English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

4

 

-- Вы снова говорили с де Кастелем? Кажется, вы встречаетесь с ним каждый день. Понятия не имею, чем так интересны разговоры со старым толстяком, который ни разу не ездил дальше Понтарлье.

Эти слова Эмманюэль произнес за ужином, поглощая десерт, поданный местным поваром Купри. Мой муж вечно заказывал ему либо крем-брюле, либо клафути[1], либо молочный пирог -- флан,  и ни одну трапезу не мог считать законченной, не отведав сладкого. Впрочем, несмотря на сладость блюда, тон его был почти раздраженным. Я, стоя у окна, наблюдала за закатом, но голос мужа заставил меня обернуться.

-- А что прикажете мне делать, сударь? Читать?

-- Почему бы нет?

-- Здешняя библиотека так велика! – сказала я с сарказмом. – Думаете, старые подшивки журнала «Литературный обозреватель» очень для меня интересны?

Этот журнал, да еще «Комический роман» Поля Скаррона, -- вот то единственное, что я нашла в форте для чтения. С каждым днем мне становилось здесь все скучнее, не помогали даже прогулки с Авророй и верховая езда. Прошло уже полтора месяца с тех пор, как мы сюда приехали, и за это время я только раз покинула крепость на сравнительно долгое время: в Понтарлье устраивали бал в честь городских старейшин, и я ездила туда танцевать. Таким образом, вечеринки были весьма редки, тогда как Эмманюэль являлся каждую ночь ко мне в спальню, и все это казалось мне отвратительным. Обедали и ужинали мы тоже почти всегда вдвоем... в общем, я находила свою нынешнюю жизнь довольно дурацкой.

Каждое утро я просыпалась с тайной надеждой: может быть, пришло письмо от короля или от принца Конде с приказом возвращаться в Париж? Впрочем, я сама понимала тщетность таких надежд. Если уж граф д’Артуа уговорил Конде отправить Эмманюэля в Альпы, сломать такой приказ будет трудно. Граф, может быть, ждет, чтобы у меня лопнуло терпение в этой глуши и я, бросив мужа, сама вернулась бы в Париж, в его объятия. Здесь мог помочь только мой отец, но достаточно ли настойчиво Эмманюэль просил его об этом?

-- Скажите лучше, отправили ли вы письмо принцу де Тальмону?

-- Безусловно.

-- И почему же он не едет, в таком случае?

Взгляд больших карих глаз Эмманюэля был довольно мрачен.

-- Возможно, он приехал бы быстрее, если бы написали ему вы, мадам. Но, с другой стороны, он очень занят: государь послал его в Гренобль, а там сейчас большие беспорядки.

-- А что там творится?

-- Спросите лучше у него, когда он приедет, -- ответил Эмманюэль и встал, загремев стулом. – А что касается капитана де Кастеля, то я в который раз прошу вас держаться от него подальше и не делать этого мужчину своим постоянным спутником!

Я почувствовала, как во мне закипает злость. Вот уже полтора месяца я жила не только в скуке, но и постоянном гнетущем опасении почувствовать себя беременной: Эмманюэль не пропускал ни одного случая осуществить свои супружеские права, и я, помня, насколько легко забеременела Жанно, очень боялась новой беременности. На днях мои страхи развеялись, потому что пришло обычное женское недомогание, и я повеселела, но Эмманюэль своими попытками оградить меня от всякого, даже самого невинного, общения с мужчинами снова вызвал во мне вспышку раздражения. Ах ты Господи, этот мальчишка еще будет мне говорить, что мне можно делать, а чего нельзя!

-- Вы что, боитесь рогов, сударь? – вскричала я, забыв даже, что в столовой присутствует служанка. – Ваша прелестная голова еще не отягощена ими, но если вы будете так ко мне приставать по любому поводу, я не ручаюсь, что вы убережетесь от подобного украшения!

Он повернулся ко мне, явно ошарашенный:

-- О, вот как вы говорите! Выходит, я ошибался, когда думал, что вы ангел!

