English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Майская свадьба (продолжение)

Глава третья. 

Майская свадьба (продолжение)

Маргарита с двумя горничными, ползая по полу, подкалывала булавками подол моего подвенечного платья, а модистка Роза Бертен, стоя чуть в отдалении, металлическим голосом отдавала приказания.

Я была как каменная и стояла не шевелясь. Приготовления были уже почти закончены. Корсет затянут до двадцати одного дюйма, на платье, сшитом Розой Бертен, разглажены все складки. Оно было из ослепительно-белого бархата с вплетенными в него серебристыми нитями. Обнаженные плечи окутаны белым прозрачным муслином. Белоснежные перчатки, в руках – букет флердоранжа… Невесомая фата держится в золотистых локонах с помощью жемчужной диадемы.

– Это все потому, что ваш отец, в отличие от прочих, не влез по уши в долги, – проворчала Маргарита, поднимаясь с колен.

– Можно ли сказать то же самое и о моем будущем супруге? – спросила я насмешливо.

– Ну, сам принц д'Энен еще не успел наделать долгов – ему всего двадцать два года, и, говорят, он весьма скромен. Вы хоть видели его после возвращения, мадемуазель?

– Нет, Маргарита, – произнесла я с отвращением. – Я не видела его с прошлого года. И как жаль, что мне придется видеть его так часто.

– Принц д'Энен такой душка! – воскликнула Маргарита, желая меня утешить. – Нет, я не скажу, конечно, что он блещет умом, однако с таким мужем легко живется, уж вы поверьте: я дважды была замужем. Вы ровно ничего не потеряете. Ваш муженек будет вам в рот смотреть… И ваш отец уже не сможет вам докучать…

– Если бы все было именно так…

Я повернулась к камеристкам, гневно топнула ногой:

– Вы уже закончили работу? Убирайтесь! Я не хочу вас видеть, дайте мне побыть одной!

Испуганные, они почти бесшумно покинули комнату, и я дважды повернула ключ в замке.

– Если бы ты знала, Маргарита, каково мне сейчас!

Она смотрела на меня с сочувствием, и по ее лицу было видно, что она сожалеет о том, что ничем не может помочь.

– Жанно у меня забрали. Моя душа пуста, как колодец… Можно было бы оставить меня в покое, правда? Так мой отец никак не желает униматься. Представляешь, что сегодня будет?

– Да что же будет? Будет званый обед, потом венчание, и все тут. Вы зря волнуетесь.

--  А потом?

Меня даже передернуло от гадливости.

– Наступит ночь, нас оставят вдвоем… Он станет требовать любви, нежности. Какой бы он ни был размазня, но дружки-офицеры наверняка его многому научили. Я должна буду лечь с ним в постель. Ведь он мой муж, он имеет право. Но какое, к черту, право? Этот молодчик совсем чужой для меня. Я заранее терпеть его не могу… Так и сбежала бы куда-нибудь, лишь бы не насиловать себя.

– А вы почаще в Версале оставайтесь ночевать, у королевы. У вас там будут покои.

– Ты права. Но это будет потом. А сейчас, этой ночью?

– Да уж перетерпите как-нибудь. Говорят, принц д'Энен хорош собой.

Я раздраженно пожала плечами:

– Какое это имеет значение!

– Нет, мадемуазель, имеет! Если бы муж ваш был старый и уродливый, вам бы хуже пришлось.

Я невесело посмотрела на Маргариту.

– Ты что, советуешь мне примириться?

– Да, мадемуазель. Ведь ничего не изменишь, правда? Так зачем же зря себя изводить. Кто знает, может быть, принц д'Энен тоже вас не любит.

Я покачала головой:

– Кто бы его заставил жениться, будь я ему противна? Он совершенно свободен в своих решениях. Родителей у него нет… И все-таки он почему-то отлично спелся с моим отцом!

– Успокойтесь, ради Бога. Вот увидите, все будет хорошо. И для начала постарайтесь не выглядеть букой. Незачем пугать вашего будущего супруга.

