English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Наконец, Сердце розы

Я обещала дать немного текста, в котором будет фигурировать главный герой моего английского цикла -- Ричард Йорк, будущий герцог Глостер, и вот, наконец, исполняю обещание. Его жизненный путь прослеживается в этом сериале с самого детства (в книге "Первая любовь королевы" ему девять-десять лет, во втором томе это уже 15-летний юноша, задумывающийся о любви, карьере и жизни). В общем, вниманию уважаемых читателей предлагается отрывок из главы номер три под названием "Младший сын". Красотка Эдит, которая появляется в конце отрывка, станет первым настоящим увлечением юного Дика, однако подлинное чувство он испытает чуть позже -- когда будет с семьей в ирландском изгании, и направлено оно будет на прелестную лесную дикарку ("девушку из Типпэрэри").

…Ричард, задумчивый, притихший, поднялся к себе. Он сам не знал, чем займется, как скоротает длинный весенний вечер. За окном еще только-только начинало смеркаться. Волей-неволей придется, вероятно, выбрать в собеседники Плутарха или Сенеку. Можно, конечно, спуститься к лучникам и поболтать со знакомыми наемниками, но настроение, честно говоря, было скверным, и солдаты, наверное, разбрелись по городу, так, как это сделали братья.

Впрочем, если поразмыслить честно, ничего делать и не хотелось. Нежелательно было даже видеть чьи-то лица. Хотя минувший день и подарил ему победу, Дик не склонен был, что называется считать его albo dies notanda lapillo**. Чересчур много скверного случилось потом. Навалились сомнения в собственных силах, чуть позже явилась эта несносная матушка, а в довершении ко всему братья вздумали приобщить его к своим забавам. Он не выдержал и вспылил, и это, пожалуй, тоже не отнесешь к победам.

Носком башмака Дик небрежно распахнул дверь своих покоев. Сразу повеяло крепких духом луговых трав: Дайтон, склонившись над очагом так, что была видна только его мощнейшая спина и торчала борода лопатой, помешивал что-то в котелке.

-- Снова какое-то варево? – спросил Дик без особого удовольствия.

Сержант обернулся, широко улыбаясь:

-- Наконец-то вернулись!.. Это бальзам, милорд, по рецептам моей мамочки. Судя по тому, как отделал вас брат Джордж, рука ваша несколько пострадала. Или, может быть, старый верный Дайтон не прав?

-- У тебя зоркий глаз, – неохотно признал Ричард, без сил опрокидываясь на жесткую узкую постель и закидывая назад обе больные руки.

Дайтон, покончив с бальзамом, взялся осматривать герцогского сына, вверенного его попечению. На правую руку, болевшую особенно сильно не обратил внимания, сказал, что это так, пустяк для мужчины, одно только украшение, а глядя на левый локоть, ушибленный палкой Джорджа, нахмурился, раздраженно заворчал:

-- Вот это да! Где же были ваши глаза, Дик Плантагенет? Получить такой удар и даже никак не прикрыться! Не слишком ли много ущерба ради сомнительного удовольствия? Кто, скажите на милость, будет беречь ваши руки, если не вы сами? Господь дал человеку всего две руки, нечего ими разбрасываться!

-- Да там же ничего серьезного, Дайтон, -- морщась, недовольно произнес Ричард, которому болтовня сержанта казалась нынче утомительной. – Все это пройдет.

-- Эге! Эдак можно вовсе руки лишиться – знавал я людей, которые и пальцем не могли пошевелить после такого!

Сержант промыл ему локоть, смазал ушиб бальзамом собственного приготовления, наложил повязку. Потом подал остывший ужин и, шевеля что-то кочергой в очаге, протянул:

-- Слыхал я, вы то кольцо от багордо брату отдали?

Дик вяло усмехнулся:

-- Глаз у тебя порой бывает даже чересчур зоркий.

