English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира"

Дорогие друзья, я почти закончила новую редакцию романа "Валтасаров пир". Эта расширенная версия будет теперь "канонической" и заменит прежнюю; в ней появятся конспирологические линии и новые персонажи -- вроде аббата Баррюэля, Томаса Джефферсона. Значительно расширена будет трактовка образов короля и Марии Антуанетты, отца Сюзанны и Франсуа (ему будет уделено гораздо больше внимания). Познакомиться с фрагментами этой новой книги можно ниже.

По окончании этой работы я берусь за завершение и подготовку к печати романа "К чужому берегу", потому что уже давно пора сдержать слово перед читателями)))

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

 

ЛЮБОВЬ МАСОНА

 

 

1

 

Сквозь пышную завесу снежинок загадочно мерцали одинокие огни площади Карусель. Ветер бился в стены, и позванивали стекла в оконных рамах. Снова снегопад! Кареты лишь изредка проезжали по улице, прохожих и вовсе не было видно. Стоял сильный мороз, сугробы подступали к самому дому, а на каждой ветке в саду лежало по два дюйма снега.

Не только в Париже, но и во всей Франции зима не собиралась сдавать  позиции. Вокруг острова Ре замерзли атлантические воды, а когда после этого над Шарантой пронесся ураган, огромные глыбы льда сдвинулись с места, подались вглубь океана и в щепки разнесли четыре сотни суден. Ураган с громом и молниями свирепствовал и над югом: от Антиба до Сен-Тропе разметал судна, покрыв море множеством деревянных обломков, сорвал крыши с домов, а налетевшая после него cнежная буря довершила картину разрушений, уничтожив лимонные, апельсиновые и масличные деревья. По слухам, в Провансе погибла треть оливковых рощ.

Море вблизи Кале замерзло на два лье вокруг, и прекратилась всякая навигация с Дувром. Никто из ныне живущих французов не помнил таких холодов... В Париже и больших городах к холоду прибавлялась угроза голода: муки на складах не хватало, и Государственный совет заседал теперь каждую неделю, изыскивая способы привлечь торговцев зерном во Францию, обещал заплатить импортерам солидное вознаграждение, лишь бы не допустить голода. Каждое утро на улицах столицы подбирали два-три десятка закоченевших трупов, а богадельни, в которых оказывали помощь обмороженным, были переполнены.

В моей гостиной между тем было тепло и уютно. Источали мягкий свет свечи в серебряных и фарфоровых канделябрах, жарко пылал огонь в мраморном камине. Я поправила складки на оконных портьерах и села на диван к детям. Сегодня была пятница, 16 января 1789 года, день святого Гонората (Saint Honorat), епископа Арльского. Утром мы были в церкви. С тех пор, как королева отправила меня в парижскую ссылку, я много времени проводила с детьми.

Я попросила Жоржа почитать вслух «Жизнеописания» Плутарха, которые он взял в военной академии Сен-Сир. Аврора прижалась ко мне, потребовала, чтобы я обняла ее, и тихо шептала мне о том, как хорошо мы сегодня провели день и как она любит своего друга Жоржа.

Они давно подружились, хотя эта дружба была несколько странной. Аврора отдавалась ей со всей серьезностью, а Жорж, которому шел пятнадцатый год, относился к девочке немного свысока. Но мне нравилось то, что у Авроры есть хотя бы такой товарищ.

-- Когда Жорж закончит учебу, я выйду за него замуж, -- твердила она, хотя прекрасно знала, как злят его такие заявления.

-- Ну, что ты такое болтаешь? – воскликнул Жорж краснея. – Не слушайте ее, мадам Сюзанна, она просто глупа…

-- Ты не можешь выйти замуж, Аврора, -- терпеливо объяснила я. – Не только Жоржу надо закончить учебу, но и тебе надо подрасти. Кроме того, ты спросила, возьмет ли Жорж тебя в жены?

-- Спросила!

-- Ничего она у меня не спрашивала, мадам! – завопил Жорж. – Девчонка все выдумывает!

-- Так что же Жорж тебе ответил?