– Ладно уж, – произнесла я со вздохом. – Я постараюсь. Только мне до смерти надоело быть игрушкой. Все мною распоряжаются, словно я не способна иметь собственную волю.

– Эти законы установлены задолго до вас, мадемуазель, и не нам их переделывать.

В дверь постучали, и я услышала голос лакея, передающего мне приказание отца поторопиться. Я взглянула в зеркало: нужно же запомнить саму себя в день свадьбы! Платье сидело на мне безукоризненно, из тщательно уложенных волос не выбился ни один локон. «Завтра я проснусь уже свободной, -- подумала я, пытаясь ободрить себя. – В новом доме, где я буду хозяйкой… и где не будет места моему отцу». Эта мысль действительно воодушевила меня. Вскинув голову, я царственной походкой вышла из комнаты, очень надеясь, что новая жизнь, которая для меня вскоре откроется, будет лучше прежней.

 

 

 

Эмманюэль д’Энен, который должен был стать не более чем ключом к этой моей новой жизни, ждал меня в карете. Усевшись и расправив юбки, я приветствовала его, а он послушно приложился губами к моей руке. Вздохнув, я отодвинулась от него как можно дальше, не желая вот так сразу сближаться с этим человеком или, по крайней мере, пытаясь отодвинуть час сближения. Я толком-то и не разглядела принца, но все в нем вызывало у меня неприязнь: любой жест, любое движение, даже запах одеколона, которым он был надушен. На Эмманюэле был великолепный голубой камзол, расшитый золотыми галунами, белый шелковый жилет с горой кружев на манишке и шпага на сверкающей перевязи. Кто-то придал ему вид настоящего щеголя. Эти пряжки на туфлях, эти чулки, этот безукоризненный парик… Я отвернулась, пытаясь скрыть свое раздражение.

Свадебные торжества были составлены с учетом традиций наших с Эмманюэлем аристократических семей и могли бы показаться удивительными обычному человеку. Начинались они не с венчания, а с довольно тихого семейного обеда, который должен был состояться под крышей парижского дома принца д’Энена. Поскольку из родственников у него была только престарелая тетушка, которой он был обязан своим воспитанием, а с моей стороны присутствовали лишь отец и мачеха, то обед прошел как нельзя более скучно и скромно: пять человек за столом, совершенно не совместимые по возрасту, а зачастую и плохо знакомые друг с другом, не столько обедали, сколько выдерживали навязанную им церемонию. К вечеру обстановка оживилась, потому что начали прибывать гости. Само венчание должно было состояться вечером в домовой церкви д’Эненов. Обряд должен был провести аббат Баррюэль, духовник моего отца. На следующий день мы с Эмманюэлем собирались отправиться в Версаль, чтобы засвидетельствовать почтение их величествам и дать несколько свадебных приемов, уже более веселых и пышных, нежели то, что было запланировано в Париже.

Дом, в котором я должна была отныне жить со своим нелепым мужем, находился возле дворца Тюильри, на площади Карусель. Это был большой особняк в стиле позднего барокко, с колоннами и довольно просторным садом, который сразу же привел меня в восторг. Столько деревьев, цветов, зелени – и это в самом сердце Парижа!  После обеда, освободившись от докучной опеки новых родственников, я обошла оба этажа, с изумлением ощущая, что этот дом нравится мне. Наконец-то мне хоть что-нибудь нравится! Особняк был довольно новый, свежий и выглядел очень празднично. Каков бы ни был Эмманюэль, но надо отдать должное его предкам: они создали жилище, куда совсем не стыдно привести жену!

Чуть позже служанки провели меня в туалетную комнату, чтобы я могла привести себя в порядок перед праздничным приемом и освежиться. От волнения меня мучила жажда. Только выпив два стакана ледяного лимонада, я позволила горничным взяться за мой туалет. Они все были новые, и мне это не очень нравилось. Было бы куда лучше, если бы Маргарита занималась мною.

