English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Третья книга о Сюзанне: новая редакция

В этом году исполняется 230 лет со дня взятия Бастилии -- события, которое считается началом Французской революции. Я сейчас занимаюсь редактированием третьего тома сериала о Сюзанне -- "Великий страх", и эта эпоха, с которой, по сути, началось стремительное разрушение европейской христианской цивилизации, показана в книге глазами главной героини -- легкомысленной красавицы аристократки, звезды Версаля и подруги Марии Антуанетты. Сюзанна, принцесса де Ла Тремуйль, впервые сталкивается с кровью на улицах галантного Парижа, деятельностью тайных обществ, убийством молодого мужа, заговорами, а главное -- с предательством мужчины, которого считала любимым.


Время действия в этой главе -- июль 1789 года.



ГЛАВА ВТОРАЯ

 

 

ЭММАНЮЭЛЬ

 

 

1

 

 

            С появлением Маргариты действительно все стало легче. Она муштровала прислугу с умением камеристки, тридцать пять лет прослужившей при знатных дамах в Версале, и смогла наладить жизнь в маленьком доме на Вишневой улице не хуже, чем во дворце д’Энен: так, чтобы кухарка приходила вовремя и экономно расходовала вверенную ей снедь, чтобы молочница в назначенный час приносила сливки, а водонос – свежую воду. Здесь не было старого опытного дворецкого Жерве, но появление Маргариты волшебным образом дисциплинировало каждого, кто получал у меня деньги: разносчик дров теперь всегда являлся в шесть утра и не задерживал утреннюю растопку плиты, зеленщицы из Севра ровно в семь приносили свежий редис и фрукты, Полина получала выпечку у местного пекаря ровно в девять – к моему завтраку, и поскольку жизнь была упорядочена, я смогла посвятить себя Жанно и его выздоровлению.

            Высокая температура еще несколько дней терзала малыша, потом мои молитвы возымели действие, и из всех проблем остался только кашель. Доверов порошок, прописанный Лассоном, хорошо помогал; на пятый день я рискнула на руках вынести малыша в сад перед домом. Бледный, исхудавший, вялый Жанно тихо сидел у меня на коленях, подставляя лицо солнышку, а я радовалась, что он не кашляет, что в Париже не слишком жарко и что погода даже иногда балует нас дождем. Когда воздух был насыщен влажностью, Жанно чувствовал себя значительно лучше.

            -- Вот уж где несложно найти дождь, так это в Бретани, -- говорила Маргарита, с сочувствием глядя на моего сынишку. – Думаю, нынче против вашей поездки туда не возражали бы ни ваш муж, ни ваш отец, ни ее величество.

            -- Найти бы время с ними встретиться, -- устало улыбалась я. – Понятия не имею, что они думают о моем исчезновении.

            Мы больше недели прожили, не выходя за ворота и не получая ниоткуда никаких известий. Когда Маргарита приехала ко мне, она сообщила отрадную новость: наш с Эмманюэлем отель цел, не ограблен. Правда, она рассказала так же и то, что мой муж так с 12 июля домой и не возвращался и не присылал никаких распоряжений. Никто из прислуги не знал, где он.

            -- Даже господин Арну был не в курсе. И Кантэн в недоумении. Так что не одна вы пропали, мадам.

            -- Никто из нас не пропал, надеюсь. Я просто нахожусь с сыном и не могу никого об этом предупредить, а Эмманюэль – наверняка на службе. Куда он мог деться? Где его полк, там и он.

            Впрочем, я понимала, что мое затворчество долго не продлится. Мне нужно вернуться домой, на площадь Карусель, дать о себе знать королеве, то есть появиться в Версале. Службу статс-дамы никто не отменял, разве не так? Кроме того, на содержание дома на Вишневой улице нужны были деньги. Я должна была заехать за ними в отель д’Энен. А еще в моих планах значилось встретиться с каким-нибудь еврейским ростовщиком и взять взаймы для того, чтобы вернуть королю деньги за дом, в котором живет мой сын. Я помнила имя, названное Эмманюэлем, -- Лифман Кальмер, и намерена была узнать его адрес. Когда со всеми этими делами будет покончено, я тут же уеду.

            -- Уеду в Бретань, -- повторяла я вслух. – Полагаю, останусь там до поздней осени.

