English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая

Дорогие читатели,

для особо интересующихся сериалом публикую начало четвертой главы книги "Валтасаров пир". Это та редакция, которая с этого года будет канонической (именно она будет переведена на английский язык замечательным профессором из Бристоля, Дэвидом Моссопом). В этом отрывке -- новые обстоятельства появления Брике в жизни Сюзанны. Франсуа носит новое имя, потому что прежнее -- неблагозвучно в английском, плюс к образу отца Сюзанны я добавила новых свежих красок, соответствующих моему новому пониманию этого человека. Он был одним из последовательных и принципиальных столпов Старого режима и противостоял катастрофе. Он заслуживает более пространного повествования, нежели это было у меня раньше...

И да, тут мелькает тень Талейрана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

АЛЬПИЙСКИЙ ПЛЕН

 

1

 

Был вторая половина мая 1788 года, и Париж, с каждым днем все более освобождавшийся от своих постоянных обитателей – буржуа, уезжавших на лето в провинцию, выглядел необычно пустым, свежим и почти чистым. В легком сиреневом платье и вышитой бисером накидке, в широкополой шляпе с приспущенной на лицо густой вуалью я шла по улице Катрфис, направляясь к Сене. Я была совершенно одна, затерявшаяся среди прохожих. Меня никто не сопровождал. Любой придворный из Версаля, встретив меня на улице, непременно подумал бы, что новоявленная принцесса д'Энен, не успев выйти замуж, уже живет по законам адюльтера.

Но у меня не было любовника, и спешила я не на свидание с ним. Я просто гуляла. Вот уже не в первый раз я устраивала себе такие прогулки по городу инкогнито, наслаждаясь полнейшей свободой. Это было невероятно: никто не узнавал меня в толпе, никто ничего от меня не ждал, и я никому ничего не была должна! Я чувствовала себя птицей, вырвавшейся из клетки. Впервые за долгое время я могла делать все, что хочу: изучать витрины магазинов, смотреть уличные спектакли, покупать цветы у миловидных крестьяночек в красных косынках, играть в  уличную лотерею и, выиграв дешевое пирожное, тут же его съесть, чувствуя себя при этом свободной тосканской девчонкой, какой  я была когда-то. Теперь, впрочем, мое положение было даже более привлекательно, потому что, кроме свободы, у меня был дом, деньги и хорошее положение в обществе. В сущности, разве этого мало, чтобы быть счастливой? За ощущение счастья я заплатила сущей безделицей – браком с Эмманюэлем, и это была такая скромная плата, что о ней о печалиться не стоило!

В такие дни я много ходила пешком. Приближался вечер, и из окон домов доносились запахи скорого ужина. Окна почти везде были распахнуты; на подоконниках цвела герань и стояли клетки с канарейками.  Плетистые розы, вьющиеся по облупленным стенам домов, уже начинали распускаться.

Я расточала улыбки всем, кто удостаивал меня взглядом. Мне казалось все таким знакомым, милым, родным, я была в восторге от того, что снова оказалась в Париже и Париж принял меня так дружелюбно. Эмманюэль уехал с Лассоном куда-то в провинцию, отец больше не докучал мне, отправившись в армию, сердце мое не было затронуто никакой любовью, и даже жгучая боль от разлуки с Жанно стала глуше. Словом, душа моя была почти умиротворенной. Впервые за несколько месяцев мне хотелось петь – что угодно, даже избитый мотив вроде «Il etait un petit navire», что пиликал на углу шарманщик. Услышав звуки музыки, я прибавила шагу и замурлыкала песенку. Взгляды встречных мужчин говорили мне, что я привлекательна.

Я подошла к набережной и перешла Сену по мосту Нотр-Дам, очутившись, таким образом, на острове Сите.  Здесь сгружали сено, и воздух пристани был напоен запахом свежей травы. Будто в деревне! Ветерок был так прохладен, точно прилетел в Париж из изумрудной Бретани.  Я с новой силой ощутила, как мне хочется туда. Версаль так великолепен, так роскошен, что от его роскоши порой тягостно. Мне хочется походить босиком по траве, мокрой после дождя, ощутить теплое дыхание земли и соленые брызги океана…  Закрыв глаза, я на мгновение отдалась во власть свежего ветра. Потом причалила баржа, и на берег стали выводить лошадей, пристань наполнилась приехавшими пассажирами – кормилицами, монахинями, лакеями, – и я продолжила свой путь.

Переходя на левый берег Сены, на Малом мосту, я купила букетик фиалок у цветочницы, в порыве щедрости заплатив за него целое экю. Цветочница долго выкрикивала мне вслед благословения… Мне понравилось делать покупки. Выйдя на улицу Нуайе, я пристроилась к толпе детей, окруживших торговку сладостями. За пятнадцать су я купила у нее целую пачку теплых вафель и с радостью отдала их детям. Их восторг вызвал у меня чувство изумления. Господи, как же хороша жизнь! Если б мне еще влюбиться в кого-нибудь, я чувствовала бы себя абсолютной счастливой!