-- Зря вы это сделали, хочу я сказать. Первую вещь, добытую в бою, мужчина должен хранить при себе, не то не видать ему счастья.

 Ричард поперхнулся куском, выпрямился, отставил поднос в сторону, крикнул на Дайтона:

-- Ну, довольно уже! Наслушался я сегодня и так достаточно чепухи! Счастья мне не видать! Счастья не с неба падает, его завоевывают, пора бы знать это! Расскажи еще, что сулят и что не сулят звезды…

-- Гм, а вот вашей гордыни я никогда не одобрял, -- упрямо тянул Дайтон, все так же размешивая что-то в очаге. – Это вы прямо богохульствуете, мастер Дик! Нельзя грозить кулаком звездам!

-- Ладно-ладно, -- бросил Дик раздраженно, -- если б я слушал тебя, вовек не видать бы мне кольца. Я только родился, а звезды мне сулили то, с чем я совсем был не согласен.

-- Вы в дурном расположении духа, как я погляжу, мастер Дик! С чего бы это, а?

-- Да с того, что мне моя матушка и без тебя довольно твердила о звездах, о том, что мне суждено и что нет. – Разозлившись, Ричард мотнул головой в сторону двери: -- Иди-ка лучше к себе! Иди! Я хочу побыть один.

Он действительно был рад, когда дверь за сержантом затворилась. Подошел к окну, поглядел, покусывая нижнюю губу, вниз. Через двор бежала служанка с корзиной белья, другая дворовая девушка набирала воды у фонтана. Солнце уже садилось. Близился час, когда на воротах Байнард-Кастла сменится караул. Какие-то люди расседлывали лошадей – видимо, гонцы, привезли отцу письма. В целом же двор был тих. Исчезла вся веселая молодежь, присутствовавшая нынче днем на багордо.

Хромота…  Мысли настойчиво и мучительно возвращались к этому невыносимому увечью. Что делать? Где-то в глубине души Ричард чувствовал, что какой-то выход существует – способ, который, если не сгладил бы вовсе, то хотя бы смягчил этот недостаток. И, будто назло, ничто путное не приходит на ум... Но, черт возьми, даже если он ни до чего полезного не додумается, все равно будет бороться с увечьем, которым наделила ему природа. Или, может, это мать ненавидела его настолько, что покалечила при рождении?

Ричард сжал зубы. О, эта леди Сесилия… Он и сам не знал, чем заслужил такую ее неприязнь. В детстве он очень боялся матери. Потом ненавидел, бунтовал, проказничал так, чтобы сделать ей как можно больнее. Теперь все прошло, переродилось в устойчивую ответную неприязнь и холодное равнодушие. Неизменным осталось лишь непонимание, полное недоумение. Почему? За что?

В своей ненависти леди Сесилия доходила до того, что выдумывала – и Ричард знал это – небылицы о своем младшем сыне. Поведала, например, как-то старшей придворной даме, совсем недавно назначенной, что Дик родился с зубами и весь волосатый. В своем ли она вообще была уме, когда говорила такое? Впрочем, заставить ее вести себя иначе было невозможно; отец не раз вступался за младшего сына, ссорился с супругой, но все оставалось по-прежнему.

Отец, по крайней мере, справедлив, мелькнуло в голове у Дика. Жаль только, что уж очень редко занимается делами семьи.

Из-за присутствия рядом матери, ее постоянных нападок, которые Ричард в общем-то научился воспринимать невозмутимо, но которые по-прежнему порой рождали в его душе целую яростную бурю, Дику даже Байнард-Кастл казался невыносимым. Жить, каждый день ожидая, что вот-вот она войдет, обратит на него взгляд холодных зеленых глаз и непременно – ибо как отказать себе в подобном удовольствии? – бросит несколько едких фраз…

Чаще всего это связано с желанием сорвать на нем недовольство. Вот и сегодня леди Сесилия, возможно, промолчала бы, если б не перевязанная голова Джорджа и не матушкино волнение о своем любимом сыночке. Впрочем, можно считать, что нынче Ричард сравнительно легко отделался – и все потому, что ее светлость, вероятно, еще не осведомлена о том, что накануне происходило во дворе Байнард-Кастла.