-- Ха! – сказала я насмешливо. – А я ошибалась, когда думала, что вы умны. Надо же, ревновать к шестидесятилетнему мужчине! Полагаете, меня очаровывает его брюхо?

-- Не знаю я, что вас очаровывает! В Жу не один Кастель, здесь полно мужчин... и вы со всеми любезничаете! Все солдаты видят вас... любуются вами...

-- Не могу же я стать невидимой!

-- Но вы можете не кокетничать с ними.

Я очень выразительно постучала пальцем по лбу:

-- Вы что, рехнулись? Сударь! В форте полно инвалидов... и вообще здесь нет ни одного мужчины, который бы стоил моего внимания! И вы... вы тоже его не стоите!

Эти слова подействовали на него, как красная тряпка на быка. Эмманюэль весь сжался и вспыхнул.

-- Да вы... да вы... вы сравниваете своего мужа с остальными мужчинами?

-- Уж не считаете ли вы себя совершенством? – спросила я с недоброй усмешкой, чувствуя, как меня охватывает ярость.

-- Это вы, вы должны так считать!

-- Надо сказать, сударь, вы себя явно переоцениваете! Черт возьми! Я знала мужчин куда лучше вас!

-- Ну да! Вспомните еще своих любовником вкупе с графом д’Артуа! Я все знаю о вас! По крайней мере, теперь. Вспомните их! И подумайте, почему мы здесь, в Жу. Моя ли это вина?! Это вина моей жены, которая оказалась просто...

И тут он произнес такое слово, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Остолбенев от гнева, я замерла на месте. Он посмел назвать меня так! Он! Этот противный мальчишка, которого я скрепя сердце столько ночей вынуждена была терпеть в своей постели!..

Эмманюэль, кажется, сам испугался того, что сказал, но я не желала этого замечать. Гнев и крайнее отвращение так смешались во мне, что с меня полностью слетели великосветский лоск и католическое воспитание, и я снова стала итальянкой с побережья Тосканы.

Стремительно подскочив к Эмманюэлю, я закатила ему такую пощечину, что сама чуть не вскрикнула от боли. Я мстила уже не за то слово, а за свое счастье, которое с ним было недостижимо, за жизнь, которую я буду вынуждена провести с этим молокососом, за те обстоятельства, что привели меня в Жу. Как, черт возьми, их исправить?!

Выскочив из столовой и задыхаясь от ярости, я уже знала, что мне делать. Понятно, что спасение может прийти от моего отца, но не только! Я не стану унижаться перед ним, а напишу письмо королю. Я напомню Людовику, что он обещал мне вернуть ребенка, и акцентирую внимание его величества на том, что это дитя немыслимо воспитывать в Юрских горах. Мой сын будет жить в Париже, и я хочу быть рядом с ним. Стало быть, очень нужно подыскать Эмманюэлю достойное место в столице...

Мое нетерпение было так велико, что я писала письмо даже в то время, когда Маргарита расчесывала мои волосы на ночь. Писала, рвала, переписывала...

«Не забывайте о моем сыне, сир. Это дитя, которое я произвела на свет, принадлежит не только мне; в этом ребенке течет кровь Бурбонов. Умоляю вас, ваше величество, обратите внимание на мое письмо. Уважая государственные заботы вашего величества, я все-таки прошу Вас внять моим мольбам, ибо такой мудрый правитель, как Вы, еще больше возвеличит себя в глазах потомков, если не будет забывать о судьбах самых ничтожных своих подданных...».

Мне казалось, подобное письмо должно было подействовать на короля. Но вот кто подействовал на Эмманюэля? Кто рассказал ему о моем прошлом? Не граф ли д’Артуа? Это можно было допустить: нет ничего легче, чем прислать в Жу анонимное письмо. Оно, вероятно, и вывело принца д’Энена из равновесия.  Он же вообще-то не глуп, и вряд ли мои невинные разговоры с толстяком де Кастелем могли вызвать у него такую необузданную ревность. Здесь явно была рука задействована рука «доброжелателя»...

«Ах, да наплевать на это! – подумала я со злостью. – К чему ломать голову? Рано или поздно он должен был узнать обо всем. И к тому факту, что у меня есть сын, ему тоже придется привыкнуть. И если уж на то пошло, то этот скандал – к лучшему: теперь я имею полное право выгнать его из своей постели хоть на неделю!»