-- Он сказал, что никого пока не любит! – торжествующе заявила Аврора, глядя на меня широко открытыми фиалковыми глазами. – Значит, может полюбить меня!

-- Какая же ты нахалка! – крикнул Жорж, бросая на девочку гневный взгляд. – Ты просто сопливая дурочка, и я никогда на тебе не женюсь!

Он бросил книгу и в ярости выбежал из гостиной. Аврора ничуть не обиделась. Ей было свойственно упорство. Соскочив с дивана, она бросилась разыскивать Жоржа – то ли чтобы исправить свою ошибку, то ли чтобы еще немного подразнить.

Вздохнув, я попросила Маргариту уложить девочку спать. Было уже поздно. Когда горничная удалилась, чтобы исполнить мое распоряжение, я достала из заветного резного шкафчика бутылку красного муската. В прозрачном бокале вино имело цвет чайной розы с легким цитроновым оттенком, пронизанным отблесками свечей. Я почувствовала запах свежих горных лугов… О Господи, закончится ли когда-нибудь эта длинная, ужасная, неудачная зима? Мне было так скучно и тоскливо, что я уже не раз за последние две недели прибегала к помощи вина. И оно помогало мне.

Мускат разливался по телу приятной теплотой. Я смахнула слезы с ресниц. В Париже я была совсем одна, никто мною не интересовался. Я уже давно поняла, какой глупостью была та комедия, которую я разыгрывала с Водрейлем. Пыталась таким образом завоевать капитана… Да, я вела себя, как идиотка. Я испортила себе репутацию и ничуть не приблизила к себе Франсуа де Вильера. Мне уже никогда-никогда не вернуть его. Я обречена на брак с Эмманюэлем, придворную жизнь и поверхностные чувства. Максимум, что у меня есть в жизни, -- это флирт, а не любовь. Граф д’Артуа всегда может быть рядом, а вот моего ребенка у меня отняли. И как можно не расплакаться от подобной перспективы? Я шмыгнула носом, вытирая слезы.

Неделю назад я пережила грандиозную ссору с отцом. Да что там говорить – не ссору, а настоящий разрыв! В доме Изабеллы де Шатенуа я провела десять дней, скрываясь от света, а прежде всего – от него. Вскоре после святок он должен был уехать из Парижа, и я надеялась, что, укрывшись у Изабеллы, избегну объяснений. Прошел слух, что маршал де Тальмон действительно уехал. По крайней мере, так мне сообщил Жак, мой кучер, который слышал подобное от своих напарников в конюшне Версальского полка. Я решилась перебраться в отель д’Энен, и когда приехала – столкнулась в гостиной с принцем.

Я даже сейчас содрогнулась, вспоминая, какую оторопь пережила, увидев его здесь, в этой комнате, -- высокого, с ледяным выражением синих глаз, и услышав его напряженный, вибрирующий от гнева голос. Никогда раньше мне не доводилось видеть его таким – даже в тот день, когда он решил отправить меня на Мартинику.

Впрочем, начал он издалека. Сказал, что вскоре после приема в Версале ездил в Бретань, наведывался в Сент-Элуа. И что в Ренне застал кровавые события, заставившие его пожалеть, что он там один, без своего лотарингского полка...

-- Вы знаете уже, вероятно, о прискорбном решении короля удвоить число представителей третьего сословия в будущих Генеральных штатах? Так вот, стоило его величеству согласиться на это, третье сословие в Ренне возжаждало большего. Получив двойное представительство, оно теперь требует общего подсчета голосов. Не отдельного заседания для каждого сословия, а общего собрания... Так разбойники, забравшиеся в дом через окно и не встретившие достойного отпора, без стеснения завладевают столом, обедают за ним и даже начинают давать хозяину указания.

Я молчала, сжав зубы, подозревая, что это только прелюдия. Принц приблизился ко мне, лицо его было белым от ярости.