Издалека – из тауэрской церкви святого Петра или, может быть, даже из Сент-Сэвьора* -- донесся колокольный звон: звонили к complet**. Братья, стало быть, добрались уже до Саутворка и до славного заведения миссис Майлз, куда их так звал Уорвик. Вспомнив о том, как уговаривали его самого Нэд и Эдмунд, Дик передернул плечами и поневоле улыбнулся.

Жалел ли он? На мгновение, конечно, да, пожалел – хотелось бы, чего скрывать, на миг стать таким же взрослым, опытным и сильным, как, скажем, Нэд. Однако потом сожаление отступило. Он – Ричард; родился Ричардом и таким же умрет, со всеми своими недостатками и достоинствами, так что надо бы повыше ценить себя самого. Да и не нужно ему вовсе покровительство Нэда, не привык он к этому. К тому же, в глубине души Ричард и сам не мог определить, как относится к подобным развеселым гульбищам и распутным забавам. Его порой тянуло  в гущу порока -- разбирало любопытство, да и юношеский пыл давал себя знать, однако оставалась между ним и этой тягой какая-то преграда, что-то неопределенное, вроде брезгливости или презрения.

Развлечениям такого рода недоставало изящества, утонченности. Разумеется, само время, в которое все они жили, было грубым, а с волками жить – по-волчьи выть, но даже когда Ричард смирялся с этим, вливался в общую струю, это не становилось для него родной стихией, как для Эдуарда. И как в детстве Дик с затаенным трепетом прикасался к изысканному, толедской стали клинку отца, затаив дыхание, любовался игрой света на ослепительном лезвии и сиянием драгоценных камней на эфесе, и никто не понимал его детского восторга, -- так и теперь, наверное, мало кто понял бы его стремление к чистоте, хотя бы относительной, к развлечениям более благородного свойства. Ему не нравились попойки, трактиры, грудастые трактирные девки. Зато нравилось дорогое, редкое, особой чеканки оружие, тонкие насечки на мечах, небывалой чистоты бриллианты, красивые одежды, белоснежные, без единого пятнышка, лошади. Вкус у него был, может, даже излишне тонок для статуса младшего герцогского сына, в котором он пребывал. Младший сын – все равно что лишний, запоздавший родиться. О каких бриллиантах, скакунах и красивых одеждах можно было мечтать?

Девушки ему нравились совсем не такие, какие имели успех у братьев. Несомненно, Эдуард был не прав, когда утверждал, что время любви для Дика еще не пришло – напротив, как раз пришло, и Ричард это чувствовал. Еще прошлым летом – да что там, еще прошлой весной – с ним начало твориться то, чего он не замечал за собой раньше. Прежде он только наблюдал за братьями и здорово забавлялся, видя, как мелким бесом стелется перед леди Филдинг Эдуард или как морочит голову хорошенькой служанке Эдмунд; теперь, похоже, пришел черед его самого.

Теперь он провожал взглядом рыжеволосую леди Харт, статную и привлекательную даму из свиты матери, и украдкой глядел, как покачиваются бедра у этой самой леди при ходьбе и как ткань платья порой – очень редко – подчеркивает их округлость. Взгляд, искоса брошенный знойной кокеткой, колыханье женских грудей в корсажах, подчеркнутые передниками талии молоденьких горничных, обнажившийся невзначай, когда та наливала ему вино, румяный локоть служанки – все это вдруг стало притягивать взгляд. Более того, бросало в жар, пламя разливалось по чреслам, -- так просыпалось в нем мужское начало, не заглушаемое даже самыми упорными физическими упражнениями. Напротив, с каждым днем оно усиливалось, донимало даже во сне и во время верховой езды. Собственная неопытность становилось тягостной.

