English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой клятве. Построив павильон и выиграв пари у королевы, он вскоре станет героем Версаля, мужчиной номер один. Он станет домогаться меня, будучи в блеске своей новой славы, а я… я…  О, я совсем не была уверена, что устою, если он будет так же настойчив, как два с половиной года назад! Я чувствовала в себе слабость, и это приводило меня в отчаяние.

-- Может, обратиться к его величеству? – проговорила я нерешительно. – Он может освободить вас от этой должности.

Эмманюэль покачал головой.

-- Его величество не поддержит просьбу такого рода…

Да, он был прав. Король, при всем расположении ко мне и при всей своей доброте, никогда не поощрял просьбы военных об облегчении службы. Он не интересовался армией, но хорошо знал, что военный человек должен быть готов к любым тяготам. Известен был случай, когда два молодых офицера, слывшие прекрасными танцорами на балах, должны были возвращаться в свой полк, но Мария Антуанетта не хотела терять хороших партнеров в танцах и уговорила их написать прошение королю об отсрочке возвращения в армию. С этим письмом королева обратилась к его величеству, но он, узнав содержание просьбы, возвратил бумагу супруге, не читая.

«Я не хочу даже знать имена офицеров, которые предпочитают удовольствия славе», -- сказал Людовик XVI. Просьба Эмманюэля выглядела бы в глазах короля подобным же образом…  

 -- Возможно, нужно обратиться к вашему отцу, Сюзанна?

Теперь я покачала головой. Эта идея мне не нравилась. Во-первых, отец был далеко, во-вторых, я не хотела, чтоб он думал, что мы с Эмманюэлем – малые дети, которым постоянно нужны опека и помощь. В-третьих, при вмешательстве отца проблема графа д’Артуа никак не решалась. И тогда я подумала: что, собственно, держит меня в Версале? Мне здесь пока никто не нравится. Я могу на некоторое время уехать вместе с мужем, и принц крови увидит, что я не меняю «нет» на «да» даже под его нажимом…

Когда я сказала о своем желании Эмманюэлю, его глаза заблестели.

-- Мой Бог! Вы вправду готовы уехать со мной? Уехать в…

Он явно хотел добавить «уехать в провинцию, в такую глушь», но осекся. Я пожала плечами.

-- Почему бы нет, сударь? Лето в Версале все равно будет скучным.  Денег в казне нет, король не допустит больших празднеств.

-- Но вы так красивы… вас все так любят… Неужели вы способны на такое самопожертвование?

Я отвела взгляд. Конечно, не способна! Как не способен Эмманюэль понять истинные мотивы моего поступка: скуку и жажду новых впечатлений.

-- Я не так уж много жертвую, -- сказала я уклончиво. – Мой отец, когда узнает о вашем назначении, обязательно вмешается. Долго вы в этом Жу не пробудете. А я… я ведь всегда могу уехать раньше вас, разве не так?

Эмманюэль погрустнел, но с готовностью кивнул головой.

 

 

Я подумала, что мне лучше вернуться к себе. Было уже поздно, во дворе зажигали факелы, и бродить в потемках по бесконечным галереям огромного дворца казалось мне небезопасным. Путь мой пролегал мимо Эй-де-Беф, главной приемной короля, которая, как мне казалось, в этот час должна быть безлюдной. Однако из-под дверей пробивался свет, будто там продолжались какие-то аудиенции. А в одной из полутемных ниш коридора я заметила две фигуры: одну – в сутане (это был мой недавний партнер по картам, епископ де Талейран), другим человеком был герцог де Лозен. Я бы прошла мимо них абсолютно равнодушно, но имя моего отца, которое я уловила в их разговоре, заставило меня остановиться, отойти во мрак и прислушаться.

-- Принц де Тальмон одержал верх. – Это говорил епископ де Талейран, я узнала его по тягучему выговору. – Э-э... планы рухнули. Генеральные штаты не будут созваны.  А если и будут, то очень не скоро.

-- Это решил король?

-- Только что. Его величество одобрил новый заем, в четыреста миллионов ливров, который позволит правительству маневрировать еще три-четыре года, и решил принудить парламент зарегистрировать новые налоги.

Собеседник епископа издал смешок.

-- Налоги будут адресованы аристократам? Его величество снова пытается навесить на нас это бремя?

-- Полагаю, да.

Между ними воцарилось молчание. Я затаила дыхание прислушиваясь. Потом епископ заговорил снова, уже более энергичным тоном:

-- Я отправлюсь к мадам Батильде. Пусть она пошлет гонца к своему брату. Вряд ли мы что-то сможем исправить, но герцога нужно предупредить о таком повороте дела.