Но это были лишь первые впечатления.

Когда я пересекала площадь Мобер, из нескольких подворотен на меня повеяло отвратительным запахом нечистот, я услышала непристойные песни и брань… Мне стало не по себе. Не только потому, что здесь царствовала бедность. Здесь было много оборванных субъектов подозрительного вида, пристроившихся у стен домов и будто высматривавших себе добычу, обнищавших девиц легкого поведения,  унылых изможденных поденщиц, которые тащили в руках корзины с покупками, охапки дров, тяжелые тюки стирки.  Я почувствовала себя здесь неуютно и даже пожурила себя за то, что забрела сюда. Бессознательно я поискала глазами полицейского, но никакой полиции здесь, конечно, не было. Пробираясь вдоль грязных склонов речки Бьевр, которая тут протекала и  пахла далеко не так приятно, как Сена, я поспешила выбраться из этого района.  Да, конечно, мое место – не здесь… И не может быть здесь, даже если Версаль исчезнет.

Впрочем, как может исчезнуть Версаль? Тем более странно допускать это теперь, когда у меня дома лежит приглашение на маленький бал в версальском салоне принцессы де Роган… Нет, Версаль существует, Версаль вечен, как вечны красота, женственность и легкомыслие.

Я зашагала дальше, вскоре добравшись до монастыря святой Женевьевы. Отсюда было рукой подать до Люксембургского сада. Именно там, у фонтана Медичи, я договорилась встретиться с Кантэном. Он должен был проводить меня к карете, ожидающей где-то неподалеку. Дойдя до широкой многолюдной улицы Сен-Жак, я остановилась на тротуаре, пропуская группу монахов-доминиканцев, облаченных в белоснежные сутаны и черные шляпы. В этот момент, бросив взгляд на ворота Люксембургского сада, я с удивлением заметила рядом с ними знакомого мужчину.

Это был капитан де Вильер, без сомнения. Капитан, который столько недель вез меня с Мартиники во Францию на своем могучем судне «Коммерс-де-Марсей»… С ним была какая-то женщина. В гражданском платье, не скрывавшем, впрочем, его безупречной офицерской выправки и великолепной фигуры, он остановился у лотка, где торговали сладкой водой, и, казалось, спрашивал у своей спутницы: «Какой напиток вы предпочитаете? Малиновый или смородиновый?» Его дама, прелестная и молодая, в лиловом платье с белой косынкой, в соломенной шляпе, украшенной крупными маками, смеялась, показывая жемчужные зубки. Я с удивлением узнала в ней Адель де Бельгард, замужнюю особу, которую встречала иногда в Версале. Она входила в круг Дианы де Полиньяк. Значит, муж мадам де Бельгард, старый и глухой, предпочитает не замечать измен супруги?

Но что делает в Париже он, капитан? Разве его место – не в море?

Я сама не могла бы объяснить, откуда взялась та внезапная злость, вспыхнувшая во мне по отношению к этой паре. Нет, даже не так. По отношению к Адель. И даже не злость это была, а какая-то жгучая, необъяснимая ревность. Столько дней я находилась неподалеку от этого красавца, не раз прогуливалась по палубе, наблюдая за ним, не раз обедала с ним за одним столом – и что же? Он достался другой женщине, а я, восемнадцатилетняя красавица, обладательница нелепого мужа, брожу по Парижу одна, уверяя себя, что компания Кантэна и болтовня с ним – вершина счастья?!

Он так красив, этот капитан. Я разглядывала его сейчас даже с какой-то жадностью, очень сожалея, что мало внимания обращала на него на судне. А ведь он поначалу пожирал меня глазами! Стоит вспомнить, как он взглянул на меня, когда я впервые появилась за общим столом в корабельной столовой, -- в белом муслиновом платье, с волосами, подхваченными алой лентой,  -- чтобы понять: если б я хоть раз улыбнулась ему, он влюбился бы в меня без памяти. А теперь…  Теперь он занят!

В этот миг капитан де Вильер, будто почувствовав на своей спине мой ревнивый взгляд, обернулся. Сперва он не разглядел меня на другой стороне улицы, но потом, оглянувшись еще раз, присмотрелся внимательнее. Я была одета, конечно, без всякой пышности и мало походила на великосветскую даму, но он, кажется, узнал меня. По его лицу промелькнуло сначала безграничное удивление, а потом он сделал жест, будто собирался меня поприветствовать.

Этого еще не хватало! Я не хотела, чтобы Адель де Бельгард видела меня, и тем более не хотела, чтоб он сам догадался о тех мыслях, которые только что меня посетили. Вспыхнув, я отвернулась, быстро пошла прочь, потом почти побежала и, опасаясь, как бы капитан не вздумал последовать за мной, опрометью скрылась за дверью кабачка (brasserie), над которым висела кривая вывеска --  «У Бробеля».