Однако, если пышная леди Харт и снилась Ричарду по ночам, по-настоящему, до глубины души и естества нравилась Дику совсем иная девушка, одна-единственная, чье имя так и вертелось на языке. Она была для него особенная, имела в его памяти не только тело, но и лицо, которое он мог представить себе тотчас, едва закрыв глаза: смеющаяся ямочка на щеках, яркий рот, пушистые волосы, поблескивающие, как медь под солнцем. Она ему нравилась, очень нравилась, даже наводила на всякие глупые мысли, заставляла мечтать, но в то же время он терпеть ее не мог… впрочем, что бы он к ней ни чувствовал, это было сильнее и глубже, чем то, с чем шли братья в дом миссис Майлз.

Эту девчонку звали Кэтрин Скейлс, ей не исполнилось еще пятнадцати, она была старшей дочерью лорда Скейлса, коменданта Тауэра и верного сторонника королевы. Ричард впервые увидел ее около месяца назад, когда семейство Йорков поселилось в Лондоне. С тех пор можно было часто любоваться предметом своей страсти: ялик* с Кэтрин и ее сестрами на борту часто бороздил Темзу, плавал туда-сюда ради прогулки и, наконец, сворачивал в Уолбрук**. Впрочем, любоваться – это сильно сказано; девчонки минуты не могли посидеть спокойно, смеялись, бегали друг за другом, словом, вели себя вздорно, так что мудрено было толком полюбоваться дамой своего сердца, тем более, что и сам Ричард старался не очень пристально на нее смотреть – не хотел, чтобы его интерес поняли братья или слуги.

Братья, может быть, даже не похвалили бы его вкуса... Кэтрин была стройная, угловатая еще девчонка, не до конца оформившаяся, но все равно, в том, как она улыбалась, качала головой, глядела на воду, переговаривалась с подругами, было, как казалось Ричарду, что-то магическое. Она была очаровательна, по крайней мере, для него; в ней было что-то хрупкое, ранимое, до боли привлекательное.

Впрочем, вскоре стало понятно, что Кэтрин вовсе не ангел небесный. В один прекрасный день прогулочная барка Йорков и ялик с девчонками подошли друг к другу почти вплотную; Ричард, на свое же горе, забыл об осторожности и уставился на предмет своих воздыханий во все глаза, не отрывая взгляда. Она, насмешница, перехватила его взор, небрежно посмотрела, фыркнула и расхохоталась, переглядываясь с подругами и опуская на лицо фай – но даже сквозь вуаль ее глаза изумрудно поблескивали. Может, это было кокетство, может, так она скрывала смущение, может, просто по-девчоночьи глупо хихикала, но Ричарду от этого было не легче – ведь ясно стало, что особого впечатления он на нее не произвел.

«Ладно, леди Кэтрин, -- подумал он тогда, -- мы еще посмотрим!» Окинул ее в ответ самым равнодушным взглядом, на какой только был способен, а в душе остались злость, разочарование и вспыхнул азарт. Не засмейся она тогда, так он, может, и позабыл бы вскоре об ее очаровании. Теперь же захотелось бороться и составлять хитроумные планы завоевания. Дело осложнялось тем, что Кэтрин была почти недосягаема – дочь недруга, да еще коменданта Тауэра! Ее почти никуда не выпускали, даже церковь она, наверное, посещала там же, в крепости. Впрочем, Кэтрин Скейлс, не будем загадывать; ясно только, что вы  слегка дурочка, иначе могли бы и удержаться от смеха, а раз это так, стало быть, задача в будущем будет облегчена.