В течение такого знаменательного дня принято было переодеваться трижды, поэтому я сняла расшитый алмазами корсаж и надела такой же, только с более смелым декольте, чтобы наряд приобрел статус вечернего, а также добавила одну нижнюю юбку, чтобы платье было еще пышнее.  Только потом я наконец огляделась по сторонам. В комнате негде было повернуться из-за обилия коробок, ларцов, шкатулок и футляров с подарками. Диадемы, ожерелья, кольца, горы золотой тесьмы, венецианских кружев, черепаховых гребней и бриллиантовых заколок, прочих дамских мелочей… Я даже не знала, кто именно преподнес мне тот или иной подарок.

И тут я заметила среди всей этой роскоши нечто совершенно особое. На хрупком стеклянном столике стояла изящная фарфоровая ваза, а в ней был огромный – я даже удивилась, как столик выдерживает подобное великолепие, – благоухающий букет. В жизни я еще не видела такого. Десятки снежно-белых роз… крупных, холодных. Их бутоны показались мне выточенными из снега.

– О Боже! – выдохнула я, не зная, что и подумать. Вид цветов вызывал и восторг, и легкое недоумение. – Кто же это принес?

Служанка подала мне записку. Там была одна строка: «Цветы от того, кто восхищался вами на острове и восхищается поныне».

Ниже стояли инициалы – Р. К. Всего две буквы. И я не сразу поняла, кто за ними скрывается. Речь идет об острове? Но, Боже мой, там я была просто ужасна. Кто может восхищаться беременной женщиной? Я быстро припомнила всех мужчин, которых встречала на Мартинике, – губернатор, Воклер… Потом меня осенило – Клавьер! Тот самый, что поддержал меня в таверне на лестнице!

Но ведь он только торговец… Конечно, красивый, богатый и известный, но он – буржуа, не аристократ! Я разочарованно улыбнулась. Подарок утратил всю свою романтику, едва я узнала, что он от банкира.

Этого человека даже на свадьбе не будет. Стоит ли о нем думать?

– Унесите… эти цветы, – через силу приказала я. – Я не хочу держать их в своих комнатах.

Мне было как-то не по себе. Почему этот человек помнит меня? Знает день моей свадьбы? Зачем ставит меня в известность о своем восхищении?

В легком замешательстве я спустилась вниз, в гостиную, и заняла свое место в салоне. Прием длился долго, и за окном уже стало смеркаться, когда начались танцы. Впервые в жизни мне не хотелось танцевать. Я поискала глазами своего супруга. Он сидел в окружении министра финансов епископа Ломени де Бриенна и вольнодумца маркиза де Кондорсе. Прелат был облачен в фиолетовую сутану из дорогого шелка, подпоясан поясом из тонкой шерсти, его белые руки, унизанные кольцами, гладили шерсть маленькой белой болонки, которую его преосвященство держал на коленях. Драгоценные камни, украшавшие крест на его груди, затмевали своим блеском свет свечей.  Аббат Баррюэль, скромный незаметный человек с соломенными волосами, едва прикрытыми черной шапочкой-палеолусом, в простой черной сутане с белым воротничком, занимал кресло поодаль и по сравнению с епископом выглядел почти как слуга, и я даже задалась вопросом: почему именно этот непрезентабельный священник избран моим отцом для того, чтоб совершить сегодня свадебный обряд?

Конечно, в кругу этих людей говорили о политике. Мне эта тема никогда не была интересна, но надо было хоть несколько минут за день провести рядом с Эмманюэлем, чтобы не возбуждать толки, поэтому я скрепя сердце присела рядом.

– Поймите, монсеньор, – восклицал маркиз, обращаясь к министру финансов, – вы вынуждены идти на крайние меры! Генеральные штаты – единственный выход. Они хотя бы придадут законность вашим проектам и заставят замолчать всех недовольных, если, конечно, в штатах будет представлена нация.

– Генеральные штаты? – меланхолично переспросил Ломени де Бриенн. – Разве недостаточно Государственного совета, который будет созван, и собрания нотаблей? Зачем призывать из тьмы веков столь старый орган власти?

Он почесал за ухом свою болонку. Было заметно, что епископ, хотя и спорит, но без охоты.