-- Бретонское дворянство не согласилось с этим. И тогда бездельники из числа студентов, которых чаще можно видеть в кабаке, чем в школе, стали бегать по улицам, вооружаться, кричать о том, что им угрожают расправой. Им на помощь прибыли четыре сотни студентов из Нанта. Удивительная организация студентов, не правда ли? В конце концов, они ворвались в монастырь кордельеров, где заседали дворянские депутаты, и убили двух молодых дворян. Я видел эту кровь. Первую кровь Генеральных штатов... Смотрел на это и ничего не мог поделать.

-- Вы же предвидели все это, -- сказала я без особой приязни. – Еще летом...

-- Да, но меня никто не послушал. Даже моя дочь...

Его голос стал таким угрожающим, что протест внутри меня начал нарастать. В конце концов, доколе это будет продолжаться? Возможно, я совершила ошибку. Да, я стала виновницей скандала. Но мне все простила даже королева! Я замужняя женщина, и не должна часами выслушивать нравоучения. Своенравно вскинув голову, я выпалила:

-- Собираясь отчитывать меня, пожалуйста, не забывайте, что вы у меня дома.

-- А помните ли вы, кто дал вам этот дом?

Он наклонился ко мне и произнес почти свистящим шепотом:

-- Кто вытащил вас из грязи вашего тосканского детства и вознес до высот Версаля? Кому вы были нужны, кроме меня? Я бы смирился с вашей неблагодарностью, если б видел, что вы просто глупы. Но вы не просто глупы. Вы нахальны сверх всякой меры, и с годами это только усиливается, черт возьми!..

Я возмутилась:

-- Кому я нужна, кроме вас? И это говорит отец?

-- Это говорит человек, который устал стыдиться своей итальянской дочери. Вы хотя бы изредка вспоминали, что носите громкое имя, звучавшее еще при Номиноэ и Алэне Великом![1]

Он в который раз повторил, что мое удочерение стоило ему множества усилий. Но результат этих усилий не оправдал: вместо достойной наследницы он обрел постоянный источник скандалов и сплетен. Меня, дескать, не изменили ни Мартиника, ни замужество! Он дал мне молодого красивого мужа, от которого я ворочу нос. Он дал мне состояние и место статс-дамы королевы, а я опозорила себя перед лицом всего Версаля, ввязавшись в склоку между двумя дворянами не самой лучшей репутации!

-- Ладно бы Водрейль. Но что делал там Вильер, этот прощелыга? Какие узы связывают вас с ним? Почему он оказался подле вас? Вы хоть задумывались, Сюзанна?

-- Возможно, я нравлюсь ему! – вскричала я возмущенно. – Да, так бывает! Вашу дочь считают красавицей многие мужчины!

Он саркастически усмехнулся.

-- С этим я не спорю. Но бесспорно так же и то, что мою дочь многие мужчины считают глупой гусыней!

-- Это почему же?! – взвизгнула я, топнув ногой.

-- Потому что моя дочь не понимает, что, когда рядом с ней начинают обретаться скользкие типы вроде Лозена или Вильера, то это не из-за ее красоты, а из-за ее глупости!

-- Что же они могут из этого извлечь?! Какая чушь!

-- Им не надо ничего извлекать, Сюзанна! Им достаточно втянуть вас в скандал, так, чтобы все афишки Парижа писали о вас как о расточительнице денег и развратной особе. Это все, что им нужно! Вы не читали бульварных газет? Так почитайте. Изваляв вас в грязи, они в который раз попали в королеву. И в меня, чего уж скрывать... Представить наше семейство в гнусном виде, вызвать к нему ненависть, раздуть до невиданных размеров все сплетни о нас и рассказать простонародью – вот их цель. И они ее добились!

Махнув рукой, он кулаком сшиб на пол бронзовый канделябр.

-- Добились, черт побери! Они не смогли добраться до меня лично, но попали в вас. Этого ли я ждал, когда приехал за вами в Тоскану десять лет назад?! Моя дочь стала орудием в руках моих врагов!