Воспоминания так захватили его, что Дик не сразу заметил: локоть, оказывается, уже не болит. Бальзам Дайтона сотворил чудо. Раз от боли и следа не осталось, к чему, спрашивается, сидеть дома? О, этот дом, где обитает любящая матушка, все эти стены, где можно с ней повстречаться, -- уйти бы отсюда хоть на несколько дней, да некуда… Ничего у него нет, у младшего сына: ни титула, ни денег, одна только гордыня и желание всюду попытать счастья. Так зачем же сидеть дома – ведь может случиться, именно сегодня его ждет удача?!.. Ричард затянул пряжку на бархатном поясе, привесил к нему кинжал с трехгранным лезвием – подарок отца, и, забыв даже берет с лихо заломленным пером, спустился к воротам. Перемолвился со стражей и через минуту уже скрылся в сумерках.

Он не стал брать лодку, хоть лодочник и выбежал ему навстречу. Поглядел на огни Тауэра – раз они не погашены, значит, час еще не поздний. Сходить, что ли, в трущобы Уайтфрайерса, поглядеть на петушиные бои? Ричард двинулся было по направлению к Кэннон-стрит, но тут сзади послышались шаги и стало ясно, что кто-то идет за ним почти по пятам.

Было еще не так темно для грабителей, да и местность вокруг Тауэра не до конца опустела. Ричард обернулся, остановился, широко расставив ноги:

-- Послушайте, -- сказал он громко, -- добрый человек, оставьте-ка меня в покое!

Незнакомец, невысокий, приземистый, подошел, комкая в руках круглую фетровую шляпу. Это не был простолюдин, как с удивлением понял Ричард. Напротив, на странном человеке был широкий, добротного сукна полудлинный кафтан, мягкие шнурованные башмаки, через плечо был переброшен длинный, до пят, купеческий гарнаш*, -- словом, все обличало в нем горожанина. К поясу был прицеплен кошель, но сам пояс – и это показалось Дику еще более удивительным – был золотистый, рыцарский. Словом, этот преследователь никак не походил на грабителя. Лицо у него было невзрачное, даже некрасивое, вытянутое, с невыразительными глазами, коротким, будто обрубленным, широким носом. Довольно жидкая борода обрамляла подбородок.

-- Умоляю вас простить меня, милорд, -- начал человек нерешительно. – Я видел, как вы вышли, и осмелился идти следом. Накануне мне выпала честь присутствовать в Байнард-Кастле и наблюдать, до чего доблестно вы противостояли…

-- Ну уж, что такого доблестного в том, чтобы драться с братом, -- перебил его Ричард, все еще преисполненный недоверия. – Кто вы такой? Вы служите отцу?

-- Я, с вашего позволения, мастер Ричард, сторонник вашего отца. Не имею чести служить ему, но очень поддерживаю. – Голос у человека был нерешительный, тусклый, но говорил он довольно гладко. – Мое имя Джон Кросби, милорд, я лондонец, живу тут неподалеку…

-- Вы рыцарь? – спросил Ричард недоверчиво.

-- Стал им не так давно, -- признался Кросби, как показалось Дику, даже застенчиво. – При Сент-Олбансе.

-- Вот как! Вы, стало быть, сражались на нашей стороне?

-- Немного сражался, но, честно говоря, больше занимался провиантом. Овес для лошадей – вот мой товар.

-- Вы дворянин?

-- Я из джентри. – И словно, желая оправдаться за то, что занимается столь низменным ремеслом – торговлей, Кросби добавил: -- При  нашей бедности никакое занятие не зазорно.

-- Так вы бедны?

Кросби широко и простодушно улыбнулся:

-- Овес, пшеница и солод выручили меня, милорд.

Ричард не знал, что нужно этому человеку, не знал, зачем сам стоит и разговаривает с ним. Мало ли прихлебателей и всякого рода сторонников толпится у ворот Байнард-Кастла. Среди них может оказаться и какой-нибудь лазутчик Алой Розы, и даже убийца, подосланный Маргаритой Анжуйской. Но на опасность и всякого рода преследование у Ричарда было чутье, и сейчас это чутье ему говорило: вряд ли этот пятидесятилетний полурыцарь-полукупец способен что-то замышлять. Он похож на простофилю. Так почему бы и не поговорить с ним – иного занятия все равно нет.