            Эти дни, хоть и наполненные неприятностями, принесли мне уверенность в том, что я не беременна. Вот и славно! Пусть Эмманюэль немного подождет с наследником. Я выиграю несколько месяцев свободы от мужа, если уеду в провинцию. Что касается Франсуа... Честно говоря, его образ поблек в моей памяти, и я не видела ничего дурного и в том, чтобы отложить продолжение нашего романа хоть до самой зимы.

            Однако ночь с 22 на 23 июля изменила все мои планы.

 

 

           

В ту ночь я проснулась оттого, что ощутила чье-то присутствие рядом с собой.  Кто-то осторожно присел на моей постели. Моя спальня находилась на втором этаже, и без разрешения Маргариты сюда никто не мог бы войти. Однако вошел же... Вскинувшись, я дрожащими руками поспешно зажгла ночник.

            -- Вы?

            Это был мой отец: постаревший, усталый, с синевой под глазами и резкими морщинами на лбу. Я была неприятно поражена его появлением. Во-первых, как он узнал о существовании этого дома? Я не видела отца уже очень долгое время и совершенно этим не терзалась. Отношения между нами оставались очень натянутыми, я никак не могла простить ему моей разлуки с Жанно. Во-вторых, зачем он устраивает мне такие сюрпризы и проходит прямо в мои покои, заставляя Маргариту, мою верную Маргариту, молчать и не предупреждать меня?!

            -- Чем обязана? Разве вы не на службе?

            -- На службе? Как смешно это нынче звучит... Сюзанна, успокойтесь и не распаляйте себя. Перед вами маршал Франции, который не стал бы попусту ездить по домам в предместье Сен-Поль. Случилось нечто такое, из-за чего я должен был приехать...

            Его голос звучал очень серьезно и очень устало. Я насторожилась, зная, что мой отец не склонен к сентиментальности и преувеличенным чувствам. Стало быть, есть важная причина для его приезда?

            -- Как... как вы нашли меня здесь?

            -- Не было ничего легче. Я знал об этом доме еще с той поры, как вас сюда проводил мой адъютант.

            «Ах да, -- припомнила я. – Адъютант отца, синеглазый маркиз де Лескюр! Тогда бандиты осаждали дом и фабрику Ревейона, и отец помог мне и мэтру Фуллону выбраться из опасного места. Я еще тогда предположила, что Лескюр не станет молчать...»

            -- Вы сказали мне тогда, что направляетесь в Компьень, а приехали сюда, -- напомнил принц де Тальмон с легким укором в голосе.

            -- Ну, ваш Лескюр мог бы и не выступать доносчиком!

            -- Какая чепуха! Лескюр и доносительство – антиподы. Он просто беспокоился о вас и решил держать меня в курсе событий.

            -- Ладно, -- прервала я его. – Бог с ним, с Лескюром... Что случилось?

            -- А что случилось  в последние дни в Париже и во Франции, вы знаете это, Сюзанна?

            Я пожала плечами.

            -- Конечно, известно. Вкратце. Кое-что я наблюдала сама у Бастилии, еще некоторые известия мне сообщил доктор Лассон. Но что это значит, сударь? К чему обсуждать ночью все эти события?

            -- Но как вы относитесь к ним, к этим событиям?

            Он внимательно наблюдал за выражением моего лица. Меня все это начинало немного злить.

            -- Как же можно к ним относиться? Я аристократка. Меня возмущает бездействие короля... Я знаю, что моя жизнь в опасности, что за мою голову назначают награду. Конечно, этот бунт не вызывает никакой радости. Я – принцесса, милостивый государь.

            -- Рад это слышать. Зная о вашей интрижке с капитаном де Вильером, можно было опасаться, что он склонит вас на свою сторону.

            Невозможно описать, какую я почувствовала досаду. Ну, скажите пожалуйста, что это за допрос? К чему следить за мной, взрослой женщиной, знать, с кем у меня «интрижка»? Тем более, не представляя толком, что именно связало меня с капитаном и осталось ли от этого еще хоть что-то... Больше всего на свете я ненавидела тот контроль, который отец вечно желал установить надо мной. То финансовый – через своих управляющих, то личный – через соглядатаев вроде аббата Баррюэля... Но почему, почему этот контроль достает меня даже здесь, в тайном доме моего внебрачного сына, в котором, казалось бы, я могу получить полное убежище и покой?

            -- Почему вы пришли сюда? – спросила я холодно и резко.