Батильда, принцесса Конде, – так звалась скандальная сестра герцога Орлеанского, разведенная дама, в особняке которой на Елисейских полях вызывали духов и устраивали сеансы животного магнетизма. Ее брат, принц крови, герцог Орлеанский, интриган, не так давно был отправлен королем в ссылку – причем не в Лондон, как хотел, а в свои имения в Виллер-Коттре. С сыном этой мадам Батильды я сегодня вечером флиртовала у фонтана...

-- А я дам знать Мирабо[1], -- отозвался Лозен. – Он снова без денег, так что может стать сговорчивым.

-- Да, верно. Нам всем нужно собраться с мыслями. Прощайте, герцог.

-- Прощайте, ваше преосвященство.

Они разошлись. Я с облегчением вздохнула. Потом пожала плечами. Вероятно, передо мной приоткрылась завеса какой-то интриги, но что из этого? Стоит ли сообщать отцу об услышанном? Наверное, нет. Во-первых, я не знаю, где он сейчас находится, во-вторых... разве не сказали они сами, что принц де Тальмон уже одержал над ними верх? Видимо, речь шла  о том предмете, по поводу которого мой отец в начале мая разговаривал с королем. Его величество прислушался к его доводам. Вот и славно! Я находила, что король поступил абсолютно правильно, потому что мой отец, несмотря на все свои недостатки и нашу с ним вражду, казался мне весьма трезвомыслящим человеком. А эти прислужники герцога Орлеанского – просто авантюристы, не стоящие доброго слова.

Я отправилась к себе, чуть ли не напевая. Я никогда бы себе в этом не призналась, но мое настроение явно улучшилось, когда я услышала о победе моего отца.

 

 

3

 

 

Мощный форт Жу... Он, как и его собрат форт Лармон, уже пятьсот лет нависал над зигзагообразным ущельем, расколовшим Юрские горы в этом месте, и защищал дорогу, ведущую из Франш-Конте в Невшатель, к берегам озера Леман и к Берну. Его могучие стены вздымались выше черных сосен, которыми были покрыты здешние скалы. Часто, глядя со стены в долину, можно было видеть, как клубятся внизу облака и испытывать странное чувство, понимая, что находишься выше их, почти в небесах. Возможно, это было самое романтичное место во Франции, но, отправляясь сюда, я не учла, что, кроме этого, это самое холодное и унылое место в стране.

Путешествие из Парижа заняло чуть больше недели. Мы ехали через Шампань и Бургундию; я никогда прежде не бывала на востоке Франции и наслаждалась прекрасными летними пейзажами, проплывающими за окном. Страна, казалось, переживала расцвет: зеленели пшеничные и ячменные поля, кудрявились бескрайние виноградники, вино с которых, великолепное шампанское, полюбилось уже не только англичанам, но и всей Европе. Селяне, отнюдь не оборванные и не несчастные, по вечерам усаживались у порога своих жилищ, курили трубки, играли в карты и домино. Единственной жалобой, которую можно было услышать от них, были сетования на невозможность свободно распоряжаться урожаем: королевские эдикты с давних времен регулировали торговлю зерном. А городское простонародье, наоборот, требовало строгого контроля за этим процессом и тревожилось по поводу деятельности крупных хлеботорговцев. Эти богачи, согласно дурной традиции последних тридцати лет, боролись против строгого учета урожая, введенного еще аббатом Терре[2], и постоянно осуществляли разнообразные спекуляции. Разрешить это противоречие могла разве что сильная королевская власть, но король, довольно апатичный правитель, именно силу и не спешил продемонстрировать Франции.

Эмманюэль организовал путешествие наилучшим образом и поверг меня в изумление своей предусмотрительностью: мы ехали в дормезе – огромном экипаже, в котором при желании или при отсутствии приличной гостиницы можно было и спать, за нами в карете следовали слуги и Аврора. Когда дорога мне надоедала, мой муж всегда приказывал остановиться на час-полтора, чтобы горничная могла накрыть стол, а я --  прогуляться. Я бродила по лужайкам, собирала полевые цветы и находила путешествие очень приятным. Меня особенно грела мысль о том, что к тому времени, когда я решу вернуться в Париж, то есть осенью, король уже сможет исполнить свое обещание, и я наверняка встречусь с Жанно. Покладистость Эмманюэля позволяла надеяться, что мой ребенок сможет жить неподалеку от меня в Париже, и это обстоятельство примиряло меня с браком.