Я слушала его, глядя исподлобья. В груди у меня скапливался ледяной ком ненависти. Как он может? Почему осмеливается так открыто обижать меня? Кажется, он намекает на то, что никто на свете не может полюбить меня ради меня самой? Ничто не имеет значения – ни моя красота, ни молодость, ко мне могут приблизиться только из расчета! Да никто на свете не имеет права так унижать меня!

Потом ужасная мысль пронзила меня.

-- А вы уверены в том, что я – ваша дочь?

Подхватив юбки, я отбежала в сторону, в дальний угол гостиной, и там, уже не сдерживаясь, дала волю своему исступлению.

-- С чего вы взяли, что я – ваш ребенок? А, может, вы и никогда не были уверены, что я ваша дочь, просто воспользовались мной, чтобы решить вопрос с наследником? Ха! Да ведь это все объясняет. Десять лет я ломала себе голову, почему вы так холодны со мной, почему приехали ко мне только после смерти матери... А теперь мне все ясно! Говорят, что герцог Орлеанский подменил собственного ребенка, девочку, на мальчика, рожденного в итальянской таверне, чтобы не потерять имущество Пантьевров[2]. Так вы поступили точно так же, как я раньше не догадалась?!

-- Вы с ума сошли, Сюзанна?

-- Почему это? Я мыслю трезво. Моя мать не была воспитанницей монастыря, когда повстречалась с вами. Откуда вам знать точно, чья я дочь?! Вы просто ухватились за меня, чтобы решить свои проблемы!..

Меня душили чувства обиды и унижения. В этот миг я действительно верила в то, что говорила, и все непонятные события прежней жизни внезапно в моем сознании приобрели объяснение. Вот почему этот человек не любил меня, был всегда так холоден. Вот почему...

-- А, вот почему вы так жестоко разлучили меня с Жанно! – вскричала я, сжимая кулаки. – Вам наплевать было на моего сына. Еще бы! Кто он для вас? Какой-то бастард, ноль, ничтожество! Я и сама для вас ничего не значу, так что вам стоило поиздеваться над мальчиком!

Следуя примеру принца, я схватила со стола фарфоровую вазу и с силой грохнула ее о паркет. Потом сама, не устояв, рухнула на пол, рядом с осколками, и зарыдала.

-- Будьте вы прокляты! Думаете, я буду хоть когда-нибудь вас слушать? Мне безразлично все, что вы говорите. Я буду жить сама. Своим умом! И не смейте переступать порог этого дома, я не желаю вас больше видеть никогда!..

В гневе принц схватился за шляпу.

-- Я найду способ привести вас в чувство, несчастная идиотка! Будьте уверены, ваш муж вернется в Париж в ближайшие дни. И ваш управляющий получит от меня инструкции, как минимизировать ваши безумные траты!

-- А вы... вы... будьте уверены, что мой сын вернется ко мне! И очень скоро! А на остальные ваши угрозы мне наплевать!..

После его ухода я еще долго рыдала, сидя на полу. Страшно мне не было, конечно, потому что после опыта с Клавьером я прекрасно знала, что сумею решить любые денежные проблемы. В Париже много банкиров. Найти деньги для меня не составит труда... Однако мне было очень больно и обидно. Я и без того не могла похвастать множеством родных людей вокруг или обилием друзей, я всегда тосковала по Жанно именно потому, что он был для меня – родная душа, и вот, в таком одиночестве, узнать, что твой отец, по сути, твой враг, -- каково это?! Он считает меня ничтожеством, не достойным ни любви, ни преданности, объектом для чужих интриг, средоточием глупости. Зачем мне такой отец? Зачем отношения с ним?!

После этой чудовищной ссоры настроение у меня оставалось подавленным, и я стала часто доставить из шкафчика бутылку с мускатом. Я чувствовала, что теряю самое главное – веру в себя, которая доселе никогда меня не подводила. Мне срочно нужна была поддержка, чье-то тепло, эмоциональная встряска, но вокруг не было ничего, хотя бы отдаленно похожего на это, и мне оставалось лишь обреченно ждать, когда отец исполнит свою угрозу и Эмманюэль вернется в Париж. После чего моя жизнь станет еще тягостней...

