. В 1899 году семья переехала во Францию. И в 1910 Серж получил французский паспорт.
Первой работой Александра Ставиского была работа кассиром в театре «Фоль Мариньи». Не удивительно, что и первая афера была связана с миром искусства. Юный Александр создал со своим дедом фирму, которая будет заниматься театральным бизнесом. Они нашли кредиторов, которые дали денег. Однако почти все средства были потрачены в ресторанах, казино, и на девочек. Когда пришел срок погашать задолженность,  денег не было. Кредиторы подали в суд. Но Александр Ставиский нанял одного из самых успешных адвокатов в Париже Альберта Клемансо, брата Жоржа Клемансо, который через несколько лет станет президентом Франции. Приговор оказался не слишком тяжелым — 15 суток тюрьмы. Это очень приободрило начинающего афериста.
Далее он организовал маклерскую контору на паях с другим подельниками. Сотрудники этой финансовой конторы продавали акции и ценные бумаги закрытых и обанкротившихся предприятий. На этой афере были заработаны довольно большие деньги. И снова адвокат Клемансо выиграл процесс. Во время Первой мировой войны интендант Ставиский стал богаче на полмиллиона франков. Он продал на эту сумму бомбы Итальянскому правительству. Ставиский не только полагался на своего адвоката, но и дарил дорогие подарки женам вышестоящему начальству, давал в долг вышестоящим командованию.
После войны он начал содержать кабаре, который имел одновренно репутацию борделя. Приторговывал наркотиками и фальшивыми драгоценностями. Иногда подрабатывал профессией альфонса. Каким же образом Ставиский избегал арестов и судебных процессов?! Оказывается он был завербован в качестве агента Сюрте. Стависский наладил отношения с шефом парижской полиции Кьяппом, с шефом секретного отделения Сюрте Женераль комиссаром Баяром, также стал дружен с одним из самых влиятельных сыщиков Парижа – комиссаром Бонни.
Однако даже они не смогли уберечь Сержа Александра от нового суда, когда тот совершил слишком явную аферу. Александр переправил сумму в чеке с шести тысяч долларов на сорок шесть тысяч долларов. Для 1925 года сумма была внушительной. Банк проверил чек и установил подделку. Арест Ставиского произошел на его собственном приеме. На следующий день фото Ставиского во фраке и с наручниками на руках украсила первую полосу парижской газеты «Эксельсьер». Однако знакомые Ставиского из обоих полиций побеспокоились о нем. Процесс переносили 19 раз. А главное доказательство вины было утеряно непонятным образом. Дело закончилось ничем. Этот случай показывает, что друзья Ставиского из полиций получали от него не только подарки и поздравления, но вероятно и денежные суммы. Ставиский не только давал взятки, помогал улаживать дела, поставлял девочек полицейским, судьям, чиновникам, банкирам, но и тщательно хранил компромат на них.
Александр любил красивую жизнь имел роскошную квартиру в аристократической части Парижа, скаковую конюшню, виллу в Венсене, имел два роскошных автомобиля, любил отдыхать в Монте — Карло. Но ему пришлось прервать свою роскошную жизнь в 1926 году. Серж Александр купил ворованные ценные бумаги, которые успешно продал на Лондонской бирже. Когда маклеров поймали, они выдали Ставиского. Судья Пренс отправил его в тюрьме Санте на один год и четыре месяца. На этот раз высокопоставленные друзья ему не помогли.

Выйдя из тюрьмы, Ставиский стал называться не иначе как Серж Александр, и это был тонкий намек на якобы русские дворянские корни. Серж Александр задумал грандиозную аферу, которая стала одновременно самой громкой и последней в его карьере. Серж Александр давал шикарные приемы, которые поддерживали его репутацию человека высшего света и удачливого бизнесмена. На один такой прием летом 1929 года он пригласил директора орлеанского городского ломбарда «Креди Мюньсюпаль», месье Деброссе. «Credit Municipal» — был системой ломбардов, основанной еще Людовиком 16. В них можно было получить кредиты под умеренные проценты, а их авторите был наивысшим. Это и привлекло Сержа Александра. Ставиский предложил Деброссе стать его патрнером, тот согласился. На следующий день он же привез в ломбард 96 больших бриллианта, которые его партнер не стал тщательно проверять. У Сержа Александра был государственный сертификат, выполненный по всем правилам. Он был подписан неким месье Кошоном. Естественно бриллианты были поддельными. Был ли месье Деброссе сообщником Ставиского так и не было доказано, хотя вполне вероятно. Начальство заинтересовалось делами орлеанского филиала, куда и был направлен ревизор. Однако в самый последний момент Ставиский раздобыл 15 миллионов франков, в которые был оценены поддельные камни, и проверка не дала результатов.
Однако эта проверка не дала развернуться аферисту в полную силу, поэтому для дальнейших действий он выбрал город Байонн. Это был маленький провинциальный город на западном побережье Франции. Серж Александр предложил его мэру Гару превратить байоннский ломбард «Креди Мюньсюпаль» в мощное кредитное учреждение.

Афера состояла в следующем. Ломбарды имели право выпускать денежные бонны под заложенные ценности, которые могли быть и фальшивыми. Далее эти бонны продавались различным людям как нормальные ценные бумаги. В Байонне было большое количество испанских иммигрантов, которые сдавали драгоценности, но и Ставиский дополнял их количество фальшивками с поддельными сертификатами. Серж Александр пустил дело на широкий поток. Газеты печали статьи о надежности боннов, что увеличивало их спрос. Выпуск бонн стал делаться с явным нарушением, они уже часто не имели никакого обеспечения, даже в виде фальшивых драгоценностей. Бонны продавались по пониженным ценам, Серж Александр проводил политику лояльности к мелким вкладчикам, которым выплаты производились точно в срок, поэтому мелкие вкладчики стояли за него горой!
Аудиторы посещали местное отделение «Credit Municipal», но нарушений не находили. Теперь в друзьях у Ставиского был прокурор Республики Прессар и половина кабинета министров, практически все руководство Сюрте, и значительная часть судейского корпуса.
Катастрофа произошла зимой 1933 года. Одна из страховых компаний предъявила к оплате боннов на миллион франков. Денег у Сержа Александра не нашлось. Страховщики обратились в финансовые органы, и тут обнаружилось, что боннов с номерами, которые были предъявлены к оплате просто не существовало.

