English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Великий страх, новая редакция, отрывок из первой главы

ВЕЛИКИЙ СТРАХ

 

Исторический роман

 

 

ГЛАВА ПЕРВАЯ

 

 

ВРАТА БЕЗДНЫ

 

 

 

1

 

 

 

            Луи Жозеф, наследник престола, Сын Франции, как его называли, умер 4 июня 1789 года в первом часу ночи. Мы с госпожой Кампан, старшей горничной, под руки увели шатающуюся, поседевшую королеву из спальни ее первенца, стены которой стали за последний месяц свидетелями стольких душераздирающих сцен, в ее собственные покои. Медонский замок будто вымер. В галереях можно было заметить силуэты служанок и лакеев; удрученные доктора, чье лечение не возымело действия, отправлялись к своим экипажам, -- врачебные услуги в Медоне более не требовались, присутствовали так же священники из местного прихода, но вельмож я видела совсем мало. Свита короля была крайне небольшой: камердинер, охрана и герцог де Дрио-Брезе – главный церемониймейстер двора. Именно ему предстояло, увы, вскорости возглавить печальную церемонию погребения юного принца.

            Проходя мимо супруга, королева отстранила нас.

            -- Мадам… -- начал было король, но спазм горя в горле заставил его замолчать. Его лицо было залито слезами.

            Мария Антуанетта бросилась к нему. Они горячо обнялись. Я услышала, как королева лихорадочным шепотом сообщает ему, что уже утром покинет Медон: «Мне отныне тяжело здесь находиться».

            Он кивнул.

            -- Разумеется. Как вам будет угодно, мадам. – Обращаясь ко мне, король добавил: --- Берегите королеву, принцесса. Я полагаюсь на вас.

            -- Я не оставлю ее величество ни на минуту! – поклялась я пылко.

            Мое собственное сердце тоже разрывалось от боли, сострадания и страха.  Первые два чувства были понятны, конечно: наблюдать за агонией семилетнего мальчика, прежде нежного и красивого, как херувим, превращенного жестокой болезнью в искореженный, скрюченный скелет, было самым тяжким моральным испытанием за всю мою девятнадцатилетнюю жизнь. Его мать, королева, последние несколько недель не отходила от него ни на шаг. Уже не имея надежды на выздоровление первенца, она хотела насладиться каждым мгновением общения с ним, запомнить звучание его голоса, тем более, что по характеру это был ангел небесный: Луи Жозеф утешал свою мать и в те минуты, когда боли отступали, охотно проводил с ней время. Они рисовали углем и карандашами, читали книги, обедали вместе, причем ребенок сам заботливо придвигал матери кушанья, подавал салфетки. Мария Антуанетта ела, глотая слезы... Трудно было понять, осознает ли мальчик надвигающееся на него небытие. У него, безнадежно больного, хватало сил поддерживать силу духа матери:

            -- Живите счастливо и долго, матушка! Не плачьте! Я хочу, чтобы вы улыбались. Мне так легче!

            У него было восковое лицо умирающего, заостренный нос, он задыхался, когда говорил это, но тоже силился улыбнуться. У меня мурашки бежали по телу, когда я, стоя в отдалении, слушала подобные разговоры. Мой сын Жанно, которому не исполнилось и двух лет, находился в Париже. Я оставила его на попечение двух служанок, но вырваться проведать его не могла, и меня терзали тревоги. Все ли с ним хорошо? Не заболел ли он? Дети так часто болеют и умирают... А хватит ли у меня мужества перенести потерю ребенка так, как перенесла это Мария Антуанетта? Два года назад у нее умерла крошка дочь. Теперь – старший сын...

            В галерее, в окружении священников, всхлипывал герцог д’Аркур – дряхлый воспитатель покойного принца.

            -- Дофин умер! – сокрушался он. – Какое несчастье для Франции! Какой умный, добрый ребенок потерян... как много он мог бы сделать для королевства!