У двери раздались шаги Маргариты, и я встала, чтобы поскорее спрятать бутылку – свидетельство моего отчаяния. Горничная сегодня ходила к приятельнице, обитавшей в Сент-Антуанском предместье, и вернулась замерзшая, полупростуженная, с ворохом не самых веселых новостей.

-- Хлеб вздорожал почти вдвое, мадам, -- сказала она. – Настроение у горожан невеселое.

-- А почему же он дорожает?

Мне припомнился разговор с аббатом Баррюэлем о том, что голод может быть спланирован. Как были спланированы мучные бунты в столице двенадцать лет назад...

-- Сена уже два месяца как замерзла, -- пояснила Маргарита. -- Баржи стоят во льду, продовольствие не поступает в город... Да и урожай был плох. Вы, должно быть, помните  страшный град в июле.

Она поведала, что слушала в квартале Сент-Антуан проповедь кюре из прихода святой Маргариты. Он призывал срочно создавать бесплатные столовые для голодающих и просил всех добрых людей пожертвовать средства для этой цели.

-- С кюре был еще один господин, по фамилии Пармантье. Он выращивает какое-то новое растение – картофель. И уверяет, будто накормить голодных картофельным супом и хлебом будет довольно дешево. Рассказывает даже про какой-то картофельный хлеб, но это, должно быть, просто гадость.

Я пожала плечами. Пармантье знал уже весь Версаль. Он повсюду пропагандировал свой картофель, будь его воля – и мороженое делал бы из него. Поддавшись его идеям, даже король приказал разбить под своими окнами небольшую плантацию этих сомнительных клубней.

-- Скажи завтра Кантэну, Маргарита, пусть отправит тысячу ливров этому кюре. Люди в столице мира не должны голодать...

В этот миг раздался громкий голос дворецкого, долетевший из вестибюля.

-- Принцесса никого не принимает! Сейчас слишком поздно для гостей, сударь!

-- Я не гость, черт побери!

Звук этого голоса морозом пробежал по моей коже.

-- Помилуйте, сударь, но кто же вы, если не гость?

-- Я – капитан де Вильер... У меня срочное дело к принцессе!

Это прозвучало так высокомерно, что старый дворецкий Кола Бренно не нашелся, что возразить. У меня сердце ушло в пятки. Что за визит в такой час, когда даже служанки удалились к себе на чердак и повар потушил плиту? Не явился ли капитан сюда, чтобы продолжить скандал? Ничего хорошего я от Вильера не ждала. Его выпустили из Венсенна, это очевидно, и он явился, чтобы отыграться на мне за свое двухнедельное заключение. Когда дуэлянтов арестовали, парижские газетки столько писали о королевском произволе, о том, что двор не уважает человеческие права, что правительство ничему не учится и ни в грош не ставит законы!..

Я бросилась к двери, чтобы успеть выбежать из гостиной и запереться в спальне, но прямо на пороге столкнулась с высоким мужчиной в темном заснеженном плаще и военной шляпе.

Чувствуя безотчетный страх, я попятилась. Я боялась этого человека. Когда-то он изнасиловал меня, а теперь, может быть, изобьет? Мои пальцы невольно потянулись к звонку, который стоял на столике. Если капитан посмеет хоть пальцем меня тронуть, я буду трезвонить что есть силы и разбужу всех слуг!

Но он смотрел на меня со странной улыбкой на жестких губах.

-- Зачем вы здесь? – спросила я, быстро дыша от волнения. – Что все это значит?

-- К чему такие вопросы? Я вижу, что вы взволнованы моим визитом. Разве этого недостаточно?

Это была наглость, конечно. И дворецкий – тот дворецкий, который так любил моего мужа и знал его мальчиком – стоял у капитана за спиной и все слушал... Мне надо было возмутиться, конечно, -- хотя бы ради приличия. Но я поймала себя на мысли, что слова, которые сейчас сказал капитан, -- это, пожалуй, первые нормальные человеческие слова, которые я от него услышала. Если он уйдет, что я выиграю? Новое одиночество. Еще одну скучную ночь... Я же не старуха, черт побери, чтоб вот так коротать время!