– Увы, я слышу об этом двадцать четыре часа в сутки. Но до такого кризиса финансы королевства еще не дошли. Пока я министр, я считаю своим долгом не допустить ничего подобного…

– Этого требует вся Франция, – сказал маркиз де Кондорсе. – Или для вас это ничего не значит?

-- Вся Франция? Это преувеличение, сударь. Этого требуете только вы и вам подобные болтуны…

Аббат Баррюэль подался вперед, будто пожелав подхлестнуть вялого Ломени де Бриенна.

– Господин маркиз! Всем известны ваши руссоизм и вольтерьянство. Сейчас это модно, но, поверьте, подобные воззрения хороши в гостиных, а в жизни они принесут королевству лишь разорение, анархию и, может быть, реки крови. Что такое Франция, сударь? Это страна, которая привыкла к традициям, а традиции наши – королевская власть. Если сорвать узду, страна обезумеет. Вы в этом заинтересованы?

– Я заинтересован во власти королевской, но власти разумной и просвещенной, -- желчно возразил маркиз.

– Да разве наш король – дикарь? – воскликнул аббат. – Видит Бог, это просвещеннейший государь в Европе. Разве во Франции господствует варварство? Католики и гугеноты равны в своих гражданских правах, у нас нет пытки и есть правосудие, есть свобода слова, в чем вы можете убедиться, купив на любом углу памфлеты, поливающие грязью королеву и королевскую семью. Реформы нужны, без сомнения, и его величество это отлично сознает.

– Сознает, но почему же не делает?

– Всему свое время, сударь. Вы проявляете нетерпение, вы провоцируете беспорядки и волнения, вы, именно вы, а не король и его министры, пытаетесь превратить Францию из цивилизованного просвещенного государства с добрыми традициями и старыми обычаями в пьяного полубезумного паралитика, бредущего неизвестно куда! Вы кричите о произволе, а между тем во всей огромной Бастилии едва ли сидит пять узников; и я не сомневаюсь, что вы, если бы была ваша воля, превратили бы Францию в одну большую Бастилию и, вполне возможно, всех нас сгноили бы там.

Епископ сделал аббату вялый знак, призывая успокоиться. Казалось, он не слишком доволен азартом Баррюэля.

-- Ну-ну, не стоит вести таких речей на свадьбе. Что с вами, дорогой аббат? Давайте-ка лучше выпьем немного ликера и насладимся музыкой.

Я слушала это, и вдруг странная щемящая тревога охватила меня. Что-то смутное, недоброе было в этом споре, какой-то предвестник тех несчастий, что ожидали нас в будущем. Когда принесли ликер, я заметила, что аббат Баррюэль не присоединился к общим возлияниям, а удалился в сторону террасы. Будто неведомая сила заставила меня последовать за ним. Я застала его в зимнем саду; худой, невысокий, он стоял среди цветущих розовых кустов и будто в прострации перебирал четки.

-- Господин аббат…

Я запнулась, не вполне представляя, о чем хочу говорить. Меня вел смутный, глухой страх, который уже не раз возникал у меня в душе с тех пор, как я вернулась во Францию. Возникал ненадолго, на какие-то секунды, но я не понимала природы этих предчувствий, и они были для меня мучительны.

-- Да, дочь моя?

-- Неужели вы думаете… что Франции что-то угрожает?

Он внимательно смотрел на меня. Черные глаза его были печальны.

-- Почему вы решили поговорить об этом?

-- Потому что вы были так резки там, в салоне. Вы… что-то знаете? – Вспомнив разговор отца с королем, я добавила: -- О заговоре? Об иллюминатах?

Аббат вздрогнул, услышав это слово от меня.

-- Признаться, я удивлен, -- сказал он. – Не думал, что принц де Тальмон говорит с вами о таких вещах, мадемуазель.

-- Я слышала, как он предупреждал короля об опасности. Расскажите мне об этом подробнее, если можно.

-- Но, дочь моя, я всего лишь священник, -- развел руками аббат, -- и знаю совсем немного. Не больше, чем любой человек может знать. К тому же, его преосвященство прав: говорить о таком в день вашей свадьбы…

-- И все-таки расскажите, -- настаивала я. – Мне интересны любые тайны.