Тут было немноголюдно, и в полумраке прохладного, темного, со сводчатыми потолками зала я смогла перевести дух. Встречу с капитаном никак нельзя было назвать удачной. Всего хуже то, что он обернулся и увидел меня… Впрочем, может, не узнал? Вряд ли он может предположить, что дама моего ранга, недавно вышедшая замуж, способна на такие прогулки по Парижу. Хорошо бы, если б он не был уверен в том, что видел именно меня.

«И что он нашел в этой Адель? Совершенно скучная особа! Даже королева говорит, что разговоры с ней хороши только перед сном!»

-- Что желаете, мадам? За четырнадцать су могу предложить вам отличный обед: похлебку и мясо. За двадцать четыре су похлебка превратится в суп, а мясо – в говядину, и я даже постелю вам на стол белую скатерть. А может, вы любите рыбу? Сегодня нам доставили свежую рыбу из Нормандии, и студенты, которые у нас столуются, съели еще далеко на все!

С этой тирадой ко мне обратился озорной мальчишка лет четырнадцати, видимо, официант этого заведения. Его белый длинный фартук свидетельствовал об этом. Я удивленно выслушала его, но не успела ответить, потому что он заговорил снова.

-- Я Бастьен Пино, хотя все называют меня Брике[1] (Briquet).  Признайте, имечко как раз для меня! Я раньше жил на улице, а теперь стал лучшим официантом у папаши Бробеля. И хотя дамы заходят к нам не так уж часто, я бьюсь об заклад, что уговорю вас хотя бы на суп!

У него были черные плутовские глаза и ястребиный нос. Да и вообще, выглядел он необычно, а уж говорил так, что, однажды услышав подобную болтовню, ее невозможно было забыть.

-- Нет, -- сказала я, улыбнувшись. – То есть, так и быть, я возьму у тебя суп, но ты сделаешь для меня кое-что.

-- Что именно, мадам?

-- Надо пойти к фонтану Медичи и сообщить человеку по имени Кантэн, что я жду его здесь.

Брике присвистнул.

-- Только и всего? А почему вы сами не сделаете этого?

Я нахмурилась. Идти к фонтану мне не хотелось, потому что там прогуливался капитан де Вильер с мадам де Бельгард. Но я не собиралась объяснять это мальчишке.

-- Я добавлю к плате за суп еще несколько су, если ты будешь поменьше спрашивать.

-- Ясное дело, мадам! Огромная вам благодарность.

Слегка прищурившись, он наклонился ко мне:

-- Я, честно говоря, был на улице и все видел. Вы убегали от одного господина, которого я прекрасно знаю!     Это капитан де Вильер, он уже неделю в Париже. Масонская ложа, в которую он входит, заседает наподалеку, и когда братья каменщики вдоволь наговорятся, они заказывают у папаши Бробеля ужин. Обычно пять или даже семь блюд… Ох и славную трапезу мы им накрываем! А ваш знакомый, мадам, весьма жалует белое вино.

Я слушала его с натянутым видом. То, что мальчишка обрушил на меня столько сведений о капитане, казалось мне неуместным и ненужным. Масонская ложа… Какое мне дело до этих глупостей?

-- Мало ли кто где собирается? – прервала я его разглагольствования. – Мне это совершенно неинтересно. Ты собираешься заработать свои деньги, или я могу уйти без супа?

Он подпрыгнул на месте.

-- Сию минуту, мадам! Все будет в лучшем виде. Вы еще увидите, какой Брике смышленый! И даже, может быть, возьмете меня на службу.

«Вот уж вряд ли», -- подумала я раздраженно. Слишком уж он проницателен, этот юный официант! Впрочем, обслужил он меня и вправду блестяще.  Одним взмахом руки постелив на стол скатерть, он вприпрыжку устремился на кухню и принес мне тарелку горячего супа с бобами. В целом кушанье выглядело вполне аппетитно, но я не спешила есть.  Брике метнулся к двери.

-- Я в два счета приведу сюда этого вашего Кантэна, мадам!