И тут месье Ставиского сдал его компаньон. В кабинет следственного судьи явился директор «Креди Мюньсюпаль» Тессье и заявил: «Арестуйте меня, я мошенник». Им под протокол были даны показания, согласно которым, в «Креди Мюньсюпаль» осуществлялось мошенничество. Он то и рассказал про фальшивые драгоценности и бонны. После этого начались аресты. Арестовали Деброссе, мэр Гара, клерков компании, хранителя сейфов, но сам Серж Александр скрылся. В бегах его сопровождали уголовник Анри Вуа и его бывшая любовница Люсьет Альбера. Они бегут в Швейцарию в Шамани. Но тут Ставиский совершает роковую ошибку, он — прожженный мошенник, доверяется месье Валиберу, который благодаря его деньгам и связям попадает в кабинет министров. Он отправляет ему сообщение о своем местонахождении. Таким образом, кабинет министров и люди из Сюрте узнали, что Серж Александр скрывается на вилле «Вьё». Учитывая огромное количество компромата, который скрывал Ставиский на политиков, членов спецслужб, полицейских, судей и т.д., дальнейшее выглядело логичным. В январе 1934 года полиция внезапно появилась на вилле. Официальная версия появления полицейских была поиск рецидивиста Анри Вуа. Его подпись была обнаружена в документах аренды виллы. Примечательно, что Анри Вуа был агентом полиции Сюрте. Окружив здание, комиссар велел владельцу виллы подойти со стороны парадной двери и открыть дверь, еще двух полицейских отправил через черный ход проникнуть в дом. Далее согласно полицейскому отчету, в тот момент когда хозяин виллы открыл дверь своим ключом, и комиссар Шарпантье вошел в дом, в глубине дома раздался выстрел. Свидетель происшествия, хозяин Вьё, потом рассказал, что перед тем, когда раздался выстрел, кто то крикнул: «Не стреляйте!». Кто кричал, установлено не было. Доподлинно известно, что в этот момент на вилле находились – полицейские, Анри Вуа, Стависский. Придя на звук выстрела на веранду, Шарпантье обнаружил умирающего Стависского. Рядом с ним лежал револьвер, и в голове у него зияла рана. Револьвер лежал рядом с правой рукой. Умер Серж Александр на следующий день в больнице. Было написано заключение судебного врача, что это самоубийство.
На расследование смерти Ставиского было направлен судейский чиновник Альберт Пренс. Уже 20 февраля был обнаружен его труп и открытый пустой портфель, где должен был находится отчет. На расследование смерти Пренса, которая также была объявлена самоубийством были направлены не только усилия власти, но и общества.

Но на этом проблемы не закончились. Они начались.

Если в самоубийство Ставиского еще можно было поверить, то в самоубийство Пренса не верил никто. Уж больно оригинальный способ выбрал чиновник — отрезать себе голову.  И да, самоубийство путём декапитации было ОФИЦИАЛЬНО (!!!) задокументировано в документах следствия.

Это было последней каплей в море коррупции, лжи, неприкрытого воровства. Французы поняли — им плюют в лицо, цинично, подло, под аплодисменты высшего истеблишмента. Третья республика готова защищать кого угодно — аферистов, денежных мешков, всевозможную сволочь — но только не французов.

Масла в огня подлило происхождение Ставиского — тот оказался евреем, а антисемитские настроения у французов были чрезвычайно развиты еще со времен «дела Дрейфуса».  Правая пресса взорвалась: «Масонский заговор!», «Еврейская ловушка для Франции!», «Долой продажное правительство евреев и масонов!». Естественно, после таких «мирных призывов» члены правых лиг  вышли на улицы Парижа. Естественно, полиция принялась их разгонять.

Но, как ни странно, полиция в данном развлечении не проявляла особого рвения. Зато очень хорошо доставалось коммунистам и социалистам, которые организовывали свои антифашистские  митинги.

Дьявол, как всегда, скрывался в деталях — Жан Кьяппа, префект парижской полиции, исповедовал крайне правые взгляды (почти в духе Морраса), и покрывал «камелотов», «франсистов», «кагуляров».

Приступив к исполнению своих обязанностей в 1927-м году, Кьяпп – корсиканец маленького роста с комплексом и амбициями Наполеона – постепенно прибирал к своим рукам власть в столице Франции. Авторитет нового префекта полиции в городе был высочайшим. Но Кьяпп мечтал о полной власти в стране, о лаврах знаменитого земляка. Он наладил тесные отношения с французскими фашистами, дружил с де ля Роком, и был ярым сторонником Муссолини и Гитлера.
Газета «Канар аншене» в своем время даже  опубликовала карикатуру, на которой префект полиции нежно обнимает афериста. Подпись гласила: «Жан Кьяпп поймал за шиворот Стависского».
Новый премьер-министр Франции Эдуард Даладье (тот самый, который четыре с половиной года спустя подпишет в Мюнхене соглашение с Гитлером, Муссолини и Чемберленом о разделе Чехословакии и откроет путь ко Второй мировой войне) продемонстрировал решимость в деле искоренения политической коррупции – и первым делом уволил Кьяппа. Получив извещение об отставке, Кьяпп заявил премьеру: «Увидимся вечером на улице!».

Впрочем, у Кьяппа в том был и  шкурный интерес — ведь в газетах всё чаще и чаще проскакивала информация о том, взятки от Ставиского получала чуть ли не вся парижская полиция (включая и префекта, разумеется). Необходимо было отвлечь внимание от скандала…либо, как вариант, устранить причину неприятностей в лице Третьей Республики и её правительства.