            Ему глухо отвечал аббат Сежан, священник королевской часовни в Медоне:

            -- Несчастье, да... Но кто может до конца понять волю Господа?

            -- Что вы хотите этим сказать, господин аббат?

            -- То, что иногда ушедшие оказываются счастливее оставшихся...

            Мужество Марии Антуанетты между тем было на исходе. По галерее она прошла, еще кое-как сдерживаясь, но в своих покоях  упала ничком на постель, закрыв лицо руками, и некоторое время была настолько неподвижна, что мы с мадам Кампан тоже застыли, испуганно переглядываясь. Потом королева глухо сказала:

            -- Я сейчас… сейчас снова пойду к нему. Хочу побыть рядом, пока мое дитя... не забрали.

            -- Позвольте себе отдохнуть хотя бы несколько часов, ваше величество, -- взмолилась горничная. – Вы не спали несколько ночей! И уже утром, как я поняла, собираетесь уехать?

            -- Утром – да. Не могу оставаться в Медоне. Здесь умер мой мальчик. О Боже, сжалься надо мной! Как болит у меня сердце...

            Королева сделала над собой усилие и продолжила, пытаясь говорить твердо, хотя голос плохо повиновался ей:

            -- Мы поедем в Марли.

            -- В Марли? – ахнула старшая горничная. – Неужели это возможно, государыня? Там сплошное запустение! Пыли повсюду толщиной в два пальца!

            Я резко одернула ее:

            -- Оставьте королеву в покое, Анриетта! Неужели вы думаете, что ее величество сейчас может вернуться в Версаль?!

            Версаль в нынешнее время напоминал разбойничий вертеп. Мы уехали оттуда в мае, когда депутаты Генеральных штатов сцепились друг с другом в пустых сварах насчет того, как считать голоса: поименно или посословно. Может быть, конечно, эти свары были и не так пусты, как мне в Медоне казалось, ведь поименный подсчет голосов давал бы неоспоримое преимущество третьему сословию, которому король в свое время позволил двойное представительство по сравнению с духовенством и дворянами. Таким образом, буржуа априори имели бы половину голосов при любом голосовании и могли захватить себе всю власть, хотя на это Франция во время выборов и не давала согласия... Но, поскольку страну сотрясали голодные бунты, а Париж был наводнен невесть откуда и кем приведенными южными бандитами (в них перепуганные горожане узнавали марсельцев, генуэзцев, пьемонтцев), эти свары выглядели, мягко говоря, суетными и эгоистичными.

А сам воздух Версаля был напоен интригами герцога Орлеанского и ненавистью к королеве. Как после такой трагедии возвращаться в город, лавки которого заполнены пошлыми гнусными эпиграммами против Людовика XVI и Марии Антуанетты? В зале, где собирались депутаты, разносчики свободно раздавали гравюры, на которых королева предавалась разврату с собственными фрейлинами, а король, привязанный к кресту, увенчанный красным колпаком, готовился к смерти от рук мятежников. Это произведение так и называлось – «Новая Голгофа».

Я склонилась над королевой:

-- Ваше величество, мы сделаем, как вам угодно. Однако, ради всего святого, позвольте прежде приготовить вам что-то для восстановления сил.

Мария Антуанетта не отозвалась. Кампан проговорила:

-- Мята, вербена и несколько зерен кардамона. Одну минуту, мадам, мы все сделаем...

В течение получаса мы с горничной в полутьме спальни колдовали над отваром, который булькал в котелке над очагом. Звать доктора Ле Пти мы не решались, потому что знали, какую моральную усталость чувствовала королева от его присутствия: он ничем не смог помочь ее сыну. Поэтому мы справлялись сами, хотя глаза нам обеим застилали слезы и, порой ничего не видя вокруг, мы натыкались на руки друг друга и обжигали пальцы о горячую посуду.