Я села за стол, размышляя о превратностях судьбы, которая сводит меня то с Кантэном, то с Брике – с кем угодно, только не тем, кто способен воспламенить сердце. Что за жизнь у меня, в конце концов? Я хочу любви. Хочу ласки молодого, красивого, сильного мужчины… И раз чувство не зажигается в моей душе, надо завести кавалера хотя бы для того, чтоб не жилось так скучно. Молодые дамы вроде меня развлекаются, ходят на свидания, устраивают галантные встречи с привлекательными мужчинами, и я должна заниматься тем же. Чем же еще заниматься в моем возрасте? Не вышивкой же? Завтра, вернувшись в Версаль, я присмотрюсь к тамошним герцогам и графам. Многие из них держатся от меня подальше, потому что боятся принца крови, но, безусловно, среди них найдется смельчак, который пренебрежет этой опасностью. Тем более, что нашу предполагаемую связь мы афишировать никак не будем. Мне будет достаточно вот таких романтических прогулок и встреч под полным покровом тайны…

Брике, раскрасневшийся, втащил в трактир удивленного Кантэна.
            -- Вот ваш мулат, мадам! Однако ж вы не предупредили, что он мулат, и я был несколько сбит с толку. Никак не думал, что у вас может быть такой слуга.

-- Почему? – спросила я.

-- Потому что слуги-мулаты бывают только у знатных дам. Не из королевского ли вы дворца?

Я поджала губы, чтобы не рассмеяться.

-- Успокойся. Все не так, как ты думаешь. Кроме того, Кантэн – не мулат…

-- А кто же?

-- Карибский индеец.

Это ничего Брике не говорило. Он несколько секунд помолчал, глядя, как я пробую суп, а потом сообщил, хотя я его ни о чем не спрашивала:

-- Капитан де Вильер бывает в Париже каждые три-четыре месяца. Сейчас у него отпуск,  а через несколько дней его судно, говорят, отправится куда-то в Квебек. Так что его долго не будет.

Я ничего не ответила, чувствуя, что этот сообразительный мальчишка из любого сказанного мной слова выудит для себя кучу информации.

-- Если оставите адрес, я сообщу вам, когда он появится, -- добавил Брике многозначительно.

-- Нет. Твои услуги мне не понадобятся.

Я велела Кантэну выдать неугомонному официанту заработанные деньги и вышла, надеясь, что больше с Брике не увижусь. А капитан де Вильер… Что мне до него? Я встречу дюжину таких капитанов, если поставлю себе подобную цель. Кроме того, завести роман с версальским завсегдатаем будет куда удобнее, чем с моряком, который вечно в море и появляется в столице три раза в год.

 

 

 

 

2

 

 

Танцы утомили меня, и граф де Водрейль любезно взялся проводить меня в салон. Я приняла его предложение. Проходя мимо большого золоченого зеркала, я не преминула вновь полюбоваться своим новым платьем, сшитым к балу у принцессы де Роган и уже завоевавшим множество комплиментов. Над платьем трудилась сама Роза Бертен и сотворила это маленькое чудо из роскошного сиреневого бархата со сверкающей диасперовой нитью, отделав его бесчисленными вогезскими кружевами и муаровыми лентами, сплошь затканными золотом. Низкий вырез был заколот тяжелой сапфировой брошью – яркой, как сгусток морской синевы. Причесывал к сегодняшнему приему меня Леонар: волосы пышно подобраны на затылок и в золотистые пряди вплетены нити  жемчуга, один вьющийся локон спускается на грудь с чарующей изящной небрежностью… По счастью, Соланж де Бельер, самой красивой дамы Франции, на бале не было, а принцесса де Монако, слывшая красавицей, была старше меня на десять лет – словом, нынешним вечером мне нечего было опасаться соперниц.

– Вы оставили мадам де Гистель (Ghistelles), граф – берегитесь! – сказала я смеясь. – И ради кого? Ради меня, своей старой знакомой!

– Ах, мадам, вы мне льстите. Я никогда не тешил себя надеждой назвать вас своей знакомой, и вы это знаете.

– Но и не слишком старались завязать со мной знакомство. На первом месте у вас всегда была служба графу д'Артуа.

Эти совсем не любезные слова я произнесла с такой очаровательной кокетливой улыбкой, что у графа недостало духу оскорбиться. Граф был довольно умен и довольно образован, о его похождениях и долгах ходили скандальные легенды, но, в сущности, он был мне безразличен. Я не любила графиню де Гистель, его теперешнюю любовницу, и была рада досадить ей. Ради такого удовольствия я дала от ворот поворот герцогу де Куаньи (Coigny) и шевалье де Монлозье (Montlosier). Я чувствовала себя свободной и совершенно не задумывалась о своем замужестве.

– Где ваша жена, граф? – спросила я, вспоминая свою подругу Терезу.

– В Бель-Этуаль. Она снова беременна.

– Святая пятница! Это в который же раз?

– В четвертый.

– За четыре года замужества!

Я мысленно поблагодарила Пресвятую Деву за то, что мне такая возможность не грозит. Эмманюэль, надеюсь, вряд ли когда-либо будет прыток в исполнении супружеского долга. Перспектива повторить судьбу Терезы де Ла Фош, вышедшей замуж за этого повесу Водрейля, меня вовсе не прельщала. За четыре года брака она всего семь месяцев была в Версале, тем временем как ее муж, отослав ее рожать в провинцию, развлекается со своими любовницами!