Он не слишком охотно поведал мне, что пару лет назад где-то в Баварии случилось странное происшествие: в разгар лета разразилась гроза, и молния убила в лесу посыльного, направлявшегося из Франкфурта в Париж. Тело его было обуглено, но бумаги невероятным образом уцелели. Когда полиция ознакомилась с нами, стало ясно, что уже более десятка лет в курфюршестве действует тайное общество иллюминатов, поставившее себе целью сломать все троны Европы, низвергнуть алтари и установить новый порядок, в котором не будет места ни христианству, ни аристократии. Общество было строго законспирировано и успело пустить щупальца во все страны, обзавестись сторонниками и среди вельмож, и среди духовенства; иллюминаты овладели искусством подделывать документы, изготовлять смертоносные яды, развращать демагогией студенческие умы – и все это под видом стремления к улучшению и просвещению рода человеческого. Курфюрст был поражен и приказал немедленно начать расследование. Документы иллюминатов были разосланы всем королевским дворам Европы, в том числе и Людовику XVI. Именно о них и говорил мой отец с королем накануне.

Я слушала аббата Баррюэля, чувствуя, что глаза у меня округляются от удивления. Его рассказ действительно звучал невероятно. Я даже перестала бояться. Эти пресловутые иллюминаты выглядели как какие-то авантюристы, начитавшиеся Рейналя, Руссо и Вольтера. Невозможно было поверить, чтобы кто-то воспринял подобные идеи серьезно. Разрушить во Франции то, что существует полторы тысячи лет? Да кто поддержит такие планы?

-- Какая чепуха! – вырвалось у меня. – По этому поводу не стоит тревожиться.

-- Вы так полагаете, мадемуазель?

Я пожала плечами.

-- Я полагаю, что французы должны уж совсем выжить из ума, чтобы увлечься такими глупостями. Сломать все то, что было установлено раньше, до самого основания? Ради чего, собственно? Нет, я считаю, что в нашем королевстве живет куда более умный народ. Уверена, во Франции у этих негодяев нет ни одного сторонника!

-- Как знать, -- сказал аббат задумчиво. – Французы умны, но тщеславия и любви к звонкой и пустой фразе у них тоже предостаточно.

-- О, но ведь у каждого народа есть какие-то недостатки. И потом, Господь всегда на стороне Франции. Он спас ее когда-то от англичан, послав Жанну д’Арк, спасет и от каких-то иллюминатов.

-- Мне бы вашу уверенность, дочь моя. – Аббат грустно усмехнулся. -- Со времен Жанны д’Арк очень многое изменилось. Теперь французы не столько благодарят ее, сколько насмехаются над ней устами Вольтера. Теперь и епископом можно стать, будучи другом Вольтера и не будучи верующим.

Он имел в виду, наверное, ту издевательскую поэму, которой вознаградил подвиг Девы знаменитый философ,  кумир всех французских гостиных. А епископ, не верящий в Бога, -- неужели аббат намекал на Ломени де Бриенна? На это замечание я не нашлась, что ответить. Но… Я оглянулась по сторонам, увидела столько блеска, богатства, изысканности, что у меня отлегло от сердца. Какой вздор! Во Франции есть дворяне, армия. Да разве способна поколебать порядок кучка вольнодумцев? Они будут собираться в своих кафе и клубах, разговаривать и спорить. На том все и кончится.

-- Зачем… зачем этим заговорщикам уничтожать аристократию, господин аббат? Какая от этого польза?

-- Как это зачем, дитя мое? – Аббат, казалось, удивился моей наивности. – Любые заговорщики жаждут власти. Пока власть передается по крови, она для них недосягаема. Так что…

Он не договорил. Шаги раздались позади меня, и кто-то тронул меня за рукав.

– Ах, это вы, Эмманюэль!

Это был мой муж. Я была слегка раздосадована его появлением, потому что беседа прервалась на полуслове, и  чувствовалось, что теперь священник ее не продолжит.

– Я пришел послушать, о чем вы ведете разговор с господином аббатом, -- выговорил принц дЭнен слегка смущенно, словно оправдываясь за то, что посмел явиться.