            -- Потому что все изменилось. И вы теперь – не замужняя женщина, жена принца д’Энена. Ведь именно это вы хотели мне сказать, когда я стал задавать вам ненужные, по вашему мнению, вопросы?

            -- А что, собственно, изменилось и почему я теперь не...

            Я не успела договорить, потому что отец резко, отчетливо произнес, прервав меня:

            -- Вы теперь – вдова. И я снова должен заботиться о вас, потому что мужа у вас теперь нет.

            Мороз пробежал у меня по спине. Потрясенная, я поспешно спустила ноги на пол, наощупь нашла свои домашние туфли.

            -- Вы... что вы говорите? Как это нет мужа? Что значит – в-вдова?

            Голос не повиновался мне. Я не могла осознать то, что услышала. Если я вдова, значит, Эмманюэль – мертв? Ерунда какая!  Что могло с ним случиться?

            -- У вас достаточно мужества?

            -- Да... Я полагаю, да.

            -- Тогда пойдемте вниз.

            Держа меня за руку, он спускался по лестнице, вдоль которой, как печальные каменные статуи, выстроились Маргарита, Полина и еще одна служанка из отеля д’Энен, Дениза. Было темно, но в отблесках ночника я могла разглядеть выражение их лиц. Это было выражение ужаса. Они будто хоронили кого-то... Меня охватила сильнейшая тревога. Я споткнулась в темноте, потеряла туфельку, а когда увидела у двери в гостиную двух гвардейцев, то ощутила настоящую панику.

            Отец обернулся:

            -- Я предупреждаю, Сюзанна, вам придется собрать все ваше мужество.

            -- О Господи, мне от ваших слов просто жутко! Еще немного, и у меня сдадут нервы. Что все это значит? Может быть, мне лучше ничего не видеть?

            -- Можете отказаться смотреть. Но тогда вы не будете знать до конца, на что они способны.

            Он рывком распахнул дверь в гостиную и пропустил меня вперед. Я вошла на трясущихся ногах, и в первый момент стояла зажмурившись, не отваживаясь смотреть. Конечно, я была не дура и понимала, что сейчас столкнусь со смертью. Вдова... Если я вдова (отец же не шутит такими вещами?), значит, без смерти Эмманюэля не обошлось. Все эти умозаключения сделать было несложно. Но со смертью я не сталкивалась так давно (в последний раз это было в другой, итальянской моей жизни), что я не представляла уже ни как она выглядит, ни как мне самой жить и вести себя после встречи с ней.

            Усилием воли я открыла глаза. И первое, что увидела в свете ночника, -- это крупные капли крови, медленно скатывающиеся с большого стола на пол и впитывающиеся в шерсть ковра. Передо мной на столе, на темном тяжелом плаще, лежал человек. Я с дрожью узнала в нем Эмманюэля.

            Лицо его, тонкое и вытянутое, было того воскового цвета, какой бывает у мертвых, на губах застыла странная жалкая гримаса – смесь страха и невероятного удивления. Но почему же он мертв? Он же не болел? В ту же секунду, задохнувшись от ужаса, я нашла ответ на свой вопрос: неровная красная полоса была у него на шее. Его голова была отделена от тела. Проще говоря – отрублена. А потом – приставлена на место... Кровь еще капала, но с каждой минутой все меньше. Большая лужа крови алела на ковре, и запах от нее исходил жуткий, могильный.

            И тогда я закричала.

            Я не кричала так, наверное, никогда в жизни, -- судорожно, коротко и громко. А потом --  закрыв лицо руками, бросилась вон из гостиной, в последний момент заметив, как отец подошел к столу и прикрыл тело Эмманюэля плащом.

            Маргарита, тоже вся дрожа, перехватила меня, обняла. Она обо всем узнала раньше меня, поэтому у нее наготове были какие-то лекарства, стакан воды, успокоительное.

            -- Эмманюэль мертв, -- повторяла я то, что билось у меня в мозгу. – Не просто мертв. Его убили, ты понимаешь, Маргарита? Убили! Ему....

            Я не могла выговорить эту фразу: «Ему отрезали голову». Это звучало как нечто дикарское, как кошмар из снов.  Слез у меня не было, только страх – за себя, за своего ребенка. Ведь если мой муж встретил такую ужасную смерть, то кто поручится, что нас эта чаша минует?

            --Сюзанна, мне надо поговорить с вами. Долго и серьезно. Теперь все изменилось, вы же понимаете.

            Медленно, еще дрожа от ужаса, я подошла к отцу:

            -- Как это случилось?