-- Не знаете ли вы, граф, как обстоят у его высочества дела со строительством павильона? Он все так же упорствует в своем желании выиграть пари?

  Графа д’Артуа давно нигде не было видно. Он, обычно не пропускавший ни одного придворного увеселения, страстный игрок, теперь подолгу отсутствовал в Версале. Стало быть, весь ушел в строительство? Граф де Водрейль подтвердил мои догадки:

  -- Это дело так захватило его, что он не доверяет его управляющим.

  -- И что, оно продвигается? Вы были там?

  -- Однажды. Прелестное место, но сейчас там совершенно невыносимо. Пыль стоит столбом, как в каменоломне, дороги разрыты, повсюду корыта с раствором. Его высочество нанял людей, которые конфискуют телеги с кирпичом и камнем на всех дорогах Иль-де-Франса и направляют в Булонский лес.

  -- Но ведь за это приходится платить двойную цену?

  Водрейль пожал плечами.

  -- Двойную? О, порой даже тройную. То, что его высочество замыслил, безусловно, будет радовать глаз, но сроки такие сжатые, а деньги -- такие огромные, что я, право, не понимаю, зачем все это нужно.

  Я слегка закусила губу. Действительно, зачем? Для кого принц крови старается? Обо мне он не вспоминает, и слава Богу. Но не для Розали же Дюте?

Граф провел меня к игорному столу. Хозяйка бала, тощая принцесса де Роган (Rohan), прижимая к груди свою любимую собачку, любезно протянула мне бокал с черным мускатом. Я сделала три глотка и присоединилась к играющим. Играли в брелан, и барону де Круамар (Croismare) сегодня явно везло. Кроме него за зеленым столом находился епископ де Талейран, известный больше своими авантюрами, чем благочестием, Жюль де Полиньяк со своим молодым сыном, маркиза де Руазен (Roisin) и тетка короля ее высочества Виктория Луиза.

Мне сегодня везло, хотя я никогда не могла похвастать особым умением играть в карты. Поставив два луидора, я выиграла целых десять, составив конкуренцию самому барону де Круамар. Козыри сами шли мне в руки – у меня постоянно складывался карре брелан,[2] и я выигрывала.

– Вам сегодня невероятно везет, – заметил епископ проигравшись.

– Еще бы! – сказала принцесса Виктория Луиза. – Видит Бог, счастье всегда льнет к счастью, – а ведь вы, мадам, уже были счастливы, получив такого великолепного мужа.

У меня так и вертелось на языке замечание о том, что эту принцессу крови еще ее отец, покойный Людовик XV, называл пустомелей, но я, конечно, сдержалась. В конце концов, ее высочество не виновата в том, что глупа.

Интерес к игре у меня пропал. Я собрала выигрыш в изящный вышитый кошелек и вышла в музыкальный салон. Там пела что-то из оперы «Вечер на бульварах» Фавара (Favart) знаменитая певица мадемуазель Арну (Arnault). Вообще-то доступ ко двору для нее был закрыт, но здесь, в так называемом обществе без предрассудков, принимали кого угодно – от актрисы до доктора магнетизма Месмера, необычайно модного нынче. Считалось, что такой гость придает прелесть всему вечеру.

Когда Арну закончила петь, выступил какой-то клавесинист. Нежные серебристые переливы мелодий Перголезе, Кампра (Campra) и Детуша (Detouches) немного меня расслабили. Я напомнила себе о том, что запланировала жить, не чураясь любви, и взглянула на графа де Водрейля поласковее. Он просто расцвел и стал до того смел, что принялся нашептывать мне на ухо эротические стихи Дюра (Duras) и Лафара (Lafare).

– Перестаньте, сударь! – сказала я. – Вы стали невыносимо дерзки.

– Мадам, разве есть на свете хоть что-то, что удивило бы Версаль своей дерзостью? Все непристойное и скабрезное здесь, в этих стенах, уже сказано и сделано. Может быть, вы не любите литературу?

– Мои литературные вкусы немного отличны от ваших… Признаться, я предпочитаю «Киллеринского настоятеля» аббата Прево.[3]

– Фи, это же сочинение для монастырских воспитанниц!

– А ваши стихи придутся по вкусу разве что Розали Дюте!

– Что же тут плохого? Эта танцовщица, по-моему, великолепная женщина, и ничуть не уступит многим версальским жеманницам!

– Надеюсь, вы не оскорбите меня сравнением с этой особой? – спросила я высокомерно, с ясно ощутимым холодком в голосе.

Граф понял свою ошибку и рассыпался в извинениях.

– Я сегодня так сражен вами, что говорю невпопад. Если хотите, я почитаю вам «Ночи» Юнга – эта меланхолическая поэма вас устроит? Кроме того, это последнее, что я знаю наизусть.