Аббат Баррюэль покачал головой.

-- Нет. Нет. Довольно. Мы ведем разговор, совершенно не уместный на свадьбе, поэтому я прекращаю его. – Слегка запнувшись, он добавил: -- Ваша супруга, принц, очень юна и чувствительна. Берегите ее.

-- Буду стараться, господин аббат…

Священник покинул нас. Эмманюэль проводил его несколько растерянным взглядом, потом обратил взор на меня, и глаза его засияли счастьем:

-- Как вы красивы, дорогая Сюзанна! На свете нет девушки красивее вас.

Я едва услышала его комплимент. Мне хотелось уйти из зимнего сада вслед за аббатом, и я, наверное, сделала бы это, если б не увидела в одном из зеркал, установленных в галерее, отражение знакомого лица. О Боже, кто это? В человеке, мимолетно мелькнувшем в зеркале, я узнала графа д’Артуа. Это видение длилось лишь миг, потом его высочество сделал несколько шагов вглубь галереи, чтобы скрыться из виду, но меня уже было не обмануть. Стало быть, он явился-таки на свадьбу! И даже разыскал меня… Теперь я не видела его, но была уверена, что он – где-то поблизости, он наблюдает, возможно, подслушивает. Румянец разлился по моему лицу. Не знаю почему, но мне захотелось позлить этого человека, заставить его ревновать. Сейчас это было проще простого. Он ведь никогда не выносил даже моей улыбки, подаренной другому мужчине. И кто знает, может быть, ревностью я заставлю его помогать королю в поисках Жанно.

– Эмманюэль, друг мой, – необыкновенно нежно обратилась я к принцу д'Энену. – Не оставляйте меня больше одну. Без вас мне так одиноко.

Я сроду еще не говорила с ним таким тоном, и бедняга опешил. Я подошла к нему очень близко, и мы, взявшись за руки, как невинная влюбленная парочка, отправились из зимнего сада в одну из маленьких гостиных.

Здесь, в гостиной, я остановилась, опираясь спиной о стену и чуть задернув портьеру. Только теперь я могла по-настоящему рассмотреть лицо Эмманюэля. Говорили, что он красив… Он и вправду был хорош собой, но выглядел каким-то ангельским мальчиком, в нем не было ничего мужского. По крайней мере, я этого не замечала. Он весь был такой аккуратный: тщательно посыпанный пудрой белокурый парик, нарядный камзол, туфли с бантами на каблуках… И пахло от него каким-то сладким молоком. Это просто девушка, девушка в лентах, вот и все!

– Поцелуйте меня, – сказала я раздраженно, и тон у меня был почти приказной.

– Поцеловать вас?!

– Я что, так уродлива, что моя просьба так ошеломила вас?

– О, вы очень красивы.

– Тогда чего же вы стоите?

Он неловко ткнулся губами мне в щеку.

– Да не так! – прошипела я, краснея от досады. – Разве так целуют?

Он ничего не умел, словно только что на свет народился. Его поцелуй был мокрый и отвратительный, я насилу его вытерпела. И с этим юношей мне надо будет жить? Сдерживая злость, я подвинула Эмманюэля чуть вперед – так, чтобы граф д'Артуа, если он наблюдает за нами, мог кое-что видеть.

Глаза у моего мужа были большие и влажные. «Как у теленка», – подумала я. Конечно, если бы я была более наивна, я бы предположила, что он потому так неумел в любви в свои двадцать два года, что до сих пор ждал меня. Но всякой наивности есть предел. И если этот мальчишка полагает, что я буду учить его всему, чего он не знает, то он сильно ошибается. Хватит и того, что мне навязали это проклятое замужество.

Я подумала, знает ли он, что я отнюдь не невинная девушка, что я была любовницей принца крови и имею ребенка. Наверное, если ему никто нарочно не рассказал, то он об этом и не подозревает. А во время брачной ночи… Вряд ли он поймет что-нибудь. Он сам, пожалуй, еще девственник. Это вызывало у меня раздражение. И как это на него никто не польстился? К тому же я была слишком молода, чтобы брать на себя роль учителя. Когда тебе едва-едва исполнилось восемнадцать, хочется видеть рядом с собой опытного, уверенного, сильного мужчину.