Это успокоило меня, и я, окрыленная надеждой, заснула почти счастливой. В полудреме мне вспомнился Франсуа де Вильер, капитан «Коммерс-де-Марсей». Я будто снова увидела его: мощного, уверенного в себе мужчину; будто снова услышала его голос, глубокий, низкий, совсем не такой визгливый, как у Эмманюэля. Жаркая волна поплыла по моему телу, я вскинулась, ощутив сладкую истому и трепет внизу живота, и была очень разочарована, увидев в окне очертания башен Жу.

Я не в Париже... Я – во Франш-Конте, и встретить капитана здесь нет никаких шансов. «Он бывает в столице каждые три месяца», -- сказал мне Брике, мальчишка из таверны. Если это так, в конце августа он должен вернуться из плавания...

А я? Вернусь ли я в Париж? Когда придет ко мне избавление? Этого я не знала.

 

 

 

5

 

 

Отец прибыл быстрее, чем ответ из Версаля. В середине июля 1788 года ворота Жу распахнулись, пропуская кавалькаду всадников: это был принц де Тальмон в сопровождении адъютантов и гвардейцев. Свита его была многочисленна и блестяща, но сам генерал выглядел мрачным, подавленным и постаревшим. Эмманюэль с первых минут встречи обрушил на него просьбы о переводе в столицу, но тесть слушал зятя без внимания, как будто то, о чем он говорил, являлось самым ничтожным предметом.

-- Вы жаждете столичных удовольствий? Мой дорогой зять, сколь ни скучна здесь жизнь, я могу вам сказать, что в Жу вы в большей безопасности, чем в Париже.

Не обращая внимания на моего мужа и никак не объясняя столь странное заявление, он, звеня шпорами, удалился в свою комнату и не показывался до вечера. Я посылала Маргариту узнать, чем отец занимается; она ходила подслушивать и сообщила мне, что генерал все время беседует со своим адъютантом бретонцем Лескюром (Lescure) и аббатом Баррюэлем.

--  Но ведь ваш отец уже и не генерал вовсе? За Гренобль король дал ему звание маршала, -- доложила Маргарита.

-- Почему же он так расстроен? – Я пожала плечами. – Его карьера идет в гору, а он сердится!

Эмманюэль тоже ничего не понимал и был солидарен со мной. Как нашкодившие дети, ничуть не похожие на самостоятельных супругов, мы ожидали появления принца де Тальмона в гостиной и с некоторым трепетом готовились высказать ему все свои неудовольствия. Неудобства крепости заставили нас забыть о разногласиях; я не напоминала Эмманюэлю об оскорблении, а он делал вид, что не помнит пощечины. Надеясь на мое вмешательство в дела его службы, он разъяснил мне, что в Гренобле происходило нечто ужасное, поэтому отец так и недоволен.

-- Принца послали туда заменить герцога де Клермон-Тоннера, которому не повиновались войска. Ваш отец справился с заданием и разогнал бунтовщиков, но на это ушло несколько недель.

  -- Ах ты Господи, но чем же был вызван бунт?

  -- К-как чем? Решением короля распустить парламенты.

  В гостиную спустился адъютант отца, синеглазый маркиз де Лескюр. С его слов мы узнали, что парламент провинции Дофинэ отважился не подчиниться приказу короля. Гренобль был наводнен листовками, призывающими бить в набат и собираться вокруг дворца правосудия. Когда брожение среди горожан достигло пика, отдельные мятежники забрались на крыши близлежащих домов и стали забрасывать королевских солдат черепицей, проломив многим головы. Войска в ответ открыли огонь. В городе началась бойня.

  Такие же волнения прокатились во всей стране. Протестовали Дижон и Тулуза. Когда армия закрыла дворец парламента в По, депутаты подняли крик о нарушении старых договорных прав страны, а взбунтовавшиеся горожане осадили интенданта в его доме и силой вернули членов парламента во дворец. Армия повсюду бежала, бросала оружие...