Кросби снова заговорил – робко, извиняющимся тоном:

-- Я видел вас сегодня, милорд, и все думал…

-- Что вы думали?

-- Вы такой способный и упорный молодой человек, но… -- Кросби замялся: -- Не хотелось бы обидеть вас неосторожным словом…

-- Вам что-то не понравилось? – без всякого интереса бросил Ричард. Да и какой мог быть интерес? Вряд ли этот самый Кросби смыслит в военном искусстве больше него самого и способен высказывать необычные суждения.

-- Нет, это было замечательно, но я все думал: отчего такой храбрый молодой человек, как вы, сам себе не поможет?

-- О чем вы говорите, сэр?

-- О вашей хромоте, милорд.

Ричард молча глядел на него, с виду спокойный, но готовый в любую секунду взорваться. Что задумал этот джентри? Уж не Джордж ли его подослал – с него станется! Впрочем, для Джорджа это было бы чересчур сложно придумано. Но, даже если и так, не хватало, чтобы всякие мужланы приставали к нему на улице и говорили об его хромой ноге!

 

Кросби торопливо произнес:

– Есть ведь очень простой способ, милорд. Мой младший брат, к примеру, тоже был хром, как и ваша милость, но однажды кузнец прибил подкову на его башмак, и сразу многое изменилось. Это случай из жизни, клянусь вам. Почему бы вам, милорд, не сделать каблук выше, не поставить какую-то набойку – вам цены бы не было как воину, видит Бог. И ведь это так просто.

– Да, просто, – ошеломленно повторил Ричард.

Сбитый с толку, он уставился на Кросби. Гнев испарился. Ясно было, здесь не об оскорблении идет речь. Да этот приземистый человек будто послан Небом! До чего простой, даже дурацкий совет он дал, – и вот, поди ж ты, ему самому ни разу такая простейшая мысль не пришла в голову, хотя думал он об этом постоянно!

Ричард яростно потер лоб. Злясь на самого себя, все еще удивленно произнес:

– Это вы неплохо придумали, сэр. Совсем даже неплохо. Я непременно подумаю над этим, уж будьте уверенны.

– Если позволите, – сказал Кросби, – и если это вам не покажется чересчур большой дерзостью с моей стороны, мы могли бы обсудить все это у меня дома. Вы будете для меня дорогим гостем, милорд. Моя жена позаботится об отличном ужине, да и вообще, мы сделаем все, чтобы доставить вам удовольствие… Я живу недалеко, у Епископских ворот. У меня скромный дом, совсем еще новый…

Ричард не мог бы сказать, почему, но ему вдруг пришло в голову: да, он, пожалуй, согласен. Зачем все это ему нужно – трудно было сказать. Однако почему бы не пойти? Может, там окажется уютнее, чем в родном доме. Дик про себя усмехнулся: этот Кросби зачем-то доставляет себе труд думать о нем и его заботах, давать советы, и это следует ценить. Доселе только Дайтон, наверное, поступал таким образом.

Он лишь неуверенно возразил, пожав плечами:

– Ворота Сити наверняка уже закрыты. Не только мне, но и вам уже не попасть в Сити до утра.

– С вашего позволения, я живу не в Сити, милорд, а сразу за Епископскими воротами, на улице Бишопсгейт. Как раз напротив церкви святого Магнуса – старая такая, помните? Так что нет никакой нужды попадать в Сити, ваша милость.

Джон Кросби был явно рад, что его предложение принято: не мог удержаться, чтобы не потереть одна об другую руки, шел быстрым, торопливым, странным шагом, даже чуть подпрыгивая, твердил о том, до чего высокая честь ему оказана – как же, принимать у себя сына его светлости герцога Йорка! Ричард шел молча. Порой сожалел о том, что согласился, порой утешал себя тем, что и так нечего было делать.