            -- Это и для меня загадка, Сюзанна. Понятно, что имя Эмманюэля было в списках приговоренных к смерти. Но кто так ловко выследил его? Когда он с тремя гвардейцами вчера ехал из казармы мимо Военной школы, какая-то вооруженная банда напала на них. Одного гвардейца застрелили, вашему мужу – отрезали голову...

            Я содрогнулась, услышав эти слова. К горлу подступила тошнота.

            -- Не надо... не произносите этого больше, прошу вас.

            -- Хорошо. Второй гвардеец чудом спасся и успел добежать до моего полка. Я двинулся на выручку, но успел только спасти тело этого несчастного мальчика от растерзания. Его голову готовились носить на пике по Парижу... – Помолчав, принц с горечью добавил: -- Я даже не мог доставить тело зятя в его родной дом. Там вряд ли можно было бы избежать поругания. Так что ваш маленький домик – это удача. Здесь у Эмманюэля, по крайней мере, не вырвут сердце.

            -- Боже, что вы говорите? Какое сердце?!

            -- Это не фигуральная фраза, дочь моя. Вчера толпа именно вырвала сердце у мэтра Фуллона. А потом обезумевшие от крови торговки отнесли это сердце в букете белых гвоздик в Ратушу и подарили новому мэру столицы.

            -- Мэтр Фуллон мертв?!

            -- Да. Так же, как и Эмманюэль.

            -- Но разве не Фуллона король назначил новым контролем финансов вместо Неккера? Получается, убит первый министр?

            -- Получается, что убит. И это еще мягкое слово для обозначения того, что с ним сделали. Бедный старик! Ему семьдесят пять лет, а они издевались над ним: обтирали лицо крапивой, когда он изнемогал от жары, совали в рот пучки соломы, а когда он просил пить – подавали стакан с перцовым уксусом... Вы представляете теперь, Сюзанна, какие дьявольские силы пришли в движение? Мы -- на пороге бездны.

            Меня тошнило от каждого слова, которое он произносил, -- настолько ярко я представляла все эти кровавые картины. Фуллон, оказывается, убит, как и его зять Бертье, -- единственные чиновники, реально воюющие с дефицитом продовольствия. Какие-то злые силы искусно распространили слух о том, что Фуллон якобы советовал голодающим есть вместо хлеба солому (байка, подобная той, которую уже давно распространяли о Марии Антуанетте: дескать, она говорила «ешьте пирожные, если у вас нет хлеба»), и плебс, свезенный в Париж со всех уголков Франции, жадный до крови и грабежей, охотно подхватил эту басню. Потому несчастному старику, всю жизнь служившему государству, и совали в рот солому... У Фуллона вырвали сердце, его зятя расчленили...

            -- Расчленили! --- я повторила это слово, немыслимое в нашем веке. Мучительные спазмы сжали желудок, тошнота стала невыносимой, и меня в конце концов вырвало прямо на ковер. Я сползла с кресла, в котором сидела, захлебываясь рвотой; все мое тело сотрясала дрожь ужаса.

            -- Маргарита! Дениза! Все сюда! – слышала я повелительный голос отца. – Помогите своей госпоже, ей дурно!

            Они долго хлопотали надо мной, отпаивали водой, помогали сменить одежду. Я сидела, как кукла, с трудом веря, что все услышанное – правда, что мертвое тело моего мужа в гостиной – реальность, с которой мне придется смириться, и что я сама оказалась столь слабой перед лицом подобных испытаний.

            -- Вы не беременны? – прямо спросил меня маршал. – Это было бы отрадно... ввиду гибели вашего мужа.

            Я посмотрела на него как на сумасшедшего. Беременна? Какая же это была бы отрада? В такое время оказаться беременной!

            -- Я не знаю, как спасти уже имеющегося ребенка, -- выговорила я с усилием, -- а вы... вы мечтаете о новом? Что за вздор...

            -- Раз ваш брак с Эмманюэлем остался бездетным, нас ждут судебные тяжбы по поводу огромного имущества, наследником которого он недавно стал. Лотарингская ветвь д’Эненов не оставит все это вам.

            Я ничего не ответила. Меня это сейчас нисколько не занимало. Маргарита, взглянув на маршала, сказала почти негодующе:

            -- Не стоит докучать мадам подобными разговорами, ваше сиятельство. И то, что мадам стошнило, -- это не признак беременности, так случилось бы с любым нормальным человеком, который услышал бы ужасы, которые ваше сиятельство нынче рассказывали...