-- Будь проклят этот граф Прованский, -- вырвался у Кампан злой прерывистый шепот. Она вся вздрагивала от ненависти -- так, что даже края щегольского плоеного чепца на голове трепетали.

-- Вы его вините в смерти ребенка? – проговорила я едва слышно. – Разве это не пустые слухи?

-- Как же, пустые! Нет, мадам! – свистящим шепотом отрезала она. -- Я достоверно знаю, что Мадам Пуатрин[1] – кормилица – была назначена дофину как раз после его любезной рекомендации! Вы тогда еще не были при дворе и, возможно, всего не ведаете... Как мне больно сейчас за королеву! Она никогда никому не делала зла.

«Ох, от всех этих предположений впору вовсе разувериться в людях», -- подумала я. Действительно, уже очень давно среди придворных ходили упорные слухи о том, что дофин, при рождении крупный и сильный мальчик, весь в своего пышущего здоровьем отца, был заражен чахоткой намеренно: к нему по совету младшего брата короля, Месье[2], графа Прованского, была приставлена заведомо больная кормилица. По ее виду в то время еще ничего не было заметно, но рекомендовавшие ее люди должны были хорошо знать о том, что один ее ребенок уже умер от туберкулеза. Поскольку граф Прованский, пусть не в той мере, как герцог Орлеанский, но был захвачен преступными мечтами о короне Франции и преисполнен плохо скрываемого презрения к способностям короля как правителя, то эти слухи выглядели не беспочвенными. В случае смерти принцев Луи Жозефа и Шарля Луи наследником Людовика XVI по закону становился именно Месье. Кстати, Эмманюэль говорил мне, что видел его в своей масонской ложе...

Я испустила тяжелый вздох:

-- Господи, помоги ее величеству перенести все это!

Из алькова королевы за все это время не донеслось ни звука. Когда я, держа в руках чашку успокоительного напитка, приблизилась к ее кровати, сердце у меня сжалось: королева лежала, как мертвая, наполовину седые волосы разметались по подушке, по лицу разлилась меловая бледность... Жива ли она? Я склонилась над ней:

-- Надо выпить, государыня. Это поддержит вас и успокоит. Вы же говорили, что у вас болит сердце.

Она послушно, как кукла, приняла у меня чашку. Я помогла ей устроиться, подложила ей под спину подушки, потом села рядом, не произнося ни звука. Некоторое время прошло в могильном молчании. Было слышно ход стрелки в часах, потрескивание дров в камине, шипение воды, выливавшейся порой из котелка на огонь. В этом оцепенении глаза у меня начали слипаться, хотя я и твердила себе, что мне надо держаться любой ценой. Но несколько полубессонных ночей все-таки сказывались на самочувствии, и моя голова поневоле начала клониться набок.

-- Сюзанна...

Я вздрогнула очнувшись.

-- Что, ваше величество?

-- Сюзанна, вы были со мной в аббатстве Сен-Дени[3]?

Нет, конечно, я там не была. Когда умерла принцесса Софи Беатрис, одиннадцати месяцев от роду, я находилась на Мартинике и не присутствовала на похоронах. Но я не успела ответить, потому что королева заговорила снова.

-- Впрочем, зачем я спрашиваю? Конечно, вас там не было, я сейчас вспомнила. И это ваше счастье. Там такая красота – и такая печаль. Такая безнадежность. И такой... такой страшный холод!

Она захлебнулась рыданиями.

-- Софи уже там. А теперь и Жозефа туда унесут. Моего маленького, доброго Жо-Жо! Он будет там совсем один, в холоде и одиночестве. Навечно, навсегда... Мой малыш! Никто не прочтет ему книжку. Не споет песенку…  Уж лучше б я ушла туда вместо него! Слышите, Сюзанна? Вы должны понять, вы тоже мать...

Заплакав от острой жалости к ней, пронзившей сердце, я сползла со стула, упала на колени перед кроватью, нарушая этикет, поймала руки королевы, осыпала их поцелуями.