То, что Кросби называл «скромным домом, совсем еще новым», оказалось на деле настоящей купеческой усадьбой. Возведена она была и вправду совсем недавно, причем не без роскоши; казалось даже, хозяин использовал лучшие материалы – дорогой голландский кирпич, мощные дубовые брусья, лучшие стекла для оконных витражей. На фоне темного неба при свете луны вырисовывались острые коньки крыш; деревянный верхний этаж нависал над каменным нижним. Через низкую подворотню Кросби и Ричард вошли, пересекли прямоугольный двор. Белели в полумраке резные наличники дверей и окон. Какие-то люди, видимо, слуги, приветствовали Кросби как хозяина. По несколько узким переходам он провел гостя в главный зал дома.

Здесь пылал камин под большим колпаком, по размерам не уступавший некоторым герцогским каминам в Байнард-Кастле и Йоркшире. Пол был выстлан лентами четырехугольных поливных изразцов; низкие дубовые перекрытия украшены резьбой и выкрашены в красный цвет; окна разделены переплетами на квадраты. Все  дышало чистотой, совсем недавно нанесенной краской и свежей известковой побелкой.

Кросби вошел тихо. У камина, спиной к нему, стояла стройная женщина. Поднявшись на цыпочки, она зажигала свечи в медных канделябрах. Купец торжественно провозгласил:

– Жена, ты только погляди: нам высокая честь оказана. Сам Ричард Йорк, сын его светлости герцога, почтил наш дом своим присутствием.

Женщина обернулась, застигнутая врасплох. И Ричард, поглядев на нее, честно говоря, застыл, ибо вовсе не ожидал, что супруга его невзрачного знакомого окажется такой пригожей с виду. До сих пор ему почему-то казалось, что леди Кросби непременно должна быть почтенной, пожилой уже матроной, похожей на купчиху. На самом же деле это была молодая женщина, а в тот миг в глазах Дика она и вовсе выглядела молоденькой.

Да, она оказалась прелестной женщиной среднего роста, очень тоненькой и даже слегка хрупкой, с изящными белыми руками, которые впору были бы и герцогине, с чистой бело-розовой кожей. У нее были голубые, чуть насмешливые глаза, аккуратный носик, свежие полные губы, маленький округлый подбородок; здоровый румянец разливался по щекам – словом, о такой внешности многие женщины только мечтать могут. Мила она была необыкновенно: домашнее платье, чуть-чуть приспущенное, обрисовывало покатые плечи, тугой передник подчеркивал осиную талию, и вся эта одежда, такая, в сущности,  простая, сидела на ней кокетливо, по-особенному. Жаль только, что нельзя было догадаться о цвете волос леди Кросби – так надежно скрывала их муслиновая барбета; но, впрочем, по молочной белизне кожи можно было предполагать, что женщина эта – рыжеватая блондинка.

Она зарделась, видимо, не ожидала никаких гостей сегодня, и, прикусив губу, присела перед Ричардом в реверансе:

– Какая честь для нас, ваша милость. Мы и мечтать о подобном не смели.

Ричард глядел на нее, не отрывая взгляда, сам не понимая, что с ним творится. Кросби, скидывая гарнаш, с нескрываемой гордостью пояснил:

– А это, милорд, как вы поняли, – моя жена, леди Эдит.

 

 



* Днем, который следует отметить белым камешком (лат.; выражение произошло от обычая древних римлян таким образом отмечать счастливые события).

* Кафедральный собор в Саутворке, предместье Лондона на южном берегу Темзы.

** Вечерня (лат.)

* Легкое прогулочное судно.

** Приток Темзы, река, делившая Лондон на две части. Теперь течет под землей.

* Верхняя одежда типа балахона, широкая, со складками.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script