Я сделала повелительный знак, и Маргарита захлопнула дверь гостиной, оставив меня с капитаном наедине.

После этого я, конечно, дала волю своему возмущению. Во-первых, ожесточение, которое я чувствовала к Вильеру, было сильнее меня. Во-вторых, из памяти не выходили слова отца о том, что Вильер – проходимец, оказавшийся рядом со мной только из корысти... Так ли это, Боже мой?

-- Прийти сюда, на виду у слуг, среди которых, несомненно, есть и продажные, да еще в такое позднее время... О Господи! Я ведь замужем. Вы и карету наверняка оставили возле моего дома, у всех на виду!

-- Я почти никогда не езжу в карете. Я хорошо держусь в седле, мадам. И единственное желание, что привело меня сюда, -- это желание узнать, что заставило вас явиться в Венсеннский лес две недели назад...

-- Но вам же угрожала смерть, -- сказала я не задумываясь.

-- А вам было бы жаль меня?

Я вспыхнула.

-- Нет, не было бы!

-- Зачем же столько беспокойств? – медленно спросил он. – Прискакав в лес, вы только увеличили свою роль в скандале... Или вы переживали за Водрейля?

-- За графиню де Водрейль! Она изводила меня слезами и упреками! – произнесла я гневно. – И вообще, что это за допрос? Чего вы от меня хотите?

-- Ответа на один вопрос, -- кратко бросил он, снимая плащ. Снег с его одежды искристым облачком посыпался на пол.

-- Вы рассчитываете остаться здесь надолго? – спросила я, заметив его движение. – Предупреждаю вас, мне не о чем с вами разговаривать. Я требую, чтобы вы удалились...

-- Я удалюсь, когда сочту нужным, -- надменно изрек он.

В бешенстве я не находила слов для ответа. Что было делать? Устроить новый скандал, привлечь слуг и полицию? Не слишком ли это будет для моей репутации? Может, мне удастся спровадить его без шума? Тяжело вздохнув, я позвала дворецкого, который принял у капитана плащ, шляпу и перчатки.

-- Хорошо. Садитесь. Но помните, что мое терпение не безгранично...

Он смотрел на меня с весьма заинтересованным видом, так, что я слегка растерялась. Вильер застал меня в шелковом белом чепце, из-под которого падали золотистые пряди волос, в муслиновом пеньюаре, затканном розами, и домашних туфельках на босу ногу. Честно говоря, в таком нескромном виде можно показываться только мужу...

Капитан внимательно рассмотрел меня и произнес:

-- Ну так как же быть с моим вопросом?

-- Каким?

Он двумя пальцами приподнял мой подбородок.

-- Будем говорить начистоту, мадам? Нас связала не только страстная встреча в Версальском парке. Мы наблюдаем друг за другом со времени совместного плавания. И этот ублюдочный Водрейль – с ним вы, безусловно, ломали комедию? Вы думали обо мне – это так?

Освободившись от его рук, я отошла к окну, чтобы подавить смятение. Конечно, все было так, как он говорил. Даже хуже... Об этом мужчине я грезила еще в Жу. Огня моей увлеченности капитаном поддала Адель де Бельгард, конечно: приревновав Вильера к ней, я только тогда толком обратила на него внимание. А потом уже не могла освободиться от его грубого обаяния. Порой мне казалось, от капитана исходит какая-то магия. Я не могла понять, что конкретно мне в нем так сильно нравится; было даже много такого, от чего я была далеко не в восторге. Но мне хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он овладевал мною, снова и снова, хотелось чувствовать силу его рук – как тогда, под шум дождя в храме Амура...

-- С чего вы взяли? – прерывисто произнесла я оборачиваясь.

Наши глаза встретились. Губы у меня дрожали, и я никак не могла взять себя в руки.

-- Признайтесь, мадам!

-- Нет, Водрейль нравился мне, -- произнесла я упрямо.