6 февраля 1934-го на Елисейские поля вышло более 30 тыс. сторонников ультраправых, поддерживавших Кьяппа и требовавших отставки левых сил. Они представляли такие политические силы как «Французское единство», «Королевская молодежь» и «Огненные кресты». Хорошо организованная толпа двинулась от Триумфальной арки через площадь Согласия и мост Александра III на левый берег Сены, к парламенту. Впереди на инвалидных колясках ехали сотни инвалидов Первой мировой – с национальными знаменами Франции. За ними – ветераны с орденами и боевыми стягами. Далее – молодежь, респектабельные граждане, буржуа… Многотысячная толпа выкрикивала лозунги «Да здравствует Кьяпп!» и «Долой воров!», а также пела «Марсельезу».
На мосту Александра III демонстрантов встретила полиция. Однако среди правоохранителей преобладали сторонники Кьяппа и корсиканцы, которые, кроме того, не могли поднять оружие на ветеранов войны. В 1919-м году этим психологическим приемом воспользовался в Италии Габриэле д’Аннунцио – один из основоположников итальянского фашизма. Когда он во главе ветеранского отряда шел захватывать город Фиуме (Риекка), отошедший по результатам Версальской конференции к Объединенному Королевству Сербов, Хорватов и Словенцев, полиция пыталась остановить колонну. Тогда д’Аннунцио крикнул полицейским: «Стреляйте! Видите цель – боевой крест на груди? Не промахнитесь!». В результате полиция также перешла на сторону ветеранов и пошла маршем на Фиуме, после чего полтора года удерживала город от войск Антанты.

Но, как было сказано в начале статьи, полковник де ля Рок не послал своих людей на штурм Бурбонского дворца. Франсуа достойно вернул своим нерадивым союзникам «процент за презрение» — в его руках была организованная вооруженная сила, в его руках была судьба Франции…И он не уступил её плебеям.

Аристократ не предаст Отчизну ради черни. А с точки зрения Франсуа все они — и Моррас, и «камелоты», и остальные «правые» были ничем не лучше левых.  Да и свою задачу де ля Рок видел в том, чтобы припугнуть действующее правительство,  заставив его прислушиваться к официальным правым политикам.

Но Франсуа  не учёл главного  — радикальности левых политиков.

Добившись отставки правительства Даладье, правые лиги открыли своеобразное «окно Овертона» для своих левых противников.  Французская Коммунистическая Партия продавила свою позицию руководству тогдашнего Коминтерна, и объединилась с социалистами из СФИО (Социалистической Французской Партии), и рядом лево-либеральных и радикально — социалистических движений. Итогом стал «Народный фронт», который и развернул массированную агитацию перед новыми выборами.

В программе «Фронта» не было ничего уникального.  В плане политическом «НФ» требовал свободы слова, роспуска правых лиг и вооруженных отрядов, создание государственной радиопередачи, предоставляющей право голоса для всех партий и движений. В социальном плане «НФ» выглядел, по сравнению с правыми организациями, очень бледно — право женщин на труд, сокращение рабочей недели без сокращения зарплаты, внедрение фиксированной пенсии и привлечение к труду французской молодёжи, регламентация деятельности банков, национализация «Французского банка».

Жак Дорио, «крестный отец» «Народного фронта»

По иронии судьбы (и французской истории) отец  идеи единого левого фронта,  Жак Дорио, один из ярких и самобытных активистов ФКП, покинул партию ( а затем — и левое движение), чтобы очутиться по другую сторону баррикад. Дорио создал свою Французскую Народную Партию, с отдельными штурмовыми отрядами, и принялся, в меру сил и возможностей,  доставлять неприятности бывшим товарищам.

Люди, испуганные беспорядками, потянулись к  Народному Фронту. Но и к де ля Року — тоже.

Численность «Огненных крестов»,  даже не смотря на участие полковника и его людей в неудавшемся путче,  стремительно растет. С 60 000 человек «Кресты» вырастают до 400 тысяч,  де ля Рок на первых страницах газет, журналов, он выступает по радио. На его фоне и Моррас, и Дорио, и многие другие правые бледны и нелепы.

А Народный Фронт, тем временем, выводит людей на улицы. Францию сотрясают беспорядки, забастовки, манифестации.  Создается Народное объединение — союз социалистов, коммунистов, Радикальной партии и ряда мелких партий самого широкого спектра — от крайне левых до центристских и околоправых.

На выборах в мае 1936 года партии Народного фронта получили 389 из 618 мест в Палате депутатов. Социалисты получили 19,86 % голосов, коммунисты — 15,26 %, а радикал-социалисты — 14,45 %. Другие левые получили 7,6 % голосов. По сравнению с выборами 1932 года коммунисты значительно увеличили своё влияние, социалисты сохранили, а радикал-социалисты потеряли. Только 174 депутата были избраны в первом туре, а 424 во втором. Согласно договорённости между партиями Народного фронта, они вместе поддерживали одного из своих кандидатов, вышедшего во второй тур. Наибольшее количество мест получили социалисты, поэтому их лидер, Леон Блюм, возглавил правительство. В правительство вошли также радикалы. Коммунисты не стали участвовать в формировании правительства, хотя и поддержали его в парламенте.

И, конечно же, следует моментальный запрет всех правых движений. Принимается закон о частных милициях и военных группировок, которые ставит все штурмовые отряды вне закона.

Запрещены и «Огненные кресты». Но де ля Рок не теряет времени, и тут же создает Французскую Социальную Партию.

Ni fascisme, ni communisme (PSF).jpg

«Против фашизма, нацизма и коммунизма»

И дела пошли даже лучше, чем у старой организации. Численность ФСП достигает полумиллиона человек, она укрепляет уже имевшиеся позиции в среднем классе и отвоёвывает часть рабочей среды, недовольной деятельностью Народного Фронта.

ФСП становится окончательно антимарксистской, антипарламентской, и антилиберальной силой. Общенациональный принцип возводится в абсолют, Франция становится в глазах членов ФСП единственной силой, которой они лояльны и верны.