Вот почему после теплой, купающейся в солнце Бургундии вид замка Жу произвел на меня удручающее впечатление. Во-первых, он был мрачен, во-вторых, я сразу поняла, что при всей предупредительности Эмманюэля особого комфорта здесь не достичь. В моих покоях, устланных коврами, сохранялась сырость, и никакие гобелены не могли полностью скрыть грубого камня стен. В-третьих, и это было самым разочаровывающим, Эмманюэль, до сей поры обращавшийся со мной как брат, в один из первых вечеров в Жу пришел ко мне и дал понять, что собирается остаться в моей постели до утра.

Вид этого черноволосого кудрявого юноши, облаченного в ночное одеяние и шелковый халат, на пороге моей  спальни не вызвал у меня никакого восторга. Я поняла, что доктор Лассон преуспел в своем лечении, и это тоже меня не обрадовало. Любая другая женщина, возможно, сочла бы Эмманюэля  привлекательным, но мне он совсем не нравился. Даже его запах как-то мне не импонировал, поэтому первым моим побуждением было поссориться и прогнать его прочь. Но потом... Потом я подумала, что рано или поздно наша брачная ночь должна случиться. Версальские дамы уверяют, что неестественно и неправильно для женщины так долго оставаться без мужчины, как оставалась я. А Эмманюэль, какой-никакой, а все-таки мужчина... Да и в этом ужасном Жу с ним надо как-то уживаться. Поэтому я, подавив раздражение, сказала ему, своенравно вскинув голову:

-- Хорошо. Проходите, сударь.

Я сама взбила подушки на большой старинной кровати и улеглась у стены.

-- Ваше место здесь, с краю. И до утра совсем не обязательно оставаться, я люблю спать одна.

Эмманюэль понимающе кивнул, скинул халат, задернул полог и аккуратно улегся рядом со мной под одеяло. Ноги и руки у него были ледяные, словно он долго стоял перед моей дверью в холодном коридоре, не решаясь войти. Он был строен и хорошо сложен, и несмотря на то, что на нем была длинная рубашка, я сумела разглядеть, что кожа у него светлая и гладкая, почти без волос, как у девушки. Все остальное осталось для меня тайной, потому что он принялся целовать меня – почти душить поцелуями, не особенно, впрочем, стараясь при этом раздеть. Путаясь в кружевах, его пальцы подцепили подол моей сорочки; застонав, он оказался на мне и, ошеломленная, я почувствовала, как его плоть скользнула внутрь меня. Мне осталось лишь удивленно терпеть все то, что он проделывал со мной. 

К моему удивлению, он оказался не так уж неумел. Конечно, как о любовнике о нем нельзя было сказать ничего лестного, но он знал, что следует делать и справился со своим супружеским долгом довольно деликатно. Отодвинувшись от него, я  некоторое время с удивлением глядела на его тонкий профиль, на кудри, рассыпавшиеся по влажному лбу, и в голове у меня метались мысли: наверняка он побывал у какой-то женщины после своей операции, иначе и быть не может! А, может, Лассон нарочно водил его к каким-то девкам.  И еще я думала о том, что меньше всего на свете мне хотелось бы иметь детей от этого нежного юноши. Его род -- очень древний и знатный, происходит от пикардийских рыцарей, воевавших еще с Людовиком Святым, стало быть, вопрос о наследнике рано или поздно встанет. Но я с большим неудовольствием думала о своем возможном участии во всем этом.

Эмманюэль думал совершенно о другом. Счастливый, с розовым румянцем на щеках, он поцеловал мои пальцы и заявил, что любит меня безумно, причем уже очень давно.

Я смотрела на него со смешанным чувством смеха и растроганности. С одной стороны, как смешно то, что я впервые услышала признание в любви от столь нелепого мужчины, как мой муж! С другой стороны, он, кажется, говорит вполне искренне... Но выглядит слишком большим размазней, несмотря на свою классическую красоту Антиноя, и в этом-то главная беда!

-- Ну, -- сказала я после паузы, -- когда же вы успели так меня полюбить?

-- Вообще-то сразу же, как только увидел, -- вырвалось у него восторженно. – Но в тот день, когда вы совершили такой самоотверженный, такой жертвенный поступок, покинув двор ради меня, ради уединения в Жу, я просто жизни без вас не представляю. Нет женщины прекраснее вас! И я вам клянусь: вы никогда не пожалеете о своем решении. Я готов посвятить вам все свое время. Если хотите, мы будем проводить все вечера вместе у камина. Я буду читать вам стихи, как трубадуры во времена Филиппа Августа. Да что там говорить, я сам могу писать вам стихи!..