  -- Это и огорчает принца? – негромко спросила я.

  -- Да, но не только, -- сказал Лескюр. – Когда мы уезжали из Гренобля, в котором восстановили порядок, стало известно, что его величество разрешил парламенту Дофинэ... собраться.

  -- Разрешил собраться? – вскричала я. – После того, как запретил?!

  -- Увы, да. Правда, депутатам позволили заседать в замке Визий (Vizille), а не в самом городе, но это довольно смехотворная реформа, потому что от Гренобля до замка всего пять лье.

  Я не верила своим ушам. В моей памяти всплыла картина: темная галерея Версаля, Талейран и Лозен, огорченные, обсуждают решение Людовика упразднить парламенты... Что же это такое? Получается, герцог Орлеанский взял верх, а король идет на попятную при первом же сопротивлении его воле? Так болонка, на которую цыкнул хозяин, пугливо устремляется прочь с дивана!

  -- Как это может быть? – спросила я, вне себя от возмущения. – Король делает себя посмешищем? И все усилия моего отца...

  Я не договорила, но присутствующие и так поняли, что я имею в виду. Мой отец усмирял восстание и заслужил за это не только звание маршала, но и жгучую ненависть орлеанистов. А король, стало быть, свел все его победы на нет?

  -- Король не хочет крови, -- робко сказал Эмманюэль.

  Я топнула ногой.

  -- Но кровь уже пролилась! Нет, это просто анекдот. Скажите мне, господа, что я сплю!..

  Мужчины предпочли промолчать. Лескюр прятал взгляд, будто был виноват передо мной. Всем было мучительно стыдно. Преисполненная негодования, я удалилась к себе. Моя фамильная гордость была задета, и оставалось только догадываться, как уязвлен был сам отец, которому звание маршала поднесли как ненужную погремушку, призванную утешить его в политическом поражении.

  Утром, в часовне крепости, после мессы и причастия я поговорила с аббатом Баррюэлем. Он был так же огорчен, как и я, и не скрывал, что положение в стране даже хуже, чем я себе представляю.

  -- Будто чья-то скрытая рука в один миг поднимает на дыбы всех адвокатов, судейских, мелких клириков. Они говорят в один голос и по условному знаку поднимаются на бунт. Это очень тревожит, мадам. И всего ужаснее, что его величество, по-видимому, совершенно не осознает опасности положения. Он полагает, что финансы – это единственное, чему стоит уделять внимание... В стране, по сути, нет армии, а полиция – пустой звук.

  -- Нет армии, святой отец? А чем же тогда командует принц де Тальмон?

  -- Его сиятельству кое-как удается поддерживать дисциплину. Но он не всесилен. Тем более, что при равнодушии короля...

  Он заметил, что к нашей беседе встревоженно прислушивается Маргарита, и прервал свою речь.

  -- О, я знаю этих служанок из Версаля: стоит им сказать слово, и они разнесут его повсюду. Часто ли вы исповедуетесь, дочь моя?

  -- Дважды в год, святой отец, -- сказала Маргарита насупившись.

  -- А сплетничаете, должно быть, дважды в день. Или я не прав?

  Он оставил нас, весьма недовольных. Близился час завтрака, и пора было отправляться в столовую. Проходя мимо кабинета Эмманюэля, я остановилась: дверь была полуоткрыта, и оттуда слышались взволнованные голоса. Заглянув, я увидела своих мужа и отца. Они спорили.

  -- Если в прошлом году каждый второй офицер был членом масонской ложи, то теперь в масоны вступают даже солдаты! К чему это? Чем они там занимаются? Непостижимо. Как прикажете управлять такой армией? А тут еще король... король, который ни разу в жизни не выехал за пределы Версаля!

  В голосе отца звучала ярость. Эмманюэль робко возразил:

  -- Его величество ездил в Шербур, когда там открывался военный порт.

  -- Ах, ездил в Шербур! В то время как его шурин император Иосиф, австриец, приехав во Францию всего на пару месяцев, посетил Ренн и Лион, Тулузу и Марсель! Вы знаете историю о Доме инвалидов?[2] Это просто позор.