На местных выборах в 1937 году ФСП получила более 15 % голосов. Де ля Рок ищет подходы к руководству Республиканской Федерации — правоконсервативной партии, имевшей уже своих депутатов в парламенте.  Вместе, РФ и ФСП смогут организовать влиятельную фракцию, а там, возможно, и потеснить Народный Фронт — так размышлял полковник. Акции последних тем временем резко падали — начав масштабные реформы, «фронтовики» не смогли подчинить финансовую олигархию. Национализация «Французского банка» превратилась в настоящую эпопею, а банкиры тем временем принялись выводить капиталы за границу.  До 1940 года за пределы Франции финансовая элита  по самым скромным подсчетам,  вывела  сто миллиардов франков.

Начавшиеся было реформы пришлось сворачивать. Наро

Версаль под снегом -- почти как в эпоху Марии Антуанетты


В Иль-де-Франс (имеется в виду Париж и окрестности) на этой неделе выпал снег.
Конечно, это не тот снег, который характерен для славянских стран. Однако он, даже такой редкий, очень меняет облик старинных зданий, парков, соборов. Версаль под снежным покровом выглядит необычно.

Говорят, это чудо продержится несколько дней. За парижан можно порадоваться, потому что зима у них в общем-то отвратительная — дождливая, слякотная, депрессивная. Пусть им будет хоть такой подарок от Господа (больше фото -- в группе Вконтакте)


К слову сказать, французская зима не всегда была столь противной. Во времена Марии Антуанетты любимым зимним развлечением придворных были коньки, и сама королева слыла отличной конькобежицей. На пруду Швейцарцев предавался кружению на льду целый двор. Дамы, не умевшие держаться на коньках, в элегантных зимних плащах и муфтах усаживались в изящные кресла на полозьях (по сути — сани), а галантные кавалеры толкали эти кресла за специальные ручки сзади, передвигая по замерзшей поверхности пруда.

Сена регулярно замерзала. В ноябре 1788 года замерзла даже Атлантика вокруг Дьеппа и Кале... Ну и история с существованием снежной статуи Людовика XVI говорит сама за себя: климат был совсем иной, как и многое другое в то время!


Убийство Его Величества Людовика XVI: 225-я годовщина

Казнь короля Людовика XVI

Автор Владимир Куковенко

Казнь Людовика XVI

 

(Из неизданной  книги «Оккультизм Великой французской революции»)

                                  

 

220 лет назад, 21 января 1793 года, был казнен  Людовик XVI  (1754-1793), шестьдесят шестой по счету король Франции. Правление его продолжалось 6666 дней.

Это был, если и не блестящий, то достаточно привлекательный монарх:  образованный, умеренный   в своих запросах, не склонный, как его предшественники, к постоянным развлечениям, стремившийся к пользе королевства и облегчению жизни своего народа. Но, тем не менее,  после революции карающее правосудие (правосудие ли?)  Франции обрушилось на него и его семью. Был казнен сам король и его супруга Мария-Антуанетта, наследник престола Шарль-Луи умер при невыясненных обстоятельствах, казнена сестра Людовика, Елизавета, и несколько принцев и принцесс.

   Знакомясь со  многими странными событиями, предшествующими падению французской монархии, невольно приходишь к мысли, что расстройство финансов и личная нерешительность Людовика XVI, не смотря на все заверения историков,  не были теми главными причинами, которые привели к революции. Истинная причина разрушения монархии кроется  в другом - в широком распространении масонства. Именно масоны, десятилетиями маскируя свою деятельность просветительскими целями, призывая ко вселенскому братству и свободе от религиозных оков, упорно расшатывали духовные устои королевства,  стремясь к насильственному изменению   общества на основе неких оккультных начал.

Что это были за начала, и каково было в чистом виде это оккультное учение (или религия) – остается только гадать, поскольку полностью осуществить свои начинания французским масонам в то время так и не удалось. Слишком быстро  они были сметены бурными  событиями своего века.  Но их появление, даже на краткий миг, знаменовало  начало   новой эры  в истории  не только Франции, но и всего человечества - эры оккультизма. Масонское утро разгоралось над  миром. И начало его, вопреки лозунгу его лидеров - «свобода,  равенство, братство!» - несло с собой страдания и тиранию целым народам. И самая характерная особенность строительства нового масонского миропорядка  -  свобода, равенство и братство  обязательно окроплялись  потоками человеческой крови.

Есть все основания считать, что многочисленные казни в революционной Франции носили  ритуальный характер.  В том числе и казнь   короля Франции.

                                               

 

                                          ***

Людовик, получивший при рождении титул герцога де Берри, был вторым сыном дофина Людовика (старший брат его умер в 1761 г.). Отец и мать очень требовательно относились к воспитанию своих детей. Людовик по семь часов в день занимался латынью, историей, математикой. Два раза в неделю его успехи придирчиво проверял отец. Строгое воспитание, даваемое дофину, не нравилось его деду Людовику XV, да и многим другим казалось чрезмерным. Тем более, что Людовик вовсе не отличался ни крепким здоровьем, ни особенными способностями. Он рос хилым, болезненным подростком с большими голубыми глазами и неровными зубами, недоверчивым, робким и несчастным выражением лица, переваливавшейся походкой и высоким гнусавым голосом.

 В 1765 г. после смерти отца он сделался наследником престола, а спустя девять лет — королем. К этому времени уже ясно выступили три отличительные черты его характера: застенчивость, скрытность и благотворительность. Насколько он был сдержан с королем, своим дедом, и особами королевского дома, настолько же он был общителен с подчиненными. Особенно бывал он доволен при встрече с рабочими во дворе дворца или в саду. Его расспросам об извести, о плотницкой работе, о мостовых не было конца. Если случалось, он охотно помогал передвигать бревна или перетаскивать камни. Особенных успехов дофин достиг в кузнечном и слесарном искусствах. Сильную страсть он имел также к охоте. Игра, шумные удовольствия и театральные представления мало занимали его. Любимыми занятиями его были черчение географических карт и точение разных изделий из железа.