– Читайте, я слушаю вас…

На самом деле я слушала графа невнимательно. Во-первых, я плохо понимала английский, во-вторых, поэзия в данный момент была мне мало интересна. Я занималась наблюдением за мужчинами, присутствующими в салоне принцессы де Роган. Инстинктивно я чувствовала, что могла бы заполучить для себя почти любого из них. Но, увы, ни один из них не интересовал меня так сильно, чтобы зажечь во мне хотя бы желание флирта. Жюль де Полиньяк? Ему уже за сорок, и он кажется слишком грубым. Внешность хромого епископа де Талейрана, известного сластолюбца, ничуть меня не привлекала, да и как помыслить о любви с духовным лицом? Это будет непотребство какое-то. Граф де Мерод (Merode) красив, но нельзя не заметить, что он чуточку ниже меня ростом. Куаньи слишком стар, Монлозье слишком худ. Лозен слишком развратен, Монконсей (Monconseil) слишком болтлив, а все они – да, все вместе взятые – скучны до невозможности. Я заранее знала, что они скажут, как поведут себя. Все было известно наперед, и мне было скучно от этого. Вряд ли из подобных аристократов способен доставить мне хотя бы физическое наслаждение; о душевном удовлетворении и речи быть не может…

Я снова посмотрела на графа де Водрейля. Вид у него был совсем недурен, и к тому же его имя окружают сплетни и легенды. Пожалуй, он самый интересный среди версальских кавалеров. Я едва сдержала улыбку, вспомнив одну из историй, ходивших о нем. Мария Антуанетта, выданная замуж прелестной пятнадцатилетней девушкой, из-за физического недостатка у Людовика XVI до двадцати двух лет оставалась девственницей, а король все не решался на операцию. Именно тогда она близко подружилась с Водрейлем. Говорят, он был так пылок и настойчив, что невинность королевы подверглась серьезной опасности – такой серьезной, что испуганная Мария Антуанетта сама решила удалить графа со двора, а потом, огорченная своим поступком, доверительно призналась принцессе де Ламбаль: «Видит Бог, моя дорогая, если в течение двух недель государь не отважится на операцию, я уступлю ухаживаниям этого дерзкого Водрейля». Девственность королевы все-таки досталась королю, но граф сохранил благосклонность Марии Антуанетты.

– О чем вы задумались, мадам? Поэзия Юнга уже закончена.

– Ах, она оказалась так скучна, что закончилась явно слишком поздно!

Из благодарности я протянула графу руку и позволила прижаться к ней губами – чуть дольше, чем следовало, и не совсем в том месте, как того требовали приличия. Граф явно собирался сказать мне что-то насчет будущего свидания, но не успел: в салон вошел герцог Энгиенский (duc d'Enghien) – шестнадцатилетний юноша, смазливый принц крови со смуглым лицом и пробивающимся на подбородке пушком. Герцог был внуком принца крови Конде и одним из самых юных членов королевской династии. Он был в компании Луи Филиппа, герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского и также принца королевской крови.

Юный герцог Энгиенский уставился на меня с нескрываемым восхищением – можно было подумать, он видит меня впервые. Впрочем, раньше он был мальчишкой и не обращал на меня внимания… ну, а сейчас явно возмужал.

– Каким взрослым и сильным вы стали, ваше высочество! – воскликнула я, улыбаясь и делая легкий реверанс.

– Спасибо, кузина, – произнес он, заливаясь румянцем. – Я всегда знал, что вы самая любезная… и самая красивая дама при дворе.

Он поцеловал мне руку и назвал кузиной – словом, я могла быть уверена, что благоволение этого принца крови, когда он вырастет, мне обеспечено. Луи Филипп последовал примеру своего приятеля и тоже покраснел, когда я сказала, что он стал необыкновенно мил.

– Мы слышали, у вас много талантов, кузина, – сказал герцог Энгиенский, – и один из них – пение.

– И что же дальше, принц?

– О, мы хотели… словом, мы пришли сюда с единственным желанием попросить вас спеть. Однажды я встретил вас у королевы и слышал, как вы поете в компании герцога де Куаньи. Это было так восхитительно, кузина.

Он смотрел на меня так умоляюще, что я рассмеялась.

– Ваше высочество, в этих стенах только что пела знаменитая Арну. Не кажется ли вам, что после этого я покажусь слишком неумелой?

– Вы? Вы покажетесь неумелой? Кузина! Да вы же всегда так ослепительны, а сейчас… сейчас в особенности.

Я подошла к клавесину, пригласив с собой маркизу де Руазен – она любезно согласилась составить мне компанию.