Я ничего не отвечала, чувствуя, что подобная идиллия меня  не прельщает. Эмманюэль воспитывался в Сен-Сире, получил военное образование, откуда же такая восторженность? Мне абсолютно нечего было ответить на его обожание.

-- Нужно послать за моей лошадью, -- сказала я наконец. – Я хочу ездить верхом. В горах, наверное, есть на что посмотреть.

-- Еще бы! Здесь красиво не только летом, но и зимой. Жу выглядит великолепно в декабре, когда его припорошит снег, так мне сказал капитан де Кастель.

«Не дай Бог мне остаться здесь до зимы», -- подумала я. Но то, что у меня будет Стрела, очень меня утешило. Здесь есть поблизости город, кажется, Понтарлье. Там наверняка устраивают балы. Так что кроме езды верхом у меня будет еще кое-какая светская жизнь. Эмманюэль, конечно, не сможет сопровождать меня повсюду, его отвлекут дела службы, и вечера у камина, равно как и наши ночные встречи, возможно, сократятся.

Отношение моего мужа к браку вызывало у меня раздражение. Я привыкла слышать, что аристократы женятся не по любви, и супруги не очень докучают друг другу, иногда даже годами живут в разных местах. Это делает жизнь гораздо проще. А принц д'Энен – какое-то исключение из этого обычая. Я предвидела, что при таком отношении ко мне он, в конце концов, окажется еще и ревнив. О том, чтоб он завел себе любовницу и оставил меня в покое, наверное, не стоило и говорить. Все это вызывало у меня сомнения в удачности нашего брака, и я плохо представляла себе, как мы годами будем уживаться вместе.

Но в ту ночь я, конечно, ничего Эмманюэлю не сказала.

 

 

 

В горах и вправду было на что посмотреть. Когда выдавался солнечный денек, окрестности Жу превращались в райское место. Воздух здесь был прохладнее и чище, чем в долине, небо – пронзительно-лазоревое. Июнь украсил крутые хребты Юры кудрявыми кружевами зелени, среди которых проглядывали нитки каменистых троп, проложенные стадами овец и коз. В отверстиях скал нежно попискивали ласточки.

На западе цепь гор была особенно грандиозна. Вершины терялись  в белых облаках, подернутые холодной лиловой дымкой, сквозь которую можно было различить лишь смутно белеющие шапки снега. У самого подножия снежных вершин, на почве, постоянно увлажняемой талой снеговой водой, цвели маки и ярко-синие горечавки, сиреневые сольданеллы и белоснежные эдельвейсы. Спускаясь вниз, низкорослая растительность мало-помалу крепла и сливалась с буйной зеленью подножия гор.

Однако погода часто портилась, и тогда единственным моим пристанищем становился замок. О, этот Жу! Он был довольно престижным местом службы для военных, но в моих глазах это был просто пустынный форт, в котором служили старые инвалиды, безрукие или безногие. Здешние средневековые казематы и невероятной глубины колодец, выдолбленный в скале, навевали ужас, особенно есть учесть, что замок был овеян легендой о жуткой судьбе дамы Берты, супруги одного из давних властителей Жу. Она была заточена мужем за неверность в каменный мешок, куда можно было войти только согнувшись вдвое, и провела там в заключении двенадцать лет, пока ее муж, крестоносец, не умер. Даму эту освободил сын, но в своей тюрьме она потеряла рассудок.

Эту историю поведал мне капитан де Кастель, словоохотливый старый вояка, служивший в Жу еще при прежнем коменданте:

-- Когда мадам Берту вывели из темницы, она напоминала узловатый ствол мертвой виноградной лозы. Это была такая трагедия! Ее несчастного любовника обманутый муж убил и приказал выбросить тело на съедение стервятникам.

-- Благодарение Богу, с тех времен нравы изменились, -- сказала я, не скрывая своего отвращения к этой истории. – Прошло пятьсот лет. Меня больше интересует современность... скажем, граф де Мирабо. Кажется, вы были свидетелем его заключения в Жу, не так ли, господин капитан?

Шарль де Кастель  подкрутил седые усы:

-- Я видел все собственным глазами, сударыня! И не только его заключение, но и его шашни с госпожой де Моннье... Он даже обращался ко мне с просьбой передавать ей письма. Но я на это не пошел. Я сочувствую любви, но то, как эта парочка поступила с маркизом де Моннье, – это была большая низость!

