English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Глава третья. Лорды-разбойники

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

 

Лорды-разбойники

 

 

Стыд и честь как платье:

 чем больше они потрепаны,

тем беспечнее к ним относишься.

 

 

 Апулей

 

 

1

 

        

Дело было незадолго до Масленицы. Весна пришла сразу, теплая и дружная. Вспаханная земля дышала, дожидаясь сева. Крестьяне, работавшие в тот день на полях, могли, подняв голову, заметить всадников, направлявшихся по узкой просеке вглубь Нанитонского леса.

         -- Должно быть, держат путь в Лестер, туда, где королева.

         -- Похоже на это. А, может, решили объехать Ковентри стороной.

         Последнее было верно. У небольшого отряда путников не было никакого желания даже издали видеть Ковентри. Отец Кристофер Гэнли, на плечи которого была возложена ответственность за благополучное прибытие в Лестер, настоятельно рекомендовал держаться подальше от места, принадлежавшего лордам Говардам: как говорится, береженого и Бог бережет.

         Впереди отряда ехало несколько вооруженных копейщиков, на белых табарах которых была вышита опущенная замковая решетка – герб Бофоров. Разноцветные флажки развевались на копьях. Позади тащились повозки, груженные добром, ехали слуги и служанки верхом на мулах, подпрыгивал на камнях прочный дубовый дормез, затянутый красным и зеленым бархатом. По всему было видно, что в путь отправились люди знатные и не бедные. А в середине кавалькады, в самом безопасном месте, ехали две дамы, одна постарше, другая – совсем юная. Юная леди звалась Джейн Бофор, а весь отряд составлял ее свиту.

         Единственной дочери герцога Сомерсета, заключенного ныне в Тауэр, в 1453 году исполнилось шестнадцать лет. Ее мать из знатного северного рода Перси, внучка знаменитого Генри Готспера*, умерла в молодом возрасте, оставив дочери, согласно брачному контракту, две трети своего большого приданого. Герцог Эдмунд после смерти леди Мэри, второй своей супруги, больше не женился. Таким образом, Джейн оказалась самой младшей из его законных детей и, стало быть, самой любимой. Это позволяло думать, что отец и со своей стороны внесет лепту в ее приданое, а посему юная Джейн Бофор считалась одной из самых богатый и самых заманчивых невест Англии, несколько потеснив даже дочерей Ричарда Йорка.

         Детство ее прошло в крепости Гине, прикрывающей собой порт Кале, -- там, где владычествовал ее отец. Самая младшая, очаровательная, своенравная, Джейн, пожалуй, единственная из живущих на земле людей имела безграничную власть над герцогом. Большинство боялось его высокомерия, жестокости, ледяного взгляда, и только маленькая дочь, запросто забираясь к нему на колени, твердо знала, что ее слово в доме главнее герцогского и что ее капризы будут исполнены. Лорд Эдмунд иначе как «моя принцесса» ее и не называл. Отец и братья ее так лелеяли и баловали, что ни одна воспитательница влиять на ее нрав не решалась. Пожалуй, только отец Гэнли, духовник герцога, порой обходился со своенравной девочкой строго, но он был всегда так занят и, кроме того, сам так любил ее, что и у него самого не часто хватало духу обуздывать ее характер. Джейн росла, как царица среди подданных.

         Осенью 1451 года герцог Сомерсет был заключен в Тауэр, а власть в Англии получили Йорк и Невиллы. Все важные посты были заняты сторонниками Белой Розы, и лорд Бофор, разумеется, утратил должность капитана Кале. Джейн, ее дамам-воспитательницам и всей ее свите пришлось покинуть крепость Гине и вернуться в Англию, в родовое герцогство Сомерсет.

         Она целый год провела в мирном, уютном городке Уэлсе, под защитой монастыря Гластонбери и под личным покровительством уэлского епископа, друга отца. Ее никто не тревожил, братья защищали ее права; епископ и настоятель монастыря были очень добры к девушке, и год прошел спокойно. Она наслаждалась свободой, заново открывая для себя родные края, всю прелесть Сомерсетшира, где властвовали ее предки, -- его обычаи, его яблоневые сады, его мягкие туманы, зеленые луга и целебные воды. Потом приехал отец Гэнли и привез письмо Маргариты Анжуйской. Королева звала юную леди Бофор ко двору и предлагала место фрейлины. Двор сейчас находился в Лестере. Туда-то они и направились вскоре после Сретенья.