Я изо всех сил пыталась подавить в себе чувство отвращения перед этим мокрым поцелуем. Я старалась ни о чем не думать, чтобы у меня в голове не проснулось сознание унизительности того, что я делаю. И как противен был мне мой отец, отдавший меня этому человеку!

Я услышала стук, а потом звуки шагов и поняла, что принц крови, рассердившись, ушел. Это было что-то новенькое. Он уже не осмеливался, как раньше, откровенно одергивать и унижать моего кавалера. Но как только граф ушел, я с силой оттолкнула Эмманюэля. Чего доброго, он вообразит, что я целовалась с ним ради удовольствия!

– Что с вами? – спросил счастливый Эмманюэль. Если его и удивляла неуравновешенность моего поведения, то он и не думал говорить об этом, вероятно, полагая, что я лучше, чем он, знаю, что делаю, и что капризность --  неотъемлемая черта красавиц.

Я едва сдержалась, чтобы не назвать его болваном.

– Я иду танцевать, – сказала я безапелляционным тоном. – И не смейте ходить за мной, вы слышите? Мы еще успеем надоесть друг другу.

Он не возражал.

 

 

Нас обвенчали в полночь. Часы, пробившие двенадцать, не только ознаменовали начало моей новой, замужней и свободной, жизни, но и напомнили мне о последней, самой неприятной обязанности. Я, как Золушка из сказки Перро, должна была исчезнуть. Но не в объятиях прекрасного принца, нет. Я должна была идти в постель с этим странным, нелепым человеком, которого все называют моим мужем. Ну что ж, мне были известны мои обязанности.

Я сама обратилась к Эмманюэлю, не желая откладывать все это на потом.

– Вы знаете, где моя спальня? – спросила я у него. – Приходите туда поскорее, а то у меня ужасно болит голова.

Мне хотелось поскорее отбыть полагающуюся повинность и остаться одной. Одной, впервые за этот бесконечный день!

«Надо успокоиться, – сказала я себе. – Сейчас же успокоиться. К чему эта нервозность? Ведь я знаю, что останусь жива, что все будет по-прежнему. В конце концов, это для меня не впервые. К тому же я никого не люблю. Стало быть, никакой любви не изменяю».

– Я проведу вас в ваши покои, -- сказал Эмманюэль.

-- Вот как? – Я не возражала, полагая, что он тоже хочет поторопиться. – В таком случае, все решится быстрее, чем я думала. И это к лучшему… Пойдемте!

В спальне горели свечи, но не было видно ни горничных, ни служанок. Тускло поблескивало оправленное в серебро венецианское зеркало… Где Маргарита? Я что, буду сама раздеваться на ночь? Или с этим справится чудаковатый Эмманюэль?

Комната была поистине роскошна. Обюссоновские ковры, шелковый полог белоснежной кровати, расшитый золотом; мраморные столики и золотые подсвечники, бархат портьер и мебель перламутрового цвета… Дверь на балкон в молельне была полуоткрыта. Вечерняя свежесть проникала в комнату, а из-за кисейной занавески слабо мерцали огни ночного Парижа.

По телу у меня пробежала дрожь, словно от холода. Я пожала плечами, еще раз призывая себя успокоиться. Потом сняла фату, подошла к зеркалу. Приложив некоторое усилие, добралась до шнуровки и с наслаждением расшнуровала корсет. Каким облегчением было почувствовать себя свободной от этих жестких пластинок из китового уса…

– Боже мой, как я устала.

В конце концов, я должна была что-то сказать, обоюдное молчание уже становилось странным. Досадуя, что рядом нет Маргариты, я расстегнула верхние пуговицы корсажа и повернулась к Эмманюэлю.

– Послушайте! – сказала я. – Не стойте как чурбан. Располагайте мною и уходите. Я очень устала. Мне хочется спать…

После потери Жанно у меня не было никаких плотских желаний, а уж такой мужчина, как Эмманюэль, менее всего мог их возродить. Но его поведение было странным. Мне даже показалось, что он охотно бы убежал сейчас из моей спальни.