Обстановка его покоев очень много говорила о характере короля. В вызолоченной зале были развешены чертежи каналов, прорытых по его распоряжению, находилась модель Бургундского канала и описание работ в порту Шербурга. В соседней комнате хранилась коллекция географических карт и глобусов. Здесь же находились карты, весьма искусно сделанные самим королем или только начатые им. Рядом располагался столярный зал, в котором, кроме токарного станка, было множество разных инструментов (они достались ему по наследству от Людовика XV). В библиотеке, помещавшейся этажом выше, имелись все книги, изданные в его царствование. Дальше шла большая библиотека, где хранились издания и рукописи, принадлежавшие прежним королям со времен Франциска I. В двух отдельных смежных кабинетах находилось множество других интересных книг, собранных им самим. Между прочим, тут помещалось большое количество английских сочинений, которые Людовик всегда с удовольствием читал (в том числе и отчеты о заседаниях парламента). В отдельных шкафах хранились бумаги, относящиеся к каждому из европейских правящих домов: Габсбургскому, Ганноверскому, Романовых и другим. Над библиотекой помещалось любимое убежище короля. То была мастерская с кузницей и двумя наковальнями, множеством замков и разных железных инструментов. Еще выше был бельведер с особым свинцовым полом, где король, сидя в кресле, с помощью отличной зрительной трубы наблюдал за всем происходящим в Версале, а также вдоль дороги, идущей в Париж, и в самом Париже, насколько это было возможно. Дюре был почти единственным служителем, исполнявшим все личные приказания короля. Он помогал Людовику в уборке столярной комнаты, точил и чистил инструменты, мыл наковальню и оклеивал географические карты.

Хотя Людовик родился с довольно слабым здоровьем, но работа и движение, которым он постоянно предавался, развили в нем достаточную силу. Память у короля была замечательная. Он хранил в своей голове бесчисленное множество имен и названий местностей. Цифры и их значения запечатлялись в его памяти с удивительной четкостью. Однажды в предложенном ему отчете был помещен предмет, уже оплаченный в предыдущем году. «Это написано во второй раз, — сказал Людовик, — принесите мне прошлогодний отчет, я вам докажу». Отчет был представлен, и король без затруднений отыскал желаемое. Справедливость и честность составляли неотъемлемые достоинства Людовика. Он становился строг до грубости, если имел дело с кем-нибудь, подозреваемый в обмане. Тогда он сердился, кричал, топал ногами и требовал повиновения. Мышление его всегда отличалось последовательностью и ясностью: все, написанное им, всегда правильно разделялось по статьям.

Король безмерно скучал в театре, не любил балов, ложился спать в одиннадцать вечера и вставал в шесть утра. День его в основном был заполнен молитвой и работой. Выпив с утра лимонного соку и съев сухой хлебец, он совершал короткую прогулку. В восемь утра происходил публичный подъем. Затем Людовик направлялся в кабинет и работал со своими министрами. В час дня он слушал мессу и шел обедать. Как правило, блюда были самые простые. Пил король обычную воду.

Отдохнув немного, Людовик вновь возвращался к делам и работал до семи вечера. Затем до девяти проходило заседание Государственного совета. Поужинав, Людовик около одиннадцати ложился спать.

Мария-Антуанетта с детьми

Современники очень строго судили Людовика. Его буржуазные добродетели многим казались смешными и никчемными, тем более что он не имел черт характера, необходимых для короля. Главными недостатками его были слабая воля, робость, нерешительность, вечные колебания и отсутствие энергии. Эпоха требовала государя совсем с другими качествами. Людовик принял власть в тяжелое время: казна была пуста, королевство отягчено долгом в четыре миллиарда ливров, народ придавлен повинностями и жил в ужасной нищете. Людовик очень хорошо сознавал, что бедность народа была главнейшим несчастьем его времени. У него было доброе сердце и искреннее желание прекратить бедственное положение подданных, но он не имел ни умения, ни дарований для того, чтобы избрать к этому, верные пути. Главная беда Франции, с которой безуспешно боролось правительство в течение всего царствования Людовика, было сильное расстройство финансов. Хотя король имел в своем распоряжении хороших финансистов (быть может, лучших из тех, какие были во Франции на протяжении всего XVIII века), это несчастье так и не удалось поправить.

(Из книги: Константин Рыжов. Все монархи мира. Западная Европа. Москва, 1999 г).

 

                                                  ***

 

Что же дает основание предполагать, что казнь короля Людовика была ритуальной?

Остановимся на событиях, предшествующих этой казни.

Последовавшие вскоре за победой революции 1792 года события переполнены кровавыми драмами. 17 августа был создан Чрезвычайный трибунал для борьбы с контрреволюцией. По решению этого карательного органа были  произведены аресты роялистов, т.е. сторонников монархии, как правило, представителей дворянства и аристократии. В ночь на 2-е сентября начались их казни – точнее, зверская бойня, которая продолжалась до 5-го числа. Несколько тысяч человек, практически весь цвет французского дворянства, были казнены за эти три дня.

           Сентябрьские убийства в Париже

   Это было жестокое и бессмысленное уничтожение, не имеющее серьезных политических мотивов для своего проведения. Со дня штурма Бастилии и ограничения королевской власти прошло более трех лет, в течение которых роялисты не сделали ни одного шага в защиту монархического режима. Даже дворянское общество за это время полностью согласилось с мыслью о ненужности королевской власти. Поэтому революция 10 августа вряд ли вызвала бы мощное контрреволюционное движение среди высшего сословия королевства. Как показали  дальнейшие события, решительных защитников абсолютизма во Франции было не так уж и много.

    Поэтому события 2-5 сентября надо рассматривать в ином свете. Я уверен, что это было не что иное, как кровавое жертвоприношение неким масонским кумирам, имена которых так и остались неизвестными.