         Нельзя сказать, что Джейн испытывала нетерпение и так уж рвалась занять предлагаемое место. За свою жизнь она уже успела не раз побывать при дворе французского короля Карла, так что ничего нового придворная жизнь ей не сулила. Но после года, проведенного в Гластонбери, любая поездка и встречи с людьми были бы приятным разнообразием.

         К тому, чтобы появиться в свете, Джейн Бофор была отменно подготовлена: ее обучили манерам, она была изящна, имела вкус и знала толк в нарядах. Да и вообще ее можно было бы назвать образованной девушкой по тем временам: она не только с легкостью читала и писала, но и умела переводить с латыни, а французский язык – истинный, парижского образца, а не какое-нибудь старое нормандское наречие, распространенное в Англии – знала так же хорошо, как и английский, могла при случае употреблять и итальянские слова, весьма тогда модные. И, что самое главное, дочь герцога Сомерсета была на редкость хороша собой.

         Она была очаровательна даже сейчас, после нескольких дней утомительного путешествия. Да, она устала, но сохраняла грациозную посадку – как истинная принцесса. Ехала она верхом на вороном иноходце, в седле красной кордовской кожи, с чепраком, шитым золотом. Кожа у Джейн была светлая, чуть золотистая – свидетельство вольной жизни под солнцем Сомерсетшира. Широкое сюрко* из черного бархата, отороченное по рукавам и низу темным куньим мехом, падало вниз красивыми крупными складками и скрывало фигуру, но можно было догадаться, что юная леди – выше среднего роста, хорошо сложена и стройна.

Низкий боннэ** из дорогого светло-серого – почти белого – фетра покрывал голову, сверху на него был наброшен для тепла широкий капюшон, затенявший лицо, но, впрочем, не скрывавший его прелесть: высокие скулы, прямой изящный нос, золотистые брови вразлет, легкий румянец на нежной коже щек, и глаза… О, глаза заслуживали особо пристального внимания: огромные, серо-зеленые, то прозрачные, как речная вода, то темнеющие до цвета изумруда, русалочьи.

Путники благополучно выбрались из Нанитонского леса и поехали вдоль узкой, крайне скверной дороги, петляющей среди заросших сорняками полей и заболотей. Отец Гэнли, ехавший рядом со своей подопечной и довольно ловко для духовного лица восседавший на низкорослом кобе***, произнес, не скрывая облегчения:

-- Скоро, слава Богу, и конец этого графства. Ничего нет хуже, чем ехать по владениям таких мерзавцев. Ну, да теперь нечего печалиться – Ковентри далеко, а мы уже к вечеру будем в Лестере.

Джейн разгневанно выпалила:

-- Если бы не Йорк, королева никогда не выпустила бы этих мерзких Говардов на свободу. С их злодейства и начались все несчастья отца… Хотела бы я быть колдуньей, чтобы с расстояния наслать чары на это их гнездо!

Несколько часов назад они видели, проезжая, высившийся на холме замок Ковентри. Его стены были возведены из красноватого местного камня и при свете зари казались багровыми.

-- Миледи, -- отозвался священник, -- вы иногда сами не знаете, что говорите.

-- Да почему же? Быть колдуньей очень даже хорошо! – Она засмеялась, поблескивая белыми, как жемчуг, зубами. – Все желания тотчас исполнялись бы!

-- Да разве много есть таких желаний, которых вы не могли бы исполнить и сейчас, моя леди Джейн?

-- Я хотела бы помочь отцу… А еще я хотела бы – только чур не бранить меня за это – я хотела бы встретить какого-нибудь благородного рыцаря, красавца и храбреца вроде Ланселота…

-- И что же?

-- И чтоб мы влюбились друг в друга с первого взгляда!

-- Желание вполне похвальное, миледи, -- улыбаясь, заметил священник. – Вполне христианское. Однако ваш отец, как мне известно, еще ни с кем вам не сговорил, так что было бы осторожнее подождать и пока никого не любить – хотя бы до тех пор, пока вам не назовут имя избранника.

-- Вы уж меня простите, святой отец, -- вырвалось у Джейн, -- но все, что вы предлагаете, это обычно так скучно. Думаю, наша королева не слушала ваших советов, когда полюбила моего отца.

Последнее замечание явно застало отца Гэнли врасплох. От неожиданности он даже натянул поводья:

-- Бог с вами, миледи! Что это такое?! До каких пор вы будете говорить всякий вздор не думая?