Раздался легкий стук в дверь. Я вздрогнула.

– Ради Бога, принцесса! Откройте. Я скажу вам всего несколько слов.

Я распахнула дверь. Нежданным посетителем был придворный врач Эсташ Лассон. Я с удивлением заметила, что он делает какие-то знаки моему мужу.

– Это что еще за гримасы и жестикуляция? – спросила я раздраженно. – Что вам нужно здесь, сударь?

– Начнем с дела, мадам?

– Если у вас ко мне дело, то вы пришли не вовремя, сударь, прямо говоря, совершенно некстати!

– О, вы ошибаетесь. Я избавлю вас от жестокого разочарования.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила я, краснея.

– Выйдите на минутку за порог, мадам, я все объясню.

Я тихо прикрыла за собой дверь.

– Ну?

– Я скажу коротко. Ваш муж, мадам, к большому сожалению, в данную минуту ни к чему не способен.

– Вы хотите сказать, что он… что он…

– Нет-нет! Это не то, что вы подумали. Просто необходима небольшая операция. Его сиятельство является моим пациентом и поручил мне поставить вас обо всем в известность… К сожалению, я потерял вас из виду и чуть не опоздал…

Какое там опоздание! У меня словно гора с плеч свалилась. Значит, не будет этой противной брачной ночи, мокрых поцелуев, неумелых объятий? Я насилу могла сдержать свою радость перед Лассоном.

– У вашего мужа, – продолжал он, – такой же недостаток, какой был и у его величества. Но король целых шесть лет не решался на операцию[1] и не пользовался своими супружескими правами. Что касается принца, то он готов к этому.

– Вот как, – произнесла я разочарованно. – А может быть, не надо? Может быть, это опасно?

– Какая там опасность, сплошные пустяки.

Я сжала руки. Ну что ж… Все равно я чувствую облегчение.

-- Можно ли узнать, господин Лассон, известно ли… словом, много ли людей знают об этом или Эмманюэль никого не посвящал в свою тайну?

– Об этом знаю только я, мадам, и ваш муж, разумеется.

Несколько секунд я размышляла. Этот Лассон – он так болтлив. Не исключено, что он тут же отправится, например, к графу д'Артуа и раскроет ему эту тайну. Граф тогда не будет ревновать. Да и весь Версаль станет смеяться…

– Сколько вы хотите, чтобы никто больше не узнал об этом? Какова цена вашего молчания?

– О, мадам, за кого вы меня принимаете?!

– За человека, у которого полно долгов. Ну, сударь? Дать вам тысячу? Две тысячи?

– Если можно, мадам. Мое жалованье так ничтожно.

Я вернулась в спальню. Эмманюэля уже не было. Видимо, он улизнул через боковую дверь, чтобы больше не встречаться со мной. Присев к столу, я торопливо написала записку господину Грегуару, которого знала как управляющего принца д'Энена, с требованием выдать доктору Эсташу Лассону две тысячи ливров.

– Вот, возьмите, – сказала я, отдавая записку врачу. – И посмейте после этого рот раскрыть!

– Я буду нем как могила. Более того, я очень скоро, самое большее – через неделю, уговорю его сиятельство на операцию.

Чего бы я ни дала, чтобы он так не спешил… С этой мыслью я и вернулась в комнату. Спать мне хотелось смертельно, но, сколько я ни дергала веревку звонка, ни одна из новых горничных не появлялась. Наверное, отплясывают вместе со всеми на празднике… В бешенстве я дала себе слово всех их уволить. Оставлю только Маргариту. Но и Маргариты рядом не было.

Кое-как, исцарапав руки до крови булавками, я освободилась от тугого подвенечного платья с его сложным переплетением застежек и пуговиц. Еще большего труда стоило распустить волосы, вытянув из них шпильки и жемчужные нити. Обжигаясь, я потушила свечи и, едва опустив голову на подушки,  уснула.

 



[1] Людовик XVI в молодые годы страдал от фимоза.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script