  В крайнем гневе отец ходил взад-вперед по кабинету. Грудь его тяжело вздымалась.

  -- Здравый смысл подсказывает мне, что весь этот хаос добром не кончится. Французы будто сходят с ума.  И вы хотите в Париж? Меня отныне там ненавидят. Ненависть перенесется на вас... Разве вы не боитесь, Эмманюэль?

  -- Чего же мне бояться? – растерялся он. – И к-кого? В чем я виновен?

  -- Никто не знает, чем обернется нынешнее слабое правление. Орлеанисты берут верх, у них есть огромные деньги, и они используют их очень хитроумно. А кроме них, в стране действует еще какая-то сила, более страшная. Король сам создает себе врагов, восстанавливая парламенты. В такой ситуации, зять мой, быть в Жу – подарок судьбы!

  -- Я так не считаю, -- упрямо твердил Эмманюэль. – И ваша дочь, сударь, совершенно не хочет тут находиться!

  -- Ну, ясно! Отказать ей вы никак не можете.

  Мой муж почти плачущим голосом произнес:

  -- Если я останусь здесь, она почти наверняка уедет в столицу без меня. Ее даже трудно будет в этом упрекать... потому что Жу – грустное место для красивой дамы.

  -- А если Париж превратится в опасное место, сможете ли вы защитить ее там, Эмманюэль?

  Мой супруг, моргая, слушал и не знал, что ответить.

  Взволнованная, я некоторое время размышляла над услышанным разговором. Мне многое было непонятно. То есть я понимала, что отец расстроен слабоволием короля, недоволен разболтанностью армии и усилением герцога Орлеанского. Но все это не казалось мне таким уж страшным, чтоб строить ужасные предположения насчет будущего. Париж – опасное место? Что за вздор! По его улицам все так же ездят экипажи, в гостиных играют в вист, в городе звонят колокола, угольщики носят уголь, молочницы ставят у порога заказчиков кувшины с молоком. Там ничего не изменилось из-за того, что какой-то парламент в Гренобле перечеркнул волю короля!

  И, в сущности, что этот Гренобль? Где он? И что такого страшного в герцоге Орлеанском? В этом прыщавом, самодовольном кузене короля? Он мечтает о троне, это всем известно, но трон для него недосягаем абсолютно! У Людовика, помимо двух сыновей, имеется еще и два брата. Может, своими интригами герцог надеется устроить бунт и возвыситься с помощью мятежа? Но чернь его терпеть не может: он высокомерен, развратен, жесток... Возвращаясь в Париж, он иногда несется по улицам с такой скоростью, что сбивает прохожих! О нем даже сочинили песенку:   

Au sein de Paris, un grand, noble de race,

Sans respect pour les droits des gens,

écrase quelques habitants

Pour goùter le plaisir de la chasse.[3]

  Да и вообще, весь его род – скопище никчемных развратников. Граф д’Артуа – невинная овца по сравнению с тем, что вытворяли эти Конти и Орлеаны, щеголявшие по парку Монсо с гулящими девками едва ли не нагишом! Дебоши герцога известны всем, равно как и его пристрастие к пьянству. Он англоман и вынес из Англии все «лучшее», что там есть: виски, азартные игры. Ах да, еще и спорт! Спорт в виде ставок на скачках, костюмов спортивного типа, брюк из оленьей кожи и высоких сапог. Но все отнюдь не вызывает у простонародья любовь к нему!

  Все это я высказала отцу, когда мне, наконец, удалось уединиться с ним. Возможно, ему уже хотелось отдохнуть от тяжелых разговоров, но, поскольку мои проблемы не были решены, я не собиралась давать ему отдых. Выслушав меня, он покачал головой:

  -- Сюзанна, герцог Орлеанский как таковой мало меня волнует. Он устраивает заговоры и полагает, что является их главой. Но является ли? Что, если он и его никчемная свита – просто стадо, которое некие пастухи гонят туда, куда надо?

  -- Вы хотите сказать... что герцогом кто-то управляет? Но кто?