Тон его был строг,  но юная леди не обманулась. Она вообще ничьей суровости на свете не страшилась. Не смутившись, она взглянула на отца Гэнли с вызывающим озорством в глазах:

         -- Почему, когда говоришь правду, это всегда значит, что говоришь не думая? – Смягчившись, она добавила: -- Я знаю, отец мой, вы заботитесь о моем добронравии. Но ведь если я еще не замужем, это не значит, будто я и не живу на свете, не слышу и не вижу ничего вокруг. Нет ничего удивительного в том, что я знаю что-то о королеве….

         -- Вы, как видно, хотите казаться умной не по годам, -- резко остановил ее священник. – Однако, скорее всего, не так это обстоит на самом деле. Умные девицы, которые все вокруг видят, умеют, когда нужно, и смолчать.  И знают, что есть вещи, о которых не говорят, хотя бы из желания не бросить тень на близких людей.

         Он вычитывал теперь уже не шутливо, и Джейн умолкла. Да, вероятно, следует усвоить этот урок: нельзя говорить о королеве и об отце в полный голос. Только вот и священнику не стоит обращаться с ней, как с ребенком. Она уже не дитя. Она все понимает, и нечего перед ней притворяться и скрывать очевидные вещи. Вся Англия знает, что герцог Сомерсет пользовался особой благосклонностью королевы Маргариты. Об этом столько говорили… И даже, может быть, принц Уэльский… Джейн не позволила себе закончить эту мысль – она не была уверена в своей догадке. А вот отец Гэнли, святой и добродетельный, наверняка посвящен во все тайны герцога!

         На этом раздумья Джейн были прерваны. Дорога пошла вниз, огибая небольшой ольшаник. Копейщики, возглавлявшие отряд, вырвались чуть вперед. Кусты затрещали, и вооруженные оборванцы – с виду обыкновенные крестьяне, в черных обтрепанных шоссах*, в домотканых блио и жипонах**, отороченных собачьим мехом -- высыпали на дорогу перед девушкой и священником. С криком «Стой!» один из них ухватил за уздечки лошадей отца Гэнли и леди Джейн. Иноходец юной дамы заржал, от испуга и неожиданности едва не встав на дыбы, и всадница буквально чудом удержалась в седле.

         -- Что это значит? – вскричал отец Гэнли, пытаясь вырвать уздечку из рук бродяги. Поскольку лошадь ржала и мотала головой, священник сильно рисковал свалиться на землю. – Эй, на помощь! Ко мне!

         Копейщики уже скакали на подмогу, числом целых семь человек… Оборванцев было вдвое больше, но конная охрана леди Джейн, возможно, одержала бы над ними победу благодаря стремительной атаке, однако один из бродяг стащил с головы войлочную шляпу и весьма низко поклонился разгневанной юной даме:

         -- Благородная леди, мы не разбойники… Мы – люди графа Ковентри, владельца земли, по которой вы сейчас едете. Клянусь святым Катбертом, не по своей воле мы поджидаем здесь путников. Это его милость приказал нам собирать пошлину со всех проезжающих. Благоволите заплатить, милостивая госпожа…

         Джейн переглянулась со священником. Требование было неслыханным: уже много воды утекло в тех пор, как бароны и графы имели право брать пошлину за проезд. Однако когда едешь по земле таких негодяев, как Говарды, лучше с ними не ссориться. Поморщившись, отец Гэнли кивнул. Джейн неторопливо и неохотно расстегнула бархатный, шитый серебром кошель, висевший у пояса, бросила несколько пенсов на землю, где их тут же подобрали чьи-то руки. В этот миг оборванец снова схватил ее коня под уздцы.

-- Что это значит? – нетерпеливо и гневно вскричала она.

         -- Разрешите нам, благородная леди, проводить вас в гостиницу Золотого Грифа. Там вы переночуете, утром кузнец подкует ваших лошадей, а седельник починит седло.

         Это звучало еще более странно. День только приближался к полудню, до темноты было далеко. Сбитая с толку, Джейн нахмурилась. Отец Гэнли, явно обеспокоенный, вмешался и заговорил сдержанно, искусно скрывая тревогу:

         -- Благодарим вас, добрые люди, за заботу. Однако ваша гостиница нам совсем ни к чему – у нас иные дела. Мы собираемся не отдыхать, а ехать до темноты, наши лошади хорошо подкованы, а седла совершенно целы. Мы держим путь к королеве, -- добавил он на тот случай, если оборванцы таят дурные намерения и пожелают упорствовать, -- а леди, которую вы видите перед собой, -- дочь могущественного герцога, и я никому не пожелал бы сделаться его врагом.