    В это трудно поверить, поскольку человеческий разум отказывается воспринимать продуманную холодную рассудочность подобных действий. Нам  психологически проще объяснить преступления взрывом массового негодования, накопившейся ненавистью народа и т.п. Поэтому  историки, описывая эту расправу над заключенными, начавшуюся почему-то ночью, объяснение и оправдание ей ищут в неумении толпы сдержать свои страсти. Но ведь кто-то поднял эту толпу и привел ее ночью к тюрьмам, открыл тюремные ворота и двери камер, указал толпе на ее подлинных (или мнимых!)   врагов…

    Можно во всем этом видеть лишь разнузданные страсти толпы, подчиняющейся настроениям откровенных  изуверов и садистов. Но примечательно то, что все  убийцы и палачи, участвовавшие в сентябрьской резне,  были заранее наняты и получали за свои зверства установленную плату! В 1795 году, после уничтожения якобинской диктатуры, было проведено следствие  по поводу сентябрьских событий, которое и установило факты найма подобных изуверов. В частности было  установлено, что в убийстве принцессы де Ламбаль,  любимицы королевы Марии-Антуанетты, так же погибшей в эти дни, принимало участие 13 заранее нанятых человек. Весьма любопытно и то, что принцесса де Ламбаль состояла в масонской ложе.*

  

  *Мария-Тереза-Луиза герцогиня Савойская, принцесса де Ламбаль (1749-1792), потомок французских королей, одна из наиболее знатных и богатых женщин Франции,   была избрана в 1781 г. великой мастерицей одной из масонских лож. Впоследствии она состояла обер-гофмейстериной  при дворе Марии-Антуанетты и была ее близкой подругой. После революционных выступлений в Париже в 1789 г. она уехала в Лондон, но движимая  искренней привязанностью  к  Марии-Антуанетте и состраданием к ее судьбе, вернулась, чтобы поддержать королеву в трудную минуту жизни. После переворота 10 августа она была арестована, отправлена в Тампль вместе с королевской семьей, но 20 августа ее перевели в тюрьму Ла Форс, где уже содержалось большое количество проституток, воровок и несколько французских аристократок. Через две недели, 3-го сентября, начались  их   казни.

 

 

Убийство принцессы де Ламбаль

 

Убили ее самым зверским образом и тело расчленили на несколько частей.  Одновременно с ней было убито множество аристократов, но  их тела не подвергались  подобному глумлению.

Можно сделать вывод, что убийство принцессы было заранее подготовлено и носило, скорее всего, ритуальный характер. Ее убили в силу того, что она принадлежала к королевской  фамилии. Другая причина заключалась в том, что она, как великая мастерица, могла разоблачить масонские тайны. Ее не расстреляли, не гильотинировали, не выдали толпе, которая могла ее и пощадить, но отдали в руки заранее оплаченных палачей, которые  предали ее смерти с соблюдением какого-то жуткого ритуала.  И последнее особенно было важно ее судьям. Об этом свидетельствует следующий эпизод.

  После убийства принцессы, барабанщик Эрвелен доставил в Законодательное собрание бумажник убитой, найденной им в обрывках ее платья. Его направили в Наблюдательный комитет общественной безопасности, где он и сдал свою находку. Здесь же его и допросили, причем задавали  следующие весьма странные вопросы:

«Кто держал на конце пики голову или какие-либо другие части тела принцессы?

Не лежала ли голова вышеупомянутой женщины на прилавке кабачка, где они выпивали?

Не было ли изжарено сердце бывшей принцессы Ламбаль по требованию людей и даже его самого в топившейся печке в этом заведении и не ел ли он затем этого сердца?

Не носил ли он на острие своей сабли половые органы Ламбаль?

Не принимал ли он участия в процессии, которая ходила по улицам с головой и другими частями тела убитой?»

 По характеру этих вопросов можно понять, что человек, который допрашивал Эрвелена, интересовался ритуалом убийства принцессы и соблюдением определенного порядка глумления над ее телом. Видимо, каждая деталь убийства была заранее обговорена с наемниками-изуверами, и теперь комиссар подтверждал их через свидетелей.

Толпа требует, чтобы Мария-Антуанетта поцеловала голову де Ламбаль

   Особенно страшно звучат слова о сердце принцессы, которое должно было быть съедено. В такое изуверство трудно поверить, но в истории Великой французской революции мы находим подобные примеры. Робеспьер бывал в гостях у некого  Жан-Жака Артура, члена Коммуны, прославившегося тем, что он велел зажарить и съел сердце одного швейцарца, защитника дворца Тюильри, казненного им 10 августа 1792 года. Возможно, это было частью  какого-то жуткого  ритуала тайных сатанинских культов, введенных революцией.

    После этих массовых убийств аристократов, настала очередь и короля.

20 сентября Законодательное собрание самораспустилось, уступив место избранному на основании закона 10 августа Национальному Конвенту, имевшему неограниченные полномочия как законодательной, так и исполнительной власти. На втором заседании 21 сентября Конвент принял закон «об упразднении королевской власти во Франции». Особой комиссии было поручено рассмотреть бумаги короля, найденные в Тюильри, и его переписку с братом, графом Прованским, находившимся в армии роялистов. 6 ноября комиссия доложила, что нашла достаточно улик для того, чтобы обвинить короля в измене и предать его суду (действительно, найдены были письма, из которых явствовало, что Людовик призывал чужеземные армии напасть на Францию).

7 ноября вопрос о суде был решен утвердительно. 3 декабря Конвент образовал специальную комиссию из 21 человека для подготовки обвинительного доклада. Он был представлен 10 декабря, обвинительный акт — 11-го. Людовик, приведенный в Конвент, должен был ответить на 33 вопроса, касавшихся его поведения во время, главных событий революции. Он спокойно отрицал все возводимые на него обвинения.

  Прения о виновности короля продолжались до 15 января 1793 г. В этот день перед депутатами были поставлены три вопроса. На первый из них: «Виновен ли Людовик Капет в заговоре против общественной свободы и в посягательстве на безопасность государства?» — Конвент почти единогласно ответил утвердительно. Затем был предложен второй вопрос: «Должен ли быть передан на утверждение народа приговор, произнесенный Конвентом над Людовиком Капетом?» Большинство депутатов ответило на него отрицательно. Вынесение приговора было отложено на два дня. 17 января в ответ на вопрос: «Какому наказанию должен быть подвергнут Людовик Капет», 387 депутатов проголосовало за смертную казнь, а 334 — за тюремное заключение.