-- Лжете, -- произнес он очень уверенно. – Вы можете не признаваться, лгунья, но правда у вас на лице написана. Вы не кокетка до кончиков ногтей, и флер кокетства часто соскальзывает с вас. И тогда легко узнать правду.

Я фыркнула, не считая нужным опровергать или подтверждать это.

-- Что же вы молчите?

-- Я молчу, потому что нам не о чем говорить. В сущности, неважно, кто кому нравился раньше. Важно, что происходит сейчас. А сейчас я поняла, что мы – слишком разные. Вам лучше уйти из этого дома.

-- Оставьте это! Я не уйду. И мне надоело слышать об этом. Знаете, зачем я пришел?

-- Нет.

-- Может, догадываетесь?

-- Нет, нисколько, клянусь вам.

-- Зачем же клясться? – медленно произнес он. – Я хочу остаться у вас.

-- Не понимаю.

-- Не понимаете?

Он пересек комнату, приблизился, его рука скользнула вдоль моей талии. Наклонившись к моему уху, он произнес тихо, но властно:

-- Я хочу тебя. Хочу взять тебя. Не в парке. А в постели...

Потрясенная такой наглой откровенностью, я снова отступила на шаг.

-- Что это такое, сударь? С чего вы взяли, что можете на что-то надеяться? К тому же, у меня в доме!

-- Я предлагал вам свою квартиру. Вам она не нравится почему-то... – лукаво произнес он.

-- О-о, достаточно уже издевательств! Забудьте о том, что было в парке. Это больше не повторится. Такое случается только один раз – когда желания двух людей совпадают.

-- Этим желаниям ничего не стоит совпасть еще раз. Именно за этим я и явился сюда прямиком из Венсеннского замка.

-- Вам не мешало бы для начала взять несколько уроков вежливости, -- сказала я язвительно. – Вы совсем не умеете ухаживать.

-- В том смысле, как вы думаете, -- да, не умею. И не собираюсь учиться.

-- Вы даже этого не хотите делать!

-- Однако то, что я все-таки умею, обычно не оставляет женщин равнодушными. Хотите удостовериться?

-- Ни за что! – выпалила я.

-- Почему такая нерешительность?

-- Потому что если я хоть раз с вами соглашусь, мне потом придется пережить весьма скверные минуты, а я слишком люблю себя и не хочу этого. Как только вы ни называли меня – и куртизанкой, и любовницей принца, -- может быть, вы и правы, но теперь я оставляю вас наедине с вашей правотой. Наслаждайтесь ею! А я поберегу себя от возможных разочарований...

Он подошел и встал у меня за спиной совсем близко. Его дыхание почти касалось моей щеки.

-- Сюзанна, а если я скажу вам, что сожалею о том, что говорил раньше? Что, если я признаю, что из-за вашего романа с графом д’Артуа чувствовал непонятную, необъяснимую ревность?

-- Вы слишком поздно говорите это, слишком поздно!

-- Да почему же поздно, черт побери?! – взорвался он. – Я не старик, а вы даже не вышли из юности. О каком опоздании речь?

-- По какому праву вы позволяете себе настаивать?

Сердце у меня взволнованно билось, но я не могла отказать себе в удовольствии помучить капитана.

-- Я вижу, как вы ко мне относитесь, мадам... У вас трепещут ресницы, хоть вы и прячете от меня взгляд.

-- Ресницы – еще не причина. Может быть, я просто волнуюсь? Вы находитесь у меня в доме в такой поздний час. Что, если приедет мой муж?

-- Он в Альпах, я знаю.

-- Но должен вернуться со дня на день. Он...

-- Помолчите вы немного со своим «он»! Ваш муж – пустое место. Мне случалось лицезреть его. За таких выходят, чтобы быть свободной.

-- Это не позволяет мне вконец забывать о приличиях. Хватит и того, что я стала героиней скандальной хроники после того, как ударила вас в Версале.

-- О, для меня это была последняя капля, -- загадочно произнес капитан.

Удивленная, я искоса взглянула на него. Он тихо рассмеялся.

-- Признаюсь вам, мадам, что еще ни одна женщина никогда не била меня, даже мать. А если бы попыталась сделать это, то не осталась бы безнаказанной.