         На жалкого незнакомца это, похоже, не произвело никакого впечатления. Он скользнул взглядом по отцу Гэнли, затем по ливреям слуг и с каким-то отчаянием в голосе принялся разъяснять:

         -- Ах, благородная леди, и вы, пресвятой отец, умоляем вас последовать за нами. Мы не по своей воле все это делаем, так приказал наш господин. И хозяин гостиницы, и кузнец, и седельник отдают ему часть доходов, а он за это позволяет им жить на его земле… Не наша это выдумка, так что умоляем вас послушаться, не то нам приказано захватить вас силой и доставить в Золотой Гриф…

         Отец Гэнли испытал настоящий страх – как на грех, напасть все-таки их догнала, а ведь они были так осторожны! Вероятно, сам дух этого графа Ковентри проникает повсюду, от него не сокроешься! Рассуждать дальше не было смысла, повиноваться было бы безумием. Священник рванул поводья своего коня из рук бродяги, гневно крикнув:

         -- Эй, люди! На помощь госпоже! Уж с нее-то эти негодяи не получат никаких доходов!

         Оборванцы отскочили в сторону и приготовились к бою, выстроившись в боевом порядке против конных копейщиков; тем временем из кустов и укрытий им на помощь выбегали такие же люди в лохмотьях. Несмотря на свой ничтожный и убогий вид, бродяги были хорошо вооружены – ну прямо разбойничья шайка, кем-то обученная. У них были дубинки, кинжалы и секиры, насаженные на длинные древки, заканчивающиеся острием и большим крюком. Ими можно было рубить как топорами, колоть как пиками, а крюками стаскивать противника с лошади.

         Так оборванцы и зацепили копейщиков, и потянули вниз. Охранники леди Джейн подняли лошадей на дыбы, а затем, ощетинившись копьями, ринулись на неприятелей. Лошади дам шарахались из стороны в сторону, леди Миллертон от неожиданного толчка упала на землю. Отец Гэнли пытался увести подальше Джейн. Лицо его исказилось от беспокойства, он оглядывался по сторонам, словно надеясь найти защиту, а с его губ сорвался тревожный возглас:

         -- Пресвятой Боже! Что скажет вас отец, миледи, если я не уберегу вас?!

         Обернувшись, он в ярости крикнул слугам:

         -- Проклятые бездельники! Олухи! Или вы не видите, что творится? Вперед, на защиту госпожи, не то каждый попадет на виселицу за соучастие!

         Джейн, с трудом удерживая своего иноходца, произнесла сквозь сжатые зубы:

         -- Как вы полагаете, святой отец, это разбойники?

         -- Нет! Простые крестьяне! – с яростью ответил священник.

         -- Вы думаете, лорд Говард может быть так низок, чтобы заставить своих вилланов заниматься такими делами?

         -- Лорд Говард способен на все, что угодно, девочка моя. И помоги нам Боже выбраться из этой передряги!

         Оборванцев было больше, но победа склонялась на сторону копейщиков. Вдруг трое из людей графа Ковентри, доселе державшиеся поодаль, взобрались на земляную насыпь вдоль дороги и натянули длинные легкие луки. Стрелы в три фута длиной просвистели в воздухе. Две из них пробили кольчугу одного из копейщиков. А бродяги вновь натягивали тетиву.

         Это был настоящий разбой. И хотя Англия далеко не благоденствовала, уже давно отец Гэнли не слыхивал о подобном насилии над мирными путешественниками. Случившееся было как гром среди ясного неба. Багровый от гнева, священник следил за происходящим и не в силах был в данную минуту даже молиться.

 

 

 

2

 

         Тем временем придорожная таверна Золотого Грифа – вросшее в землю, старое деревянное здание с красными решетками на окнах и вывеской, раскачивающейся на ветру так, что ее можно было счесть угрозой для проходящего внизу – была полна людей. Совсем недавно сюда заехали отец и сын Говарды со своей ливрейной свитой – точнее говоря, вооруженным отрядом дикарей. Свита эта насчитывала почти сорок человек. Одеты воины были кто во что, но у всех – у кого на плече, у кого на рукаве или груди – был вышит устрашающий черный гриф, выпустивший когти, символ службы Говардам.

         Несмотря на разнобой в одежде и вооружении, все эти молодцы слыли отчаянными задирами, храбрецами. И, кроме того, были знамениты своей жадностью, что весьма удручало хозяина таверны. Ведь нельзя было отказать эдакой ораве ни в еде, ни в питье, а пить они были горазды. Кроме того, приходилось заботиться об их лошадях, и это при том, что сам граф Ковентри имел дурную привычку никогда не расплачиваться за пребывание в харчевне, утверждая, что с трактирщика и того, что ему позволяют жить и торговать на этой земле, должно быть довольно. Для хозяина таверны такие вот гости были сущим разорением, и он благодарил Бог за то, что оба Говарда, по-видимому, не собирались задержаться здесь надолго и должны были вот-вот отправиться в свой замок.