-- Государыня! Я очень хорошо понимаю это. Поэтому я пойду с вами сейчас к вашему мальчику. Мы должны вернуться к нему, пока дофин еще тут, в Медоне. Я буду вместе с вами, если пожелаете, и буду молиться много дней за то, чтобы он у Бога был счастливее, чем был среди нас, а вы... вы – утешились. Хотя бы потому, что у вас есть другие дети!

Она обняла меня так крепко, что я ощутила запах розы -- аромат ее волос. А потом заплакала у меня на плече горько, безудержно, безутешно, как плачет мать, потерявшая ребенка -- единственную радость в жизни.

 

 

 

2

 

 

Замок Марли был обветшавшим, довольно заброшенным местом, которое долгое время если и удостаивалось чести встречать венценосных особ, то только в качестве охотничьего домика. Штат прислуги тут был мизерный, поэтому  комнаты имели неухоженный вид, камины дымили, повсюду, несмотря на жаркую погоду, стоял запах сырости. Только фасад, облицованный розовым мрамором, чудесные сады на холмах вокруг и множество белоснежных статуй, выглядывавших то тут, то там из моря зелени, напоминали о том, что Марли – по сути, прообраз Версаля, замок, в котором Людовика Солнце[4] посетила идея создать Версальское дворцовое чудо.

Мария Антуанетта, конечно, была далека от каких-либо размышлений о роли Марли в становлении королевского архитектурного величия. Версаль был рядом, в часе езды, и там находился ее супруг король, которого изводили своими бесчисленными требованиями депутаты Генеральных штатов. Им наплевать было на то, что король потерял сына. Их наглые, деятельные делегации осаждали его приемную прямо в день смерти дофина; не будучи принятыми 4 июня, они наведывались к нему каждый следующий день, пытаясь взять измором, и, наконец, 7-го числа Людовик XVI вынужденно согласился их принять, при этом горько упрекнув:

-- Как видно, среди депутатов от третьего сословия нет отцов?

Упреки, впрочем, могли лишь на мгновение пристыдить, но не остановить этих людей. Зал, в котором они заседали, был закрыт на замок герцогом де Дрио-Брезе по причине королевского траура: в эти дни не полагалось проводить каких-либо заседаний. Однако по новым, неизвестно кем установленным правилам было решено игнорировать любой королевский траур. Депутаты во главе с графом де Мирабо не только не послушались, но в тот же день самовольно захватили другой зал – для игры в мяч, в котором провозгласили себя Национальным собранием, потом переименовали себя в Учредительное и объявили своей задачей выработку конституции.

Когда во Франции проводились выборы в Генеральные штаты, никакой конституции в повестке дня не значилось, и об Учредительном собрании речь не шла. Король, подавленный личным горем, реагировал на явный захват его власти вяло, порой даже пытался искать забвения в охоте. Главный церемониймейстер герцог де Дрио-Брезе явился в зал для игры в мяч, чтобы прекратить вседозволенность и заставить сторонников графа де Мирабо покинуть помещение, однако в ответ на его требования депутаты-узурпаторы обнажили шпаги. Их храбрость легко было понять – они чувствовали у себя за спиной мощную поддержку Пале Рояля, а герцог не чувствовал за собой даже поддержки короля.

-- Не хотят уходить? – спросил Людовик XVI апатично, узнав о случившемся. – Ну и черт с ними… пускай остаются!

Он хорошо читал по-английски, и его настольной книгой была «Жизнь Карла I Стюарта, короля Англии». Стюарт, столкнувшийся с проявлениями бунта в своей стране,  был твердым правителем, ни в чем не уступал требованиям бунтовщиков и в результате был обезглавлен безбожником Кромвелем. Людовик XVI находил такую стратегию ошибочной и решил поступать в подобных случаях ровно наоборот: прислушиваться к народу, быть отзывчивым к новым веяниям... Но что означало прислушиваться к Пале Рояль?