            Я благодарно сжала ее руку. Конечно, богатства д’Эненов во многом от меня уплывут. Ну и черт с ними... В эту минуту совсем другие мысли посещали меня. Сколько мы с Эмманюэлем были женаты? Четырнадцать месяцев – даже не полных полтора года. В моей голове проносились обрывки воспоминаний. Вот робкий юноша заходит в мои покои в день венчания, а я, узнав о его затруднениях, с радостью отправляю его прочь. А вот наша поездка по Бургундии, по дороге в крепость Жу, -- единственное, по сути, время, которое мы провели не ссорясь. Эмманюэль так заботился обо мне в этом путешествии, дарил букеты полевых цветов... Но это было недолго. Потом пошло-поехало: супружеские скандалы в Жу, моя раздражительность и постоянное желание сбежать от мужа, грандиозная зимняя ссора, когда Эмманюэль почти поймал меня с любовником... На эти воспоминания наслаивались нынешние кровавые сцены: человеческое сердце в букете белых гвоздик (зачем, зачем эти изверги носили сердце Фуллона в Ратушу?!), мертвое обезглавленное тело у меня в доме на столе.... и такая страшная тяжесть навалилась на меня, что я невольно согнулась, скукожилась, опустив голову едва ли не до колен.

            «Как я виновата! Я просто дьяволица какая-то... Где было мое сердце все эти полтора года? Я отравляла Эмманюэлю жизнь, как только могла. И то, что он болезненно любил меня, ничуть меня не оправдывает. Я думала даже порой, что была бы рада его смерти, что мне нужен другой муж. И вот – все свершилось. Этот мальчик убит... И никакого сына у него уже не будет. И поедет он в свой замок Буассю в гробу. И встретят там его не зеленые лужайки, которые так любила его мать, а холод семейного склепа, темная могила по соседству с захоронением принца Максимильена, кавалера Ордена Золотого Руна...»

            -- Я не хотела этого! – пронзительно воскликнула я сквозь слезы. – Я вам клянусь, что не хотела! Вы верите мне?!

            -- Конечно. Но разве вас кто-то обвиняет? В том, что случилось с вашим супругом, вы нисколько не виноваты.

            -- О нет. Я виновата. Я не любила Эмманюэля, я была так жестока, так невыносимо капризна, мне никто этого не простит!

            -- Но этого же никто не знает, -- невозмутимо произнес мой отец, явно не понимая, какое страшное чувство вины мучает меня в этот миг. – Ваша жестокость, если она и имела место, существует только в вашей памяти, для публики ваш брак выглядел довольно прилично.

            -- Я вела себя с ним отвратительно, -- прошептала я, задыхаясь от рыданий. – И пожалуйста, не надо меня утешать. Мне гореть в аду после всего того, что я сделала...

            -- Всем нам гореть в аду, -- мрачно отозвался отец. – Очень мало кто из нас заслуживает на Божье снисхождение, послушайте хотя бы то, что говорит об этом аббат Баррюэль...

            На миг я словно отрешилась от мира, оглушенная собственными переживаниями. Эмманюэль умер, его смерть была ужасна. А ведь моему мужу не исполнилось еще и двадцати пяти лет, и он не сделал ничего такого, чтобы заслужить подобную участь! Это всю санкюлоты[1], это зверье, эта проклятая чернь!

            -- Как быстро и безошибочно они убивают тех, кого наметили в жертву, -- размышлял маршал вслух, закуривая сигару. Я посмотрела на отца сквозь пальцы, которыми закрывала залитое слезами лицо, и только сейчас заметила, что он не в военной форме, а в обычном гражданском сюртуке. Фисташкового цвета камзол со скромной золотистой вышивкой не скрывал, впрочем, его выправки военного. – О передвижениях Эмманюэля они прекрасно знали, поэтому легко выследили. Без сомнения, в его окружении были предатели. Бедняга де Флессель был убит выстрелом из пистолета на ступенях Ратуши, и убил его неизвестный, который тоже хорошо знал, когда мэр покинет здание. Один меткий выстрел, потом отрубленная голова на пике – и вуаля! В Париже уже новый мэр, старый масон Байи... Причем никто не виновен, никого не судят! Ведь про убийство говорят, что его совершил народ... Что до Фуллона, то тут все вообще искусно сработано. Фуллон был человек осторожный и понимал, что король, дав ему должность первого министра, и не подумает его защитить. Поэтому он нашел убежище у своего друга Сартина, бывшего генерал-лейтенанта полиции, в замке Вире-Шатийон. Это, казалось бы, далеко от столицы. Однако его и там опознали некие люди, когда он вышел на прогулку в парк, схватили и передали в руки прибывшей из Парижа шайке бандитов... Какая прекрасная организация убийств! Ускользнуть от этих загадочных злоумышленников непросто.