         Старый Томас Говард, нынешний граф Ковентри, был в дурном настроении. Впрочем, он вообще редко чем бывал доволен, дела шли из рук вон плохо. Вокруг него, казалось, множились беды и напасти, число врагов росло, а богатства уменьшались. Впрочем, какие богатства? Граф Ковентри был поразительным примером тому, как скверный хозяин может довести до запустения великолепные земли – чуть ли не самые благодатные в Англии.

         Было время – и не так уж давно, всего каких-то пятьдесят лет назад – когда графство Ковентри славилось своим благоденствием на всю страну. Оно было небольшое, но удачно расположенное; здесь были чудеснейшие для земледелия почвы. Край этот был знаменит своими солеными, мягкими и нежными сырами, телятиной и породами молочных коров, а эль здесь делали под стать лондонскому или кентскому. Луга были так богаты, что сено продавали в иные графства, а оставшегося хватало, чтобы обеспечивать кормом целые стада овец. Шерсть из Ковентри купцы везли в Сент-Олбанс и Стоурбридж на ярмарку. Здесь, наконец, были небольшие, но цветущие города, известные своими ремеслами.

         Все изменилось с тех пор, как новый владелец, Томас Говард, в 1422 году вступил во владение графством. Молодой, но уже славный рыцарь, он семь лет сражался во Франции с Генрихом V, а после смерти отца решил сменить военное поприще на мирную жизнь. Надо сказать, что даже среди того множества баронов, смотревших на войну как на грабеж и обогащавшихся в результате сражений, Томас Говард выделялся своим поистине дьявольским необузданным нравом. Он был неуживчив, сварлив и желчен сверх всякой меры. Любовь к хорошей драке и сила были его единственными достоинствами. И его появление в графстве было подобно смерчу: сразу здесь закипели ссоры и склоки.

         Люди, которых он привел с собой, жили далеко не по-божески. Хозяин от них не отставал, и пьянки в замке Ковентри чередовались с самым разнузданным разгулом. Впрочем, одно это еще можно было стерпеть – какой мужчина не был пьян и какой не распутничал? Однако за молодым графом Ковентри вскоре потянулся целый шлейф грабежей и убийств.

         Томас Говард перессорился с кем только можно было: не соблюдал никаких законов, был жаден и жесток, безжалостно обдирал всех крестьян, что жили на его земле, -- и йоменов*, и коттеров**, и копигольдеров***. Хозяйством он не занимался, а жизнь, которую он вел, требовала больших расходов. Поскольку рента**** из года в год оставалась по-прежнему небольшой, то денег ему не хватало, и граф не придумал ничего лучшего, чем заставлять своих крестьян снова отрабатывать барщину – словом, пытался воскресить то, что уже давно кануло в Лету. А когда это не удалось, стал мучить своих людей открытыми вымогательствами так, что те не знали, куда деваться.

         Арендаторы и свободные держатели переселились в другие графства первыми. За ними стали убегать люди попроще. Убежали кузнецы, лудильщики, ткачи и прочие ремесленники. Все жители возненавидели графа, край опустел – население уменьшилось чуть ли не вдвое. А поскольку годы шли, не принося никаких изменений, то вскоре земли пришли в упадок: многие дома стояли заколоченные, на землях цвели только вереск да можжевельник. Вдобавок неугомонный граф затеял тяжбу с городом Ковентри, давно уже свободным. Угрожал горожанам оружием, требуя, дабы те заново выкупили у него права на вольности, полученные двести лет назад. Горожане упрямились – слишком уж наглым и выморочным было такое требование, и с тех пор между графом и городом не угасала вражда. Граф преследовал, как мог, горожан, а горожане жаловались королю и в разные суды, создавая лорду Говарду нелестную славу в Англии.

         В способах выжимания денег граф был изобретателен. То, что он выдумывал пошлины и грабил путников, -- это было так, баловство… В минуту скверного расположения духа он не гнушался содрать с крестьян и поголовный налог – за то, что носят головы. Частенько заставлял своих слуг перекапывать дороги, рыть колдобины и ямы, для того, чтобы купеческие возы, изредка проезжавшие по его владениям, подскакивали и опрокидывались, и чтобы поклажа вываливалась на землю: ведь закон гласил – то, что упало, принадлежит графу.