  -- Если бы я знал! В нем искусственно разжигают честолюбие, внушают ложные надежды. Вокруг него собираются дворяне, жаждущие большей власти, чем сейчас. Им кажется, что Генеральные штаты решат все проблемы...

  -- А вам так не кажется?

  Отец устало посмотрел на меня:

  -- Я полагаю, это может сломать Францию. Нашу старую добрую католическую Францию, которая отнюдь не так плоха, как они убеждают в этом чернь!..

  Я молчала, кусая платочек. Все это было слишком сложно для меня. И потом, ну почему в свои восемнадцать лет я должна столько думать о подобных нудных вещах! Пусть с ними разбираются король, Государственный совет, мой отец, еще кто-то! Я хочу немедленно в Париж, и это единственное, что я сейчас чувствую!

  -- Признаться, я удивлен, -- сказал отец, выслушав меня. – Вы казались мне такой пламенной матерью, что я был уверен: выйдя замуж, вы поскорее родите себе законное дитя, чтоб было, с кем забавляться. А вы стремитесь убежать от мужа?

  Я метнула на него самый мрачный взгляд, на какой только была способна.

  -- Не стоит касаться подобных тем!

  -- Но в чем же я не прав? Не вы ли проклинали меня за то, что я оставил вашего сына на Мартинике?

  -- Ребенок ребенку рознь! И я не собираюсь заводить детей от Эмманюэля. По крайней мере, в ближайшие десять лет!

  Было видно, что страсти, бушевавшие у меня в душе, очень далеки от забот, волновавших принца де Тальмона, ранее генерала, а ныне – маршала. Он потер лоб, попросил принести себе бульона и сказал: так и быть, уезжая из Жу, он заберет меня с собой.

  Я даже зажмурилась от радости. О Господи, какая прекрасная у меня будет жизнь! Принц д’Энен останется пока здесь, и я на некоторое время буду свободна от его ночных посещений! Я поселюсь в Версале, с головой окунусь в развлечения, буду ездить на все приемы и пикники, сама буду устраивать вечеринки... И я обязательно заведу себе любовника! Красивого, страстного, сильного мужчину! Я буду искать того, кто мне понравится! Мне пора отведать хоть немного человеческого тепла, немного чувства.

  Служанка принесла бульон в серебряной чашке. Я сама поднесла отцу это горячее свежее варево из дичи, пахнущее ароматными кореньями, и осторожно спросила: что будет делать Эмманюэль? Это была дань приличиям, не более; по мне, так пускай бы он до самой смерти сидел в Юрских горах.

  Отец с некоторой иронией принял у меня чашку:

  -- Спасибо, дочь моя. Этот бульон восстанавливает силы лучше, чем шартрез достопочтенных отцов картезианцев, который я пробовал в Гренобле. Жу сделал вас почти заботливой, Сюзанна.... Что до вашего мужа, то он тоже вернется в столицу.

  -- И как скоро? – спросила я упавшим голосом.

  -- Как только подберут другого коменданта. Полагаю, Эмманюэль станет начальником гвардии графа д’Артуа, как мы того и хотели.

  Прикрыв глаза, он добавил:

  -- Я увожу вас не только потому, что замечаю вашу усталость от семейной жизни. О вас мне говорила королева. Ее величество хочет видеть вас своей статс-дамой.

  -- Меня? Неужели?

  -- Да. Надеюсь, вы понимаете, какие обязанности налагает на вас такая придворная должность. Вы должны повзрослеть, Сюзанна, и оставить свою итальянскую дикость.

  «Поглядим», -- подумала я, но вслух ничего не сказала.

 

 



[1] Пирог с вишней.

[2] Брат Марии Антуанетты, император Иосиф, осмотрев Париж, сообщил Людовику XVI, что тот владеет «прекрасным зданием» в столице. «Каким?» -- осведомился король. -- «Домом инвалидов». – «Ах да! Так говорят». – «Говорят? Разве вы сами не видели его?» -- «Нет, не приходилось».

 

[3] В сердце Парижа

 знатный, благородный господин

без всякого уважения к правам людей

сбивает горожан,

чтоб ощутить удовольствие от охоты (франц.)


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script