Посоветовавшись, мы выбрали одну из старинных фривольных песенок, которые непременно шокировали бы короля, если б он тут был, и спели ее с игривым лукавством:

 

Douce et belle bouchelette,

Plus fraîche et plus vermeillette

Que le bouton églantin,

Au matin ;

Plus suave et mieux fleurante

Que l’immortelle amarante,

Et plus mignarde cent fois

Que n’est la douce rosée

Dont la terre est arrosée…[4]

 

Я никогда не воображала, что так уж хорошо пою, но, едва мы закончили, герцог Энгиенский бросился ко мне и с жаром покрыл поцелуями мои руки. Я прекрасно видела, что он подошел ко мне слишком близко и явно заглядывает за корсаж, поэтому мягко отстранила юношу и, чтобы смягчить это действие, вынула из вазы влажную алую розу и протянула ее принцу:

– Это вам будет воспоминание о том светло-алом шиповнике, о котором мы с маркизой пели.

– Вы… вы были божественны, принцесса! Разве я мог надеяться на такое счастье?

Я прекрасно видела по его глазам, что надеется он и на счастье гораздо большее, но только улыбалась, ничего не отвечая. Граф де Водрейль от того, что юный принц ухаживает за мной, был в бешенстве. Маркиза де Руазен, наклонившись к моему уху, прошептала тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

– Кажется, душенька, вы решили повторить роль Изабеллы де Шатенуа (Châtenois) в отношении принца Луи Филиппа и просветить нашего милого девственника герцога Энгиенского?

Я так же спокойно улыбалась, не обратив внимания на эту едкую остроту и позволяя принцу жарко сжимать мою руку в своей. Я не преувеличивала меры его восхищения мной: в его возрасте думают только об одном и каждую женщину, кажущуюся доступной, считают необыкновенной красавицей. Я сегодня вела себя так мило, что принц действительно мог сделать вывод о моей доступности. Во всяком случае, он кажется мне куда более обаятельным и чистосердечным, чем все эти опытные развращенные аристократы. В нем, по крайнем мере, есть надежда на свежесть чувства.

Я ждала, пока он наберется смелости, и наконец дождалась.

– Ах, мадам, – сказал юноша, краснея, – не откажете ли вы мне в прогулке по парку? Там церемониймейстер устроит взрывы петард, а это зрелище лучше наблюдать не из окон и балконов, а из парка.

Сегодня был праздник Вознесения Господня, и небольшой фейерверк действительно ожидался. Желая досадить дамам, уж слишком недовольным моим сегодняшним успехом, я вложила свою руку в руку принца крови, сказав при этом громко, чтобы все слышали:

– Ваше предложение, принц, просто замечательно. Разумеется, я принимаю его.

Мы вышли из правого крыла дворца и, побродив по аллеям, направились к бульвару Королевы. Юный герцог едва сдерживал волнение и говорил так искренне, что это меня тронуло.

– Я очень несчастен, мадам, и все потому, что так мало видел любви и искренности. Я принц крови, мой дед – принц Конде, отец – герцог Бурбонский, меня зовут «ваше высочество», и все полагают, что этого достаточно для счастья. Нет, кузина. Вы, наверное, чувствуете то же самое, что и я.

– Поэтому вы и уделили мне так много внимания?

– Да… Другие дамы насмешливы и развратны, а в ваших глазах то же, что и у меня. Вы чем-то озабочены, я вижу это. Но ведь те красивые мужчины, что окружают вас, этого не замечают. Они видят в вас только прелестную черноглазую блондинку, изящную и элегантную, хотя, надо сказать, вы так хороши, что немудрено потерять голову. Даже кузен д'Артуа – и тот влюблен в вас.

– Это заблуждение, друг мой.

– Может быть… Но я-то, я! Я вижу, что вы одна смотрите на меня так, как того мне хочется. Все аристократки почему-то считают меня девственником, а я, между прочим, никакой не девственник. У меня уже есть опыт, – добавил он с наивной гордостью.

Я едва не рассмеялась. Ну разве можно поверить, что этот мальчик младше меня всего на два года? Он говорит со мной как с матерью…

Вечер был теплый, душный, совсем по-майски благоухали свежие душистые травы. Воздух был пропитан росой и запахом жимолости. Вдалеке мерцали огни дворца, томно поблескивала гладь водных партеров и тихо шумели водопады фонтанов, смешиваясь с треском цикад. Тускло сияли светлячки. Мы повернули к бассейну Нептуна, полускрытому стеной высоких буков и мраморными статуями, смутно белеющими в темноте.

Я положила руки принцу на плечи, ласково погладила щеку. Он был выше меня, и его руки, несмело обвившиеся вокруг моей талии, оказались неожиданно сильными. Герцог Энгиенский был такой юный, такой чистый, что я невольно ощутила нежность. Что станут говорить обо мне при дворе? Наверное, скажут, что принцесса д'Энен, едва выйдя замуж, принялась прокладывать себе дорогу в будущее, соблазняя молодых членов династии Бурбонов. Пусть болтают что вздумается! Я-то знаю, что это не так.

– Ну, – прошептала я ласково.