Это место – вотчина герцога Орлеанского – ранее было средоточием праздности и увеселений, а теперь стало центром мятежа. Поскольку доступ полиции сюда был закрыт, здесь можно было сколько угодно призывать толпу к насилиям. Здесь собирались литераторы-неудачники, художники, мелкие писцы, демагоги, зеваки, приезжие, обитатели меблированные комнат – словом, пройдохи всех мастей. Пале Рояль притягивал их, как магнит. Бедные, как церковные крысы, и амбициозные, как бесы, они чуяли в его адском бурлении приближение собственного возвышения. Бесполезные в старом мире, полные отвращения к каждодневному рутинному труду, они только от новых веяний могли ждать взлета, власти и обогащения, в то время как тысячи почтенных горожан, обремененных семьей и работой, с опаской поглядывали на этот жужжащий, беспорядочный рой трутней и спрашивали себя: кто и когда наведет там порядок?

К добропорядочным парижанам никто не прислушивался. До наведения порядка у власти никак не доходили руки. Никто не мешал авантюристам со здоровой глоткой взбираться на стул или стол и читать самые забористые места из только что опубликованных статей. Их слушали с жадностью и встречали громом аплодисментов каждое более смелое и наглое, чем обычно, выступление против правительства. Здесь поливали грязью королеву, призывали резать священников и сжигать дома тех, кто был не согласен с мнением Мирабо в Собрании. Сторонников Мирабо теперь называли левыми – они во время заседаний занимали соответствующую половину зала.

Глядя на все это, даже французская гвардия начинала разлагаться и бунтовать. Первыми изменили королю те роты, где были суровые и требовательные начальники. Проститутки из Пале Рояль, посещая солдат и щедро снабжая их вином, внушали им, что бороться с начальством – первейший долг гвардейца. Заниматься военными упражнениями? Изнурять себя муштрой? Нет уж, увольте! Куда лучше покинуть казармы и отправиться в Париж гулять с веселыми девицами и пьянствовать, выражая таким образом свою солидарность с третьим сословием. Веселье требовало денег, поэтому гвардейцы часто опускались до кражи лошадей.  Задержанных солдат отправляли в тюрьму Аббатства, но, как правило, они не сидели там и двух дней – толпа обычно силой освобождала заключенных.

Королевская власть будто исчезла, государство казалось распадающимся на фрагменты. Конечно, Мария Антуанетта в этих обстоятельствах была счастливее своего супруга. Она могла переживать горе вдалеке от страстей и ненависти, тогда как король, запертый в Версале, не имел и минуты для того, чтобы в одиночестве оплакать сына.

Мы провели в Марли более трех недель, и только тогда я стала замечать в королеве утешительные признаки того, что вскоре она оправится от горя. До сих пор она пугала меня своим безразличием ко всему. Одетая в черное, она бродила по замку с отрешенным лицом, не замечая бытовых неудобств, не вспоминая о других своих детях. Часто лежала, отвернувшись к стене, прижав к груди подушку, на которой умер ее Жо-Жо. Подолгу смотрела на его миниатюрный портрет на эмали, выполненный художницей Виже Лебрен, а потом плакала ночь напролет, отказываясь от всяких лекарств или успокоительных.

Ее можно было увидеть в парке, когда она, сидя на скамейке, долго и бесцельно созерцала раскинувшиеся перед ней пейзажи. Отсюда, с высот Марли, можно было наблюдать все великолепие Иль-де-Франса: ровные прямоугольники полей, пересеченные ручьями, кудрявые дубравы, серые каменные дома деревень, голубые пятна прудов... Ветер проносился над этими просторами, шелестели деревья, вверху равнодушно и спокойно сияло солнце, одно за другим проходили по синему небу облака, и казалось, что мир так совершенен и вечен, в отличие от людских страстей, призрачных и преходящих.