         Но средств все равно не хватало, а край, становясь все беднее, все меньше мог дать. Тогда Говарду пришла в голову мысль уводить скот соседей и перепродавать его потом торговцам с сомнительной репутацией. Его люди крали даже чужой овес и солод, сбывая их потом заезжим французам. А поскольку подобные занятия, разумеется, не обходятся без кровопролития, то вскоре в округе не было имени более ненавистного, чем Говарды. Все желали графу смерти и молились об этом, но, видимо, молитвы, столь чуждые христианским заповедям, не доходили до Господа, ибо лорд Говард пребывал почти в полном здравии.

         Ему уже перевалило за шестьдесят, его уже, бывало, мучила подагра, но он все еще ездил верхом, все еще продолжал командовать своими дикарями, все еще наводил ужас на соседей, вот разве что в турнирах уже не участвовал.

         Впрочем, даже если бы Бог и прибрал к себе старого графа, это мало что изменило бы. Когда-то у него была жена, по происхождению бургундка, очень знатная дама, скончавшаяся молодой. Она-то и родила графу Томасу сына Уильяма, которому ныне было за тридцать и который был немногим лучше отца. Честно говоря, отец и сын жили душа в душу, и Уильям был графу ближайшим помощником. Они никогда не расставались, всюду позорились вместе. Сын, кроме того, превзошел отца в воинском искусстве и славился как самый лучший и неустрашимый рубака во всей Средней Англии.

         В Золотом Грифе отец и сын остановились, когда возвращались после очередной тяжбы. Тяжб было много, ибо старый граф был большим сутягой, да и редко какой сосед не подавал на него жалобу. Обычно Говарды не очень-то этим печалились, а когда надо было, являлись в суд с вооруженным отрядом и, как это было принято, устраивали настоящие сражения: правда оказывалась на стороне того, кто побеждал.

         Однако на сей раз судились они с самим графом Уорвиком, могущественным своим соседом, судились из-за куска земли, на котором был когда-то рудник. Каждый доказывал, что земля принадлежит ему, и каждый надеялся в случае выигрыша заняться добычей серебра – говорили, что оно там было. Серебро стало мечтой графа Ковентри. Но все права на рудник он просто выдумал либо состряпал подложные документы на него с помощью продажных писцов.

         Тяжбу Говарды, таким образом, проиграли, да кроме того суд постановил наложить на них штраф в размере 8 фунтов 5 шиллингов за учиненные бесчинства и беспорядки. Деньги это были не пустячные, а Говарды так долго боролись за этот рудник, что сами уверовали, что за ними – правда. Разумеется, решение суда привело их в весьма дурное расположение духа.

         Теперь они пытались найти утешение в вине. Есть было особо нечего: хозяин поставил на стол деревянное блюдо с ломтями просоленного окорока да каплуна, впопыхах зажаренного на вертеле. Была еще сушеная рыба, гороховая похлебка и светлый эль. Лорд Томас потребовал вина:

         -- Не смей мне лгать, плут, погреб у тебя есть! Подавай вина, не то скупость тебе боком выйдет! Да чтоб оно было настоящее, французское и не подслащенное! Не какой-нибудь кларет! Крепкое неразбавленное вино, достойное настоящих мужчин!

         Поворачиваясь к сыну, он проворчал:

         -- Теперь, когда война закончилась, даже лорд не очень-то напьется французского вина – такое оно стало дорогое. Было время, когда мы брали вино в Бордо почти задаром, и французы еще радовались, что избавляются от нас так легко.

         Томас Говард был уже старым человеком, невысоким и приземистым, чуть сутулым, но необыкновенно широким в плечах, крепко сбитым и дородным. Темные с проседью волосы слиплись в пряди, на подбородке – многодневная серая щетина. У него был медный цвет лица – оттенок весьма запоминающийся; глаза темные и глубоко сидящие, но зоркие и подозрительные. Длинный нос был свернут набок от давнего удара мечом, от ноздрей к углам рта шли глубокие морщины, такие же морщины прорезали щеки, видимо, вследствие частой желчной гримасы. Зубы были скверные – гнилые и искрошенные. На лбу вспух багровый, едва затянувшийся рубец – свидетельство недавней стычки с ливрейной свитой графа Уорвика.

Голос у старого лорда был зычный, с раскатами. Ел он жадно, руками рвал мясо полусырого каплуна на куски.

-- Чертов Хьюго! Не знает будто, что я не ем сырого! Это он со зла подает каплуна недожаренным, с кровью, и когда-нибудь поплатится за это!