-- Это как раз свидетельствует о вашем безупречном воспитании. На каком китобойном судне вы учились отвешивать оплеухи женщинам?

-- Я не хочу говорить об этом сейчас...

Его сильные теплые руки скользнули по моим плечам, спустились ниже и сжали мои локти. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала прикосновение его твердых бедер.

-- Вы не можете знать, насколько красивы... Это может видеть только тот, кто наблюдает вас со стороны. Каким прелестным жестом вы поправляете волосы. Как вы идете, окруженная толпой поклонников, надменная и восхитительная, как сказочная фея... И какой необычный у вас изгиб бровей... А эти глаза – в них спрятано солнце...

Пораженная, я быстро-быстро дышала, не веря своим ушам.

-- Не может быть! Вы заговорили, как трубадур из Лангедока!

-- Я учусь, моя дорогая... – Он засмеялся, потершись щекой о мою щеку. – Однажды, на корабле, я видел, как ты спускаешься по лестнице. В белом платье... Я стоял внизу и видел тебя под юбкой. Видел твои ноги. Длинные, стройные... Ты была без чулок... Мне показалось тогда, что я не смогу жить, если не овладею тобой. Я был готов ради этого на все. Даже на преступление. На насилие... Это было как наваждение. Но твой отец – он так тебя стерег...

Он обжег дыханием мне ухо:

-- С той поры я уверен, что каждый мужчина, который смотрит на тебя, чувствует то же самое. Но не каждому ты попалась в парке. Если б ты не убежала тогда, я бы взял тебя еще дюжину раз.

Кровь стучала у меня в висках. Этот мужчина говорит так откровенно о своем вожделении – стало быть, отец был абсолютно не прав! Капитана неудержимо влекло ко мне, но и меня к нему, признаюсь, влекло не меньше. Я хотела его со всем пылом неутоленной чувственности и нерастраченной нежности. Сколько раз в ночной тишине я мечтала об его ласках, представляя такое, от чего меня саму бросало в краску. Мне хотелось, чтоб его губы целовали меня – до боли, до крика. Чтобы он положил свою руку мне на грудь...

-- Я не откажусь от тебя. Я хочу твоей любви, Сюзанна.

Будто угадывая мои желания, его руки легко ласкали мою грудь. Он вдруг прижал мою голову к своему плечу, прижал крепко-крепко – так, что я не могла пошевельнуться, и, наклонившись, поцеловал меня. Мои губы будто обожгло жаром...

Как хочется разрешить ему все... Он эгоист, он деспот, он так и заявил: «Вы мне нужны», -- и никаких разговоров. Он пришел сюда, чтобы успокоить себя, а не меня. И все-таки я готова это терпеть, лишь бы он был рядом. Только... не станет ли он снова груб и презрителен, как тогда, в храме Амура, когда его страсть была удовлетворена? При мысли, что я могу снова пережить такое унижение, меня охватил ужас.

-- Нет, уйдите! Оставьте меня! Слышите? Я запрещаю вам!

Я с силой вырвалась из его объятий.

-- Не нужно всего этого! Ничего хорошего все равно не выйдет.

-- Значит, я уеду без всякого залога вашей привязанности ко мне? – спросил он хриплым голосом.

-- Разве вы уезжаете?

-- Мне предписано покинуть Париж. Мой корабль вскорости отправляется из Сен-Мало в Америку, к берегам Виргинии.

-- Сколько вы еще пробудете в столице?

-- Не больше десяти дней. И я не могу уехать, не заполучив вас...

Он взял в руки мое лицо, снова привлек к себе. Его губы коснулись моих ресниц, глаз, щек. Он целовал меня легко, едва слышно. В сладком возбуждении я закрыла глаза, и он поцеловал мои закрытые веки, а потом спустился ниже и сильно припал губами к коже за ухом. Это место было у меня всегда особенно чувствительным, и глухой возглас страсти сорвался с моих губ.

-- Нет, -- прошептала я, высвобождаясь из его объятий