Мне казалось, именно во время таких прогулок королева обретала утешение. В ней крепла вера в то, что Луи Жозеф, покинув родителей, ушел в другой мир, куда более безупречный, чем даже тот, который мы созерцали здесь с холмов.

По вечерам она еще, бывало,  играла на клавесине  песенку «Мальбрук в поход собрался» -- любимую песенку Луи Жозефа, которую она разучила вместе с ним еще в его раннем детстве. Собственно, именно Мария Антуанетта сделала эту немудреную мелодию такой популярной – нынче во Франции ее мотив знал каждый. Мне она всегда казалась странной: мажорный ее настрой не вязался с крайне грустным текстом. В ней говорилось: Мальбрук в поход собрался и пропал, его жена тщетно ждала его – не дождалась ни к Пасхе, ни к Троице. Однажды, стоя на башне, она увидела пажа, который принес ей весть, от которой «заплакали ее прекрасные глаза»... Возлюбленный супруг мадам Мальбрук погиб, и его закопали в глубокой могиле, причем верные пажи несли за гробом шлем и доспехи несчастного... И все это – на фоне веселого маршевого припева:

 

-- Malborough  s-en va-t-en-guerre,

Mironton, mironton, mirontaine-e-e..!

 

Прямо как полька, честноe слово! К чему такое веселье на фоне гибели героя? Кстати, странным мне казалось и наличие башни Мальборо на озере с лебедями в Малом Трианоне. Почему ее величество, причем еще в годы своей молодости и счастья, назвала ее так? В память о несчастной женщине из песни, ждавшей супруга на высокой башне? Сомнительный выбор для увеселительного парка. Это казалось мне каким-то недобрым предзнаменованием...

Но если раньше королева, наигрывая эту песенку, обрывала мелодию на полуслове и, склонившись над клавишами, плакала, то к концу июня голос ее уже звучал увереннее, а срывы случались все реже. Наступил момент, когда она спросила меня, какие вести приходят из Версаля о новом дофине[5] и Мадам Руаяль[6].

-- Они безмерно скучают по вам, ваше величество. Как и ваш супруг...

Сказать по правде, меня тоже безмерно томило желание получить небольшой отпуск. Несмотря на искренне сострадание к королеве, я не могла забыть о потребностях собственного ребенка. В мае я видела его всего несколько часов, пока впопыхах заботилась об устройстве его быта (дом, подаренный королем, к счастью, оказался выше всяких похвал) и пыталась нанять достойных служанок. Конечно, я не раз посылала в Сент-Антуанское предместье Маргариту, разузнать, как и что, и она возвращалась с добрыми вестями: Жанно прекрасно себя чувствует, каждый день гуляет с няней в саду бывшего монастыря целестинцев, под сенью старинных вишен, посаженных еще в бытность отеля Сен-Поль, пьет молоко, утром и вечером получает от местного пекаря свои любимые свежие мадленки[7] и вообще отличается отменным аппетитом, шалит и много смеется.

Но меня мучило то, что я толком не запомнила его черт и тем более ничего не знала о нем. Расстаться с ребенком на полтора года, потом обрести его – и находиться вдалеке, не встречаться с ним! Если он смеется, я хочу смеяться вместе с ним. Хочу тискать его, наконец, целовать его щечки и ножки! Мне казалось, по отношению к королеве я сделала все, что могла. Иногда меня даже разбирала досада: куда подевались ее прежние подруг -- Ламбаль, великолепные дамы Полиньяк?! Она раздала им столько денег, что даже погубила собственную репутацию. Понятно, что в нынешних реалиях им приходиться чуть ли не прятаться – слишком много ненависти к ним было разожжено в народе благодаря памфлетам герцога Орлеанского. Но, с другой стороны, мой отец-маршал – тоже мишень для герцога. И я тоже могла бы беспокоиться о собственной безопасности в первую очередь, однако не делаю этого!