Сверкнув белками, граф поглядел на сына:

-- Посудил сам, Уил: кто, как не Йорк, обещал, что война будет продолжена? Вот уже два года, как он стал протектором, и что мы видим? Мир с Францией! Все добрые англичане обмануты! Гром и молния! А что прикажете делать нам? Испокон веков рыцари воевали!

-- Йорк вообще мало что исполнил из того, что обещал, -- мрачно произнес сын.

Сэру Уильяму исполнилось тридцать два года. Он был выше отца на голову, но в остальном повторял его сложение: широкие плечи, мощные руки, крепкая короткая шея. Он был, по молодости лет, ловче отца и сильнее – говорили, гнул между пальцами монеты. Уильяма можно было бы назвать отменным мужчиной: угловатое, неправильное, но полное отваги лицо, выразительный и приятный рот, смуглая гладкая кожа, орлиный нос, чудом не испорченный в драках, глаза черные, блестящие, внимательные. Темные волосы имели легкий золотистый оттенок, хорошо заметный при свечах.

И все-таки они были очень похожи. У обоих от еды лоснились подбородки, оба ели руками и проливали вино на грудь. Оба были неряшливы, немыты. У обоих одежда – темные дублеты, кожаные нагрудники с металлическими нашивками, узкие штаны из оленьей кожи – была чем-то замызгана. У обоих на пальцах были массивные кольца, оба во время еды не снимали железных нарукавников и налокотников. Зато оружие у обоих было отличное: длинные тяжелые мечи из толедской стали в серебряных ножнах, у пояса секиры на цепи, кинжалы, все самого лучшего качества. Оба были прирожденными вояками и могли не покидать седла три дня кряду, а старый граф говорил, что и умрет не в постели, а на лошади.

Сын, с хмурым видом отхлебывая вино, продолжал:

-- Нет моего терпения больше, отец. После того, что случилось там, на суде, я Йорку больше не верю. А уж Уорвику следовало бы разорвать глотку! Все они лживы – и он, и его папаша, и все, кто его прикрывает!

-- Ладно, ладно, Уил: наш черед еще придет. Мы этого рудника не уступим, это как пить дать. Есть, слава Богу, суды и повыше. Мы вот отправимся в Лондон… да, отправимся, тотчас после турнира, и пожалуемся в Суд Королевской скамьи*.

Уильям недобро усмехнулся, рот его искривился в гримасе:

-- Вот вы о чем заговорили, сэр. По-видимому, прогадали мы с вами, когда так верно служили Йорку и исполняли для него то, чем он и его друзья гнушались. Подумать только, если б мы не подкараулили доброго короля Генриха и не сказали ему того, что было приказано, Йорк ничего не получил бы.

-- Нам заплатили за это, -- отозвался граф.

-- Да, заплатили, отец, ну, а что делать дальше? Нам, может, не деньги были нужны, а поддержка или должность. Вот взять хотя бы суд. Мы могли бы выиграть тяжбу, но не тут-то было: нас засудили! И все потому, что Йорк за нас не вступился. Ему, конечно же, Невиллы милее, чем Говарды.

-- Так оно и есть, -- произнес старый граф. – Нас не ценят по достоинству, и совершенно напрасно. Клянусь Вельзевулом, уже не раз приходилось доказывать, что Говарды не так слабы, как кажутся… Да, дела наши не особо хороши, но, черт возьми, я могу выставить двести человек войска, а если потружусь неделю-другую, то и все триста! Глупец тот, кто пренебрегает такой армией!

Уильям не ответил. Ему уже давно приходило в голову, что заслуги их рода по достоинству не вознаграждаются, и Говарды, возможно, поставили не на ту лошадь. Йорк, которому они были так верны и который теперь сделался протектором не без их помощи, не вспоминал о Говардах вовсе. А ведь соглашаясь открыть Генриху VI правду о супруге, граф Ковентри и вправду рассчитывал даже на какую-нибудь должность. Ха, да не то что должности – благодарности толковой не дождешься, и то, что суд взял сторону Уорвика, -- еще одно тому подтверждение. Черт, выходит, надо быть довольными уже потому, что их с отцом выпустили из Тауэра!

Не поднимая глаз, Уильям резко бросил:

-- Как бы нам вконец не прогадать, отец. Королева теперь наш смертельный враг, Ланкастеры нас ненавидят. И вы еще думаете просить защиты у королевского суда!

-- Так ведь там заправляют люди Йорка, сын мой.

-- Нам от этого мало проку. Йорк нас не ценит. Похоже, мы просчитались, когда делали выбор между двумя розами.