            Сбросив пепел с сигары, маршал сказал, что сам удивляется, почему руки убийц еще не дотянулись до него самого.

            -- Но вы же переодеватесь, -- заметила я глухо. – Вы сейчас в гражданском...

            Отец усмехнулся.

            -- Это не спасло бы меня. Догадываюсь, что своей жизнью я обязан маркизу де Лескюру, который давно создал вокруг меня секретную службу охраны. Такую службу, которую надо было создать в государстве королю, если бы он до конца осознавал свои обязанности...

            -- Я знаю, кто убил Эмманюэля, -- внезапно сказала я.

            -- Знаете предателей среди прислуги или среди его военного окружения?

            -- Нет. Я знаю, что еще в конце зимы он стал масоном. У него появилось много странных знакомых. Он мало мне рассказывал обо всем этом и мало называл имен, но чувствовалось, что то, что он видел в масонской ложе, тревожило его.

            Отец слушал меня с нескрываемым интересом. Всхлипнув, я продолжила:

            -- Но я все равно не понимаю, кому нужна была смерть такого молодого... н-наивного человека.

            -- О, дочь моя, это вы наивны, если вы говорите такое. Причин для убийства такого вельможи может быть очень много. Во-первых, тем дьяволам, которые рвутся сейчас к власти, нужно убить каждого военачальника, который не поет с ними заодно. Так они ослабляют короля... Да, ослабляют, хотя, казалось бы, куда уж больше ослаблять... Во-вторых, они могли пытаться перетянуть его полк на свою сторону и, получив отказ, отомстили.  В-третьих, это может быть попытка навести ужас на аристократов, которые еще верны королю. Наконец, в-четвертых, дело может быть в деньгах...

            Услышав это, я поежилась. Именно деньги беспокоили Эмманюэля в последнее время больше всего.

            -- Мирабо, отец,  – вот с кем Эмманюэль имел дело! Мирабо и организовал его убийство! Удивительно только, что наш дворец еще не ограблен. Но это до поры до времени. Этот Мирабо еще приведет туда бандитов...

            Я сказала это горячо, с ненавистью. Но моя догадка не возымела отклика у отца. Отложив сигару, маршал устало потер лоб и сказал, что не верит в версию о причастности Мирабо к расправе.

            -- Я возглавлял когда-то следственную комиссию по делу Мирабо в Венсеннском замке и имел возможность познакомиться с ним. Это авантюрист, вечно нуждающийся в деньгах, но его сердце не потеряло благородства и, как подобает аристократу, он далек от низости. Разве может храбрец, заядлый дуэлянт унизиться до убийства из-за угла и грабежей? Кроме того, в последние две недели его нет в Париже. У него умер отец, и он уехал на родину, чтобы похоронить его.

            -- Но Эмманюэля увел из дома секретарь Мирабо! – воскликнула я с яростью.

            -- Не буду спорить. Но это и не столь важно сейчас.

            -- А что важно? Что может быть важнее смерти моего мужа?!

            -- Ваше будущее. Вы должны уехать.

            -- О, -- проговорила я, -- куда же мы уедем, если повсюду наверняка творится то же самое, что и в Париже? Даже по Бретани, я уверена, бегают толпы смутьянов...

            -- Я говорю об эмиграции, Сюзанна.

            Я посмотрела на него сквозь слезы, не совсем понимая слова отца. Эмиграция! Это слово, кажется, означает отъезд в другую страну.

            -- Неужели... неужели все настолько плохо?

            -- Посудите сами, дочь моя. Во Франции ни вы, ни я не можем чувствовать себя в безопасности. Не будем же мы бегать, как зайцы, в чужом платье и прятаться в тайных убежищах? Нужно уехать и подождать за границей, когда в королевстве снова наступит порядок.

            -- Черт побери! – возмутилась я. – Разве вы не можете собрать войска и покончить с этим бунтом?