Вопрос о том, какое количество депутатов проголосовало за смертную казнь короля, довольно темен. Есть серьезные свидетельства того,  что  на первых голосованиях это решение не прошло. Некие силы, желавшие смерти короля, применили и подкупы, и подтасовки, и, даже, тайные убийства некоторых депутатов. В конечном итоге, смертная казнь с незначительным перевесом голосов была утверждена. Некоторые современники  тех событий оставили свидетельства того,  что решение было вынесено с перевесом всего в один голос! 

Казнь короля  назначили  на 21 января.

По свидетельству Мальзерба, Людовик, узнав о решении Конвента,  остался спокоен и сказал: «Смерть меня не страшит, я уповаю на милосердие Божие».

Он написал завещание, а также посмертные письма родным и близким. Затем он простился с женой и сыном, утешая которых сказал: «Успокойтесь, друзья. Будем лучше благодарить Провидение, приведшее меня к концу страданий».

За день до смерти он отслушал литургию и приобщился святых тайн.

 Утром 21 января Людовика доставили на место казни. Когда его возвели на эшафот, он повернулся к толпе и произнес твердым голосом: «Я умираю невиновным во всех преступлениях, в которых меня обвиняют, и молю Бога простить врагам моим». Однако слова его не произвели на чернь никакого впечатления. Через минуту нож гильотины отсек ему голову. Когда ее показали толпе, площадь содрогнулась от неистовых криков: «Да здравствует нация! Да здравствует республика!».

Король принимает причастие перед казнью

 

Толпе показывают голову казненного  короля Людовика

На ритуальный характер казни короля указывает один эпизод, который обычно никогда не упоминается историками.  Когда голова монарха под ножом гильотины упала в корзину с опилками, какой-то человек в черном вскочил на помост, омочил руки королевской кровью и выкрикнул в толпу: «Жак де Моле! Ты отомщен!»

Здесь надо пояснить, что далекий предок Людовика  XVI, Филипп Красивый,  уничтожил орден Тамплиеров на территории Франции. После нескольких лет заключения, 18 марта 1314 года были казнены и высшие чины ордена вместе с  великим магистром Жаком де Моле. Король повелел их сжечь. Впоследствии появилось много мистически окрашенных легенд, связанных с деятельностью и тайнами этого ордена.

Масоны нового времени, увлекавшиеся подобной мистикой, охотно включили орден Тамплиеров и Жака де Моле в свои посвящения. Характерно, что в адептах этого посвящения  сознательно воспитывали незатухающую ненависть к тронам и алтарям.  Видимо, даже  столетия не смягчили в сердцах  новых тамплиеров жажду мести, унаследованную ими  от своих предшественников. Примечательно, что главным лозунгом революционной Франции становятся слова масонов тамплиерского посвящения  – «смерть тронам и алтарям».

Жак де Моле

Можно, конечно, предположить, что на эшафот, где только что произошла казнь короля, поднялся не назначенный специально для этого случая  высокопоставленный масон, а всего лишь излишне экзальтированный поклонник мистических учений.  И произнес он спонтанно слова о свершившейся мести, которые совсем не отражают ни настроения, ни официальной позиции масонских лож…

И в самом деле, какая связь между этими казнями?..

Если бы масоны хотели подчеркнуть  ритуальный характер убийства короля, то могли бы его гильотинировать,  предположим, 13 октября (в этот  день в 1307 году начались аресты тамплиеров), или 18 марта, в день сожжения Жака де Моле.

 Более выразительной выглядела бы эта казнь, отнеси ее масоны на следующий 1794 год, Тогда бы она свершилась в год  480-летия  смерти  великого магистра.

 В этом же 1794 году  наступала и другая  примечательная годовщина – 666-летие официального утверждения ордена Тамплиеров (утвержден 14 января 1128 года на соборе в городе Труа).  Казалось бы, если  французские масоны  были поклонниками темных культов, то они  должны были казнить короля в январе 1794 года.  И тем самым продемонстрировать свою приверженность сатанизму. Но его казнили в января 1793-го. Тем самым, обвинение в сатанизме, вроде бы, отпадает. Несостоятельным становится и обвинение в ритуальном характере казни короля.

И вот здесь стоит задаться вопросом: а насколько верны хронологические даты в истории ордена Тамплиеров?

Европейская хронология – вещь весьма запутанная и темная.  И дело даже не в том, что в средневековой Европе не умели вести счет времени. Дело в том, что начало года в европейских летоисчислениях  несколько раз менялось. По одним летоисчислениям год начинался  1-го сентября, по другим  1-го  марта (или 25 марта), и 1-го декабря. Менялась и начальная точка отсчета эры. Начало летоисчисления вели, подражая римлянам, от основания Рима (753 г. до н.э.), от начала правления Августа (43 г.  до н.э.) и т.п.. Потом стали считать от «сотворения мира»,  но и этот счет не внес упорядоченности в хронологию.   В  Европе было в ходу  около 200 вариантов  счета лет от  начала этой эры!

Хотя счет лет «от Рождества Христова»  был разработан в VI веке нашей эры, но широко пользоваться им начали значительно позднее. В VIII веке стали встречаться первые документы с датой от «Рождества Христова». Светские календари в XII –XIII в.в. уже широко использовали эту новую датировку, но не повсеместно.  Лишь со времени папы Евгения IV (1431)  эта  эра стала регулярно  использоваться в документах папской канцелярии. Примерно в это же время последней в Западной Европе перешла на счет лет от «Рождества Христова»  Португалия.

Теперь представьте ситуацию, с которой сталкивались хронисты средневековой Европы. Предположим, 1-го января они начали отсчет нового 1100 года. Через некоторое время следует  папский эдикт предписывающий начало года считать с 25 марта. Сразу же возникает вопрос: а какой год наступает 25 марта? 1100 или 1101?

Логичней было бы считать, что начинается все же 1100 год. Следовательно, предыдущий год увеличивается на три месяца, что ведет к неизбежным ошибкам при пересчете дат.