Старый граф тоже многим был недоволен. Однако, нахмурившись, он погрозил пальцем:

-- Потише, потише, мой мальчик! Не торопись.  Это, знаешь ли, только леди Глупость вертит головой то направо, то налево, а лорд Здравый Смысл сидит и ждет.

-- Не помню, чтоб вы долго раздумывали, когда взяли сторону Йорка, сэр.

-- Э-э, не напоминай мне о том, что я хотел бы забыть. Будь хорошим сыном, Уил. В конце концов, я желал тебе только добра.

Разговор увял, как это случалось уже не раз, ибо выхода ни отец, ни сын для себя не видели. Оба были бы рады изменить что-то в своей жизни. И оба с охотой вспомнили бы о своей присяге королю, если бы не знали заранее, что их услуг королева не примет. Эта гордячка тоже ничем не лучше Йорка, все они одинаковы, никто не умеет быть благодарным. Да и чего ждать от королевы, если Англией управляет Йорк?

Дверь скрипнула. Тяжелыми шагами вошел Скелтон, оруженосец графа, тяжелый, крупный человек, лицом – настоящая обезьяна, длиннорукий и неуклюжий. Его называли еще Скелтон Большая Пика за старую длинную гизарму*, которой он ловко орудовал.

-- Там пришли люди, милорд, вилланы, те самые оборванцы, которых вы… -- Он предпочел не договаривать: -- Словом, у них что-то там стряслось. Они, похоже, захватили кого-то и приволокли сюда.

-- Так что же? Пускай волокут и дальше. Гостиница для того и создана, чтобы принимать путников, а мне до этого нет дела, я не грабитель.

Скелтон мотнул рыжей головой:

-- Да нет, лорд Томас. Мне показалось, у них вышла настоящая стычка, они потеряли нескольких людей и теперь причитают что есть силы. Да и люди, которых они захватили, пожалуй, не совсем обыкновенные, милорд… как бы вам за это не поплатиться.

Молодой Говард поднялся, повертел головой, будто разминая шею, стянутую кольчужным ошейником, и неохотно произнес, допивая остатки вина из глиняного кубка:

-- Я пойду погляжу, разберусь, что там.

Граф проворчал, глядя сыну вслед:

-- Вечно с этими вилланами что-нибудь приключится. Смотреть на них – просто посмешище… Ясное дело, мужичье! Сколько ни учи, все напрасно. Черт побери, Гарри Пятый*, видя таких стрелков, позволил бы им стрелять в себя, да еще и платил бы по шиллингу за выстрел!

Взглянув на Скелтона, граф кивнул:

-- Садись, старина Джон, и выпей со мной. А потом можно будет славно сыграть в кости – все равно охоты нет возвращаться в замок.

 

 

 

3

 

 

Уильям Говард вышел во двор таверны. Обе створки ворот были распахнуты, а в проеме застряла в колдобине телега, груженная каким-то добром, а следом за ней виднелись еще три или четыре возка. По-видимому, это была поклажа, захваченная на дороге. Вокруг возов жались слуги и служанки. Общий вид обоза был в сильном беспорядке. И такой же жалкий вид имели вилланы, ставшие на сей раз победителями, но, похоже, не очень-то этим обрадованные. Молодой Говард прошелся взад-вперед, пристально их разглядывая.

-- Клянусь Распятием, что вы за вояки! Что за выправка! Баран верхом на свинье будет держаться лучше, чем ты, стоя на земле! Что за молодцы! За каким дьяволом вы меня позвали?

-- Четыре человека погибло, сэр! – раздались голоса. – И мы сами не знаем, что натворили! Благоволите хоть заплатить за это, сэр Уильям!

-- Попробуйте-ка взять себе то, что забрали у этих людей. Да, то, что заработали! – Он насмешливым взглядом обвел группу крестьян. – Ну, а если вы и вправду учинили что-нибудь беззаконное, то я вам не заступник. Ни убивать, ни грабить я не приказывал, я велел только брать с путников пошлину, а все прочее…

Раздался громкий, звенящий от гнева голос:

-- Вы – граф Ковентри, милорд?

Раздраженный, молодой Говард обернулся на звук этого голоса, готовясь дать достойный ответ. Как выяснилось, слова эти произнесла девушка, сидевшая верхом на разукрашенном муле. Сначала Уильям и внимания не обратил на нее, приняв за служанку, да и вообще не особо вглядывался. Только теперь до него дошло, как он ошибся. Ему хотелось ответить, но, глядя на нее, ощутил, что у него пересохло во  рту. И он замер, постыдно замер перед женщиной, чего с ни


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script