Юноша наклонился ко мне, и наши губы встретились. Его поцелуй был не так уж умел, но настолько страстен и нежен, что это меня тронуло. Мои губы приоткрылись, дрогнули, отвечая, и поцелуй стал так глубок, что у меня закружилась голова. Мы принялись целоваться со все возрастающей страстью, но даже теперь поцелуй не терял известной доли целомудрия. Со мной такое было впервые.

Склонив голову ему на грудь, я переводила дыхание, чувствуя, как он целует мои волосы. Мне было немного стыдно. Зачем я вношу смятение в душу этого мальчика, между тем как моя душа остается незатронутой? Не играю ли я в этом случае роль Мессалины?

– Вы испортите мне прическу, – прошептала я, поднимая голову.

Принц несмело, даже робко прикоснулся к моей груди, волновавшейся под сиреневым бархатом. Я снова подставила ему губы… Вокруг неистовствовал май, душистые запахи дурманили голову, обволакивали сознание. Возможно, я была уже готова уступить этой юной страсти, была готова немного потерять голову…

Под чьими-то шагами потрескивал гравий аллеи. Я отпрянула от принца, поспешно приводя в порядок платье. Незнакомец любезно остановился в темноте, выжидая, пока пройдет наше замешательство, а потом подошел ближе.

– Принцесса д'Энен, вы здесь?

– Да.

– Ваш муж ждет вас в апартаментах принца Конде.

Мы переглянулись. Посыльный, сказав то, что было ему приказано, удалялся по аллее к дворцу.

– Вас ищет ваш муж, кузина? Почему он в такой день находится в покоях моего деда?

– Не знаю. – Я ощутила легкую тревогу. Уж не была ли я слишком беспечна? Но что я сделала? Всего лишь прогулялась по парку с юным принцем! Ни Эмманюэль, ни принц Конде не могут поставить мне это в упрек…

– Кузина, вы пойдете?

– Друг мой, я полагаю, это может быть что-то важное. Муж обычно не беспокоит меня по пустякам.

Эмманюэль до сегодняшнего дня вообще не беспокоил меня ни по какому поводу, но герцогу Энгиенскому знать об этом было необязательно. Подобрав юбки, я почти бегом направилась к Версалю. Принц, сознавая, что мы не должны возвращаться во дворец одновременно, остался у бассейна Нептуна.

Я остановилась посреди зеркальной галереи, приводя себя в порядок и поправляя волосы: правда, мне было ясно, что чудесное творение Леонара нарушено. Тут-то меня и настиг граф де Водрейль.

– Этот сопляк, герцог Энгиенский, явно ищет со мной ссоры!

– О Боже, граф, – отвечала я, – вы явно переоцениваете себя в глазах герцога, и потом – разве слово «сопляк» допустимо по отношению к его высочеству?

– Но он нарушил все наши планы!

– Что-то я не помню, чтобы наши планы совпадали.

Моя холодность поразила Водрейля.

– Вот как? Значит, вы… вы…

– Ах, перестаньте! – взмолилась я. – Только ссоры мне и не хватало. Чего вы хотите?

– Проклятье! Конечно, свидания!

Мне не хотелось ссориться с графом, и я не стала возражать.

– Я заеду к вам завтра на ужин, – прошептал Водрейль. – Вы согласны?

Желая покончить с этим и разом избавиться от Водрейля, я поспешно кивнула. На ходу протянув ему руку для поцелуя, я почти побежала по лестнице, к апартаментам принца крови Конде.

 

 

Меня действительно ожидал там Эмманюэль. Со дня свадьбы я видела его только мельком, два или три раза, потому что покои, отведенные нам в Версале, были в разных концах дворца. Меня это вполне устраивало, и я не переживала, что думает по этому поводу сам принц д’Энен. Но сейчас его растерянное лицо и поникшие плечи вызвали у меня тревогу.

-- Что случилось? Надеюсь, вы здоровы, сударь? – спросила я почти испуганно.

Вместо ответа он протянул мне бумагу. Это было распоряжение, подписанное принцем Конде. Прочтя его, я была ошеломлена: мой муж назначался комендантом крепости Жу где-то во Франш-Конте и должен был выехать туда незамедлительно.

-- Это что… где-то в горах? В Альпах? – выговорила я.

Эмманюэль кивнул. Вид у него был самый несчастный.

-- В Юрских горах. О, мадам, это с-совсем не то, что я ожидал. Граф д’Артуа должен был сделать меня начальником своей гвардии. Ваш отец говорил, что все уже решено. Какое несчастье!

-- Граф д’Артуа, -- повторила я и задумалась.

Можно было предположить, что желанное назначение, которого так ждал мой муж, не состоялось именно по воле принца крови. Почему бы нет? «Я не отступлюсь», -- сказал он мне не так давно, когда я обрисовала ему радужную картину отношений между мной и мужем. Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script