            Мой вопрос, в свою очередь, возмутил отца. Резко поднявшись, он буквально загремел, возвышаясь надо мной:

            -- Покончить с бунтом? А как, позвольте узнать? Как с ним покончить, если бандиты без опаски льют кровь, а король запретил нам  даже стрелять? Это что за война такая неравная? Правительство абсолютно бессильно. И бессильна армия. А восстание – всесильно! Вернее, его сделал таким именно король, потому что, имея силу, боялся применить ее. Как можно покончить с бунтом, если даже главнокомандующий Базенваль нынче в тюрьме, а его величество и не собирается вызволять его?! Или вы полагаете, что тюремные оковы сделают меня выше и стройнее, а вас -- румянее?

            -- Барон де Базенваль в тюрьме? – пролепетала я пораженно.

            -- Да, его заключили туда, по сути, друзья, чтобы спасти от расправы. Но армия Иль-де-Франса нынче обезглавлена. А маркиз де Сомбрейль, предательски сдавший бунтовщикам Дом инвалидов и позволивший им вынести оттуда все оружие, -- на своем месте и на свободе. Король и не собирается призывать его к ответу!

            -- Вы в который раз презрительно отзываетесь об его величестве, -- проговорила я неодобрительно. – Конечно, он особо ничего не делает...

            -- Да он просто спит! По крайней мере, такое создается впечатление. Он предал в руки убийц Фуллона, своего первого министра! Чего еще мне ждать? Король так низко кланялся своим врагам, что с его головы уже слетела корона. Возможно, его самого вскоре убьют.

            -- Пресвятая Дева! Как вы можете даже предполагать такое?

            -- Это вполне возможно, -- резко бросил отец. – Он не бессмертен. Кто-то уже палил по нему из пистолета во время его недавней, отнюдь не триумфальной поездки в Париж. И если Орлеаны хотят захватить трон, убийство Людовика – это первое, на что они должны быть нацелены. Во всеобщем хаосе легко убить даже короля...

            Маршал рассказал мне поразительные вещи, о которых я, сидя в доме на Вишневой улице, и не подозревала. Оказывается, неделю назад, когда еще не остыли камни разгромленной Бастилии и не высохла кровь Флесселя и де Лонэ, король по требованию «парижан» (имелась в виду новая власть в лице Лафайета, главы новосозданной Национальной гвардии, и старика Байи, нового мэра столицы) приехал в Ратушу, принял из рук Байи революционную кокарду – наподобие той, что раздавали на моих глазах в Пале Рояль, только не зеленую, а трехцветную, символ лакеев герцога Орлеанского. Он согласился со всем, что было сделано вПариже в эти дни, утвердил новые власти и никого не призвал к ответу за кровопролитие.

            -- В благодарность за это, не побоюсь сказать, предательство кто-то стрелял в него, когда он был в карете. Пуля прошла совсем рядом с головой его величества и застряла в обшивке... – Отец усмехнулся. – Кто знает, может, эта пуля, будь она более меткой, многое изменила бы.

            -- Замолчите! Вы должны сочувствовать королю, а вы злорадствуете! И не предательство это вовсе, а...

            -- ... а глупость? Вы это хотите сказать? Что же за радость иметь глупого короля? Повторяю, дочь моя: все дело было за ним. Я присутствовал на королевском совете и знаю, как все принцы крови уговаривали его, склоняли к решительному шагу! В самую последнюю минуту он отказался. Приказал отвести наши войска и отправился на поклон к врагам! На этом все кончено, Сюзанна, король покрыл себя позором, он не желает защищаться, и мы должны позаботиться хотя бы о себе.

            -- Бросив монархию на произвол судьбы?     

            -- Что же нам сейчас остается? Или вы не видели, что случилось с Эмманюэлем?

            -- Но эмиграция – это же трусость....

            -- Эмиграция – это единственное разумное решение в ситуации, когда из тебя делают мишень. Принцы и я и за границей останемся верными монархии. Я верю, что наступит момент, когда король одумается и призовет нас. А может быть, мы сами приведем во Францию аристократическую армию и покончим с бунтом. Для этого будет достаточно трех месяцев – при условии, что нас поддержат иностранные государи.

            -- Принцы? – переспросила я. – О каких именно принцах вы говорите?

            -- О тех, что уже эмигрировали.

            -- Но кто же это, кто? Я ничего не знала!