Впрочем, несмотря на все эти мысли, я еще ни разу не озвучила их королеве вслух и об отпуске доселе не заикалась. Смолчала я и в тот вечер, рассудив, что ждать осталось недолго: раз Мария Антуанетта вспомнила о детях, наверное, час моего отдыха и без того недалек. Не стоит беспокоить королеву просьбами, скоро все решится без них.

Начало июля ознаменовалось долгожданными дождями. Они пошли чередой, перемежаясь летними грозами, освежили парк Марли. Розы в дворцовых садах подняли головы, зазеленели по-новому самшитовые боскеты. Не знаю, связывала ли Мария Антуанетта эту перемену погоды с надеждой на лучшее, но и ей, и всем нам стало дышаться легче. К ней приехал старый аббат Вермон, воспитатель, которого приставила к ней в Вене еще ее великая мать, императрица Мария Терезия. Он знал королеву с детства. Его брат, хирург, был акушером при родах, когда она производила на свет старшего сына, ныне умершего. Приезд аббата немного развлек королеву. Устроившись в одной из беседок парка, они под шум дождя много читали, но если прежде, десять-пятнадцать лет назад, Вермон морочил королеве голову книгами Руссо, то теперь во время этих встреч преобладало духовное чтение. Он читал ей Библию.

-- «Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда Я пошлю на землю голод, -- не голод хлеба, не жажду воды, но жажду слышания слов Господних. И будут ходить от моря до моря, и скитаться от севера к востоку, ища слова Господня, и не найдут его»[8].

Я не знала, что это за отрывок из Писания, но звучало это довольно тревожно. Да и сам Вермон был тревожен. Искренне преданный королеве, он тем не менее всегда имел славу не хорошего духовника, а хорошего интригана. По крайней мере, злые языки утверждали, что, когда Мария Антуанетта была дофиной, именно он убеждал ее ссориться с тетками, дочерьми покойного Людовика XV, и всячески высмеивать старинный придворный этикет. Все это – из суетного желания одному иметь на нее влияние. Но теперь влияние, которого он в свое время добился, стало оружием против него самого: ему отовсюду угрожали, толпы бездельников в Париже с проклятиями произносили его имя.

-- «Голод слова Господня», -- повторила королева. – Как это может быть, господин аббат? Я даже вообразить не могу. Разве что духовные книги исчезнут?

-- Такого никогда не случится, -- твердо заверил он ее.

-- Мы не думали об этом раньше, -- печально заметила Мария Антуанетта. – Помнится, когда я была малышкой, вы были добрее других воспитателей и не бранили меня за шалости. Вы знали, что я не очень люблю учиться...

-- Ваше величество любило развлекаться, петь и танцевать, да. Я шел навстречу этому...

-- Может быть, вам надо было бы более строгим. Я бы быстрее поняла, что жизнь – это не путь развлечений, усыпанный розами. В ней столько страдания. Столько слез.

Вермон не нашелся, что ответить. Наклонившись к нему, королева вполголоса спросила, не хочет ли он на время удалиться от двора. Дескать, пока все не уляжется, ему было бы полезно побыть вдали от Парижа.

-- Я похлопочу за вас у августинцев Валансьенна. В свое время я много жертвовала им, они согласятся вас приютить. И хотя мне будет грустно от вашего отсутствия, я буду утешена тем, что вы в безопасности. Видит Бог, я никогда не думала, что произнесу такие слова...

Вермон горячо благодарил и соглашался. Теперь ему уже не хотелось версальского блеска и придворных интриг, он был согласен на безопасную монастырскую келью далеко в Пикардии. Я с досадой отвернулась, неприятно пораженная этой сценой. Его поведение так не вязалось с моим представлением о том, как должен вести себя священник! Аббат Баррюэль, духовник моего отца, был человеком совсем другого склада. Я была уверена, что он не оставил бы свою духовную дочь в час опасности. Но Вермон был из разряда обычных ныне прелатов, тех, что искали доходных мест, обзаводились любовницами, а в Писание заглядывали куда реже, чем в книжонки графа де Мирабо. Да, в Бога нынче не верил почти никто.