В то лето едва ли было во Франции имя более громкое, чем Мирабо. Я никогда не видела его, но знала, что он – герой всех парижских гостиных, кумир толпы. Его брошюры вмиг расхватывали; господа обсуждали их достоинства за утренним туалетом, а парикмахеры, горничные и лакеи жадно прислушивались к таким разговорам и несли весть о Мирабо еще более простому люду. Раньше о нем говорили, что он транжира, разоривший отца, и преступник, укравший чужую жену, но нынче как-то само собой утвердилось мнение, что на самом деле он – невинная жертва произвола, тех пресловутых королевских  lettres de cachet, которые раньше позволяли любого человека засадить в тюрьму без суда на неопределенный срок и которые отменил Людовик XVI.

-- А что же они такого сделали? – поинтересовалась я, чертя зонтиком узоры на песочной дорожке. – В чем их низость?

-- Маркиз де Моннье не только лишился законной супруги, но и накоплений за многие годы. Его жена, сбегая с Мирабо, прихватила все, что было в сундуках старого мужа... Ему остались только рога и разорение!

Такой поступок и вправду выглядел весьма дурно. Я могла бы понять Софи де Моннье: молодая девушка, выданная замуж за старика семидесяти лет, совершенно естественно поддалась чарам молодого соблазнителя... я даже находила некоторое сходство между собой и ею, ибо обе мы были жертвами навязанных родителями браков. Но украсть деньги мужа, убегая с любовником? Это что-то чересчур плебейское.

Капитан де Кастель, будто опомнившись, добавил:

-- Однако, мадам! Не присягну, что к этому поступку причастен сам Мирабо. Возможно, это были проделки беглянки маркизы, потому что его самого я запомнил как довольно благородного и искреннего человека. Иногда – даже безрассудно смелого.

-- Где же он тут мог показать свою смелость?

-- Я запомнил такой эпизод. Сюда, в крепость, к нему приезжал принц Конти, теперешний герцог Орлеанский, и во время встречи между ними разгорелась ссора. Принц спросил: « Что бы вы сделали, сударь, если бы вам дали пощечину?» «Монсеньор, -- отвечал Мирабо, -- этот вопрос был затруднительным до изобретения пистолетов и пороха».

Капитан заразительно засмеялся, будто заново переживая все это.

-- Каков ответ? Господь одарил его языком острым, как бритва, и живым умом! Если б в королевстве для него нашлось дело, я думаю, он мог бы принести много пользы.

«С герцогом Орлеанским Мирабо, может, и ссорился, но явно уже помирился, -- подумала я, вспоминая разговор между Талейраном и Лозеном, подслушанный в темной галерее Версаля. – По-видимому, даже поступил к нему на службу. Судя по всему, он стал выполнять самые грязные его поручения». Усмотрев недоверие на моем лице, капитан принялся убеждать меня, что иной раз дурные знакомства и равнодушие родителей могут испортить даже самого хорошего человека.

-- Отец Мирабо был уж слишком к нему придирчив. С ранних лет муштровал его, будто простого солдата, оставлял без денег и даже запрещал называться своим именем. А потом, уже здесь, в Жу, у графа появились подозрительные приятели. Бриссо и Клавьер. Они ездили к нему из Невшателя, заказывали ему всякую писанину.

-- Клавьер? – воскликнула я вздрогнув.

-- Да, был тут такой авантюрист. Он вечно затевал интриги. В Швейцарии за ним охотилась полиция. Он прятался в Понтарлье.

-- Рене Клавьер? – снова переспросила я, пытаясь удостовериться, что мой собеседник говорит именно о том сероглазом красавце, о котором я думаю.

Капитан кивнул. Потом засмеялся.

-- Именно! За ним сохла местная красотка, жена судьи. Но он был не так глуп, как Мирабо! Похищать ее он не стал, оставил мужу и спокойно перебрался в Париж. Говорят, сколотил там неплохое состояние, стал ростовщиком.

«Странно, что человек с подобной репутацией обслуживает наши счета», -- подумала я. Капитан стал говорить, что все это было очень давно, почти двенадцать лет назад, и с тех пор люди могли измениться и исправиться, но я не смогла дослушать. Глянув в нижний двор замка, я заметила, как в массивные ворота Жу въезжает Эмманюэль. Ему не нравилось, что я часто и подолгу беседую с капитаном, и, чтобы избежать ссоры, я поспешно простилась со словоохотливым собеседником.

 

 

 



[1] Оноре Габриэь Рикетти, граф де Мирабо (1749-1791) – знаменитый публицист и оратор того времени. Аристократ по рождению, он много времени провел в тюрьмах за долги и распутство, где пристратился к написанию политических, а так же порнографических книг. Пользовался необычайной популярностью, оказывал большое влияние на общественное мнение.

[2] Последний генеральный контролер финансов Людовика XV (1771-1775 гг.)


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script