            -- Уехали граф д’Артуа с женой и детьми. Принц Конде, герцог Бурбонский, герцог Энгиенский, их друзья и фаворитки. Семейство Полиньяков – Жюль, Габриэль, Диана – уехало самым первым. Да и граф де Водрейль с семьей...

            -- И мужчины уезжают! Они, похоже, совсем забыли о том, что у них есть шпаги, что они могут сражаться!

            -- А вы забыли о том, что вашей жизни угрожает нешуточная опасность, что у вас есть сын, на котором тоже лежит печать аристократизма и которого чернь не пощадит!

            Я вздрогнула, словно от укуса. Жанно! Разве способны те люди, что побывали здесь недавно, что убили Эмманюэля, пощадить моего ребенка?!

            -- Послушайте, Сюзанна. Я доставлю тело вашего мужа в Пикардию и вернусь. Вы откажетесь от должности статс-дамы и попросите прощения у королевы. Она будет огорчена, но поймет вас. Я улажу по возможности финансовые дела, какую-то часть нашей недвижимости переведу в деньги, и мы уедем в Турин, к его величеству королю Сардинии... Вы наполовину итальянка, вам приятно будет побывать в тех краях. Впрочем, я уверен, что мы скоро вернемся.

            Я долго сидела задумавшись. Невероятная тяжесть была у меня на сердце, и я не могла бы точно сказать, что именно больше всего меня гнетет: внезапное вдовство, картины залитого кровью Парижа или.... Или слова отца о короле. Какой тон он позволил себе, говоря о Людовике! И ведь вроде бы был прав. Что можно было возразить? Король и вправду удручающе слаб, нерешителен, он не смог спасти лучших своих слуг от рук убийц, он ничего не предпринял, чтобы защитить столицу от бунта и практически добровольно отдал ее в руки революционеров. Разве так король должен осуществлять свою власть? Разве в этом его долг перед Богом?

            Но ведь было и другое. Я знала Людовика как честнейшего и добросовестнейшего человека. Нерешительного, неловкого и скромного, конечно, но ничуть не труса и не равнодушного. Как он отличался от всего двора хотя бы тем, что регулярно слушал литургию и причащался! Разве не значило это, что все мы, от простого пекаря до герцога, сначала предали и высмеяли доброго набожного короля – еще до того, как он отстранился от нас? Может, потому и отстранился, потому что видел, что опереться, по сути, уже не на кого?

            «Если все так рухнуло в одночасье, -- думала я удрученно, -- если нескольких месяцев хватило, чтобы разрушить тысячелетнее здание монархии, то в каком же состоянии оно было, это здание? Оно насквозь прогнило и держалось на нескольких уцелевших перегородках. Король, возможно, был одной из них. А аристократия в целом только то и делала, что подкапывалась под фундамент... Кто был главным героем последние пятьдесят лет в салонах? Вольтер. Что читали французы? Энциклопедию и просветителей. Чему поклонялись? Разуму. Так вот оно и наступает – королевство Разума. Радуйтесь, французы...»

            Так зачем король, если он сознавал все это, пытался бы стать на пути катастрофы? Ее все равно остановить было, наверное, нельзя, ведь он не всесилен. И даже беспощадное применение оружия не помогло бы там, где изменились души.

            Что до меня и Жанно, то да:  нам предстоит покинуть Францию. Это казалось мне правильным, хотя и ужасным. Я не привыкла ни к какой другой жизни, я стала такой француженкой, что все остальные страны казались мне краем света. Но, с другой стороны, отец абсолютно прав: эти несколько июльских недель были сплошным кошмаром. Если порядок не восстановится, я так долго не выдержу. Мне повезло (и это твердили все вокруг), что я нашла приют в этом маленьком домике. Будь я в своем отеле д’Энен или в отцовском дворце, еще неизвестно, осталась ли бы я жива. Без сомнения, надо уехать. Как можно скорее. Надо переждать беспорядки подальше от Франции. А потом я обязательно вернусь – тогда, когда моей жизни уже ничто не будет угрожать и здесь утвердится новое прочное правительство.

            -- Что же вы решили, Сюзанна?

            Я подняла голову, тяжело вздохнула:

            -- На днях, отец, я отправлюсь в Версаль.

            -- Зачем?

            -- За заграничным паспортом.

            -- Вот как? Верное решение. Я попрошу Лескюра обеспечить вашу безопасность.

           

 

 



[1] Прозвище парижской бедноты, главной движущей силы революции.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script