-- К вам посетитель, мадам, -- тихо сообщила мне служанка, когда я, незаметно выскользнув из беседки, оставила королеву наедине с Вермоном. – Господин де Вильер.

Это имя заставило меня вздрогнуть. Два месяца! Да, почти два месяца минуло с нашей встречи в Эй-де-Беф, приемной короля, но блестящий капитан де Вильер так и не нашел времени нанести мне визит, несмотря на всю страсть, которой пылал ко мне в минувшую зиму. В мае, когда дофин был жив и когда у меня еще оставалось время думать о личной жизни, я очень досадовала по этому поводу. Да что там говорить – я была оскорблена! Мы не виделись остаток зимы и почти всю весну, потому что Франсуа был в море. И вот теперь на пороге стоял июль, а мы так и не свиделись. Главным образом – потому что капитан не подавал о себе никаких вестей. Он даже не писал мне!

Конечно, можно было бы тешить себя иллюзиями об его необыкновенной занятости: Франсуа был депутатом Генеральных штатов, как говорили, приятелем самого Мирабо, а уж Мирабо с приятелями нынче не занимался ничем, кроме политики. Однако... не жил же Франсуа монахом? Житейский смысл подсказывал, что ему было с кем утешиться: и на корабле, и сейчас, в Версале. Может быть, эта утешительница и не вызывала в нем того пыла, что я когда-то, но, поскольку она была под рукой, он довольствовался и этим, отставив меня на второй план!

Эта мысль в который раз заставила меня вскипеть. Я уж было повернулась, чтобы возвратиться к королеве; капитан недостоин разговора со мной! Однако его фигура уже показалась из-за поворота аллеи и, будто предвидя мой маневр, он издалека приветствовал меня, галантно снимая высокую шляпу:

-- Мадам д’Энен! Приветствую вас! Я к вам по просьбе вашего супруга.

При этой сцене присутствовала служанка, и хотя слова, которые он произнес, наверняка не имели ничего общего с правдой, убегать стало как-то неприлично. В свое время я и так достаточно скомпрометировала себя, появляясь с капитаном то у Месмера, то в «Комедии Франсэз». Прислуга в Марли, конечно, ни сном ни духом о том не знала, так не стоит и сейчас давать ей пищу для сплетен нелепым бегством от человека, который утверждает, что принес вести от моего мужа

-- Почему вы не подождали во внутреннем дворе? – проговорила я почти сквозь зубы, когда он приблизился, а служанка удалилась. – Я занята, господин капитан. Сопровождаю королеву на прогулке...

-- Я не люблю дожидаться. Уж вам-то должно быть об этом известно, Сюз!

Если он думал, что это слово всколыхнет во мне бурю чувств, то он ошибся. Это лето изменило меня. Находясь рядом с королевой и пережив с ней ее горе, я чувствовала, что повзрослела. Не то чтобы мужчины вовсе не интересовали меня, нет, но я сейчас хотела чего-то более значимого, чем просто постель и любовные схватки, похожие на случки.

-- Поэтому вы предпочли, чтобы дожидалась я, -- констатировала я слегка насмешливо.

-- Женщине ожидание куда более к лицу. Пример тому – Пенелопа. Разве нет?

-- И вы явились, как Одиссей, разогнать всех женихов? – спросила я, саркастически прищурившись.

-- Дьявольщина, они уже появились? Впрочем, я даже не сомневался. И вы не сомневайтесь: они будут разогнаны. Может, я не буду так жесток, как Одиссей, но от них возле вас и следа не останется, будьте спокойны.

Смотреть все...

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script