Следующий папский эдикт   предписывает начало года считать с 1-го числа сентября. И вот здесь ситуация запутывается окончательно. Вроде бы, с 1-го сентября следует считать новый 1101 год. Но тогда  предыдущий 1100 год сокращается до 8 месяцев. Если считать, что 1-го сентября вновь наступает 1100 год, то предыдущий год увеличивается до 20 месяцев.

Именно такая ситуация прослеживается и в русской хронологии. Мартовский счет лет сменился на сентябрьский, что повлекло за собой путаницу в датах. Сейчас большинство историков почти не сомневаются в том, что Куликовская битва произошла не в 1380 году, как нас учили в школе, а в 1379.  Можно, конечно, исправить эту дату, но это единичное исправление лишь усугубит проблему. Не значит ли это, что мы должны исправить все даты русской истории, начиная с «Повести временных лет»?

Свою лепту в отечественную хронологическую неразбериху внес и великий Преобразователь  России, Петр I. Своим указом он повелел считать 1 января 7208 года "от сотворения мира"  1 январем 1700 года "от Рождества Христова". Поскольку в  России  в то время была в ходу календарная эпоха, начинавшаяся 1 сентября, то 7208 год получился самым коротким - всего четыре месяца (сентябрь- декабрь).

Добавим сюда еще две мартовские эпохи счета времени, которые применялись   русскими хронистами, и в результате получим  настолько запутанную ситуацию со счетом времени, справиться с которой  историческая наука не может до сих пор.     И до сих пор ученые  постоянно спотыкаются и делает массу ошибок при  переводе русских  летописных дат в европейское летоисчисление.

Некоторую упорядоченность в европейскую хронологию внес Иосиф Скалигер (1540-1609), итальянец, проживавший во Франции. Он предложил вести счет времени  от полудня 1 января 4713 г. до РХ., и назвал этот счет  Юлианским. Юлианский период Скалигера составляет 7980 лет.  


Ж.Ж. Скалигер, отец научной хронологии.

Современная историческая датировка событий мировой истории основана на хронологии Скалигера. Но значит ли это, что она безупречна? Уже при жизни Скалигера вышло много памфлетов с критикой и издевками в адрес  его  системы. Эта критика не затухает и в наше время. Вот всего лишь одна цитата:

 «... Иозеф Юстус Скалигер опубликовал величайший исторический бред всех времен и народов, лежащий и сегодня еще в основе общепринятого исторического мифа.» (Е.Я. Габович).

Поэтому вполне уместно предположить, что официальная датировка событий, связанных с историей ордена Тамлиеров, не совсем верна. И исправить ее могли  в XVIII веке французские ученые, такие, как знаменитый матеиатик и астроном Лаплас. Именно его революционное  (читай, масонское) правительство Франции привлекло к работе над новым календарем, а затем к работе над вычислением длины метра. И Лаплас, совместно с другими членами комиссии, вычислил этот метр. И получил откровенно сатанинский эталон длины.  Французским академикам удалось самым удивительным образом  совместить в метре новейшие научные достижения своего века  с откровенным  сатанизмом. Но об этом несколько позднее…

Пьер-Симон Лаплас

 

Поэтому с изрядной долей уверенности можно предположить, что собор в Труа состоялся  не в 1128, а в1127 году. Следовательно, в январе 1793 года исполнилось 666 лет со дня официального утверждения ордена Тамплиеров. Именно в этот день (с учетом поправок в Григорианский календарь) и был казнен король Людовик  XVI.

Обращают на себя внимание и странные совпадения в жизни казненного монарха. Уже упоминалось о том, что он был по счету шестьдесят шестым королем Франции и его правление продолжалось   6666 дней, если считать от дня смерти короля Людовика XV (10 мая 1774 г.) до дня революции 10 августа 1792 г. Именно в этот день он был отстранен от престола.

Возможно, это случайность, на которую не стоит обращать особого внимания.  Но вот следующее совпадение  трудно отнести к случайным.

В астрономии есть такое понятие, как прецессия, т.е.  смещение точки весеннего равноденствия относительно звезд. Эту величину измеряют и в секундах времени, и в градусах.  Прецессионный сдвиг точки весеннего равноденствия между двумя событиями (казнью Жака де Моле и казнью короля Людовика  XVI)  21 января 1793 года достиг величины  6.66°.

Прецессия очень   интересное и очень сложное явление, которое можно уподобить часам мироздания.  Тысячелетиями безмолвно скользит точка весеннего равноденствия по небесному экватору, отсчитывая секунды, минуты и часы  вечности. По-существу, это точнейший хронометр, который нам подарил неведомый творец Космоса.

Единственный недостаток этих часов в том, что  величина прецессионного сдвига  в астрономии окончательно не определена до сих пор. Она зависит от тех опорных звезд, от которых ведется отсчет.  В нашей части видимой вселенной все звезды непрерывно движутся, что сказывается на результатах определения прецессионного сдвига.

В годы    французской революцией именно Лаплас занялся изучением прецессии. Это нужно было ему не только для научных, но и для прикладных целей – для расчета нового революционного летоисчисления. Не исключено, что Лаплас и определил   тот момент, когда прецессионный сдвиг (считая от казни Жака де Моле) достигнет  величины в 6.66°.

 Именно в этот день  Людовик XVI и был казнен. Точнее, принесен в жертву неведомым богам темных масонских культов.

 В дальнейшем мы не раз столкнемся  и с другими подобными случаями в истории Великой французской революции, в которых примечательные астрономические явления отмечались человеческими жертвами. Все это заставляет подозревать, что французские масоны создали тайный культ, в котором самым причудливым образом сочетались последние достижения науки с темным оккультизмом.  Подобное явление   можно назвать  научныv  оккультизмом. Или научным сатанизмом.

 

Владимир Куковенко

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ АКЦИЯ

Рождественская акция на книгу "К чужому берегу":

33-процентная скидка в период с 30 ноября 2017-го по 7 января 2018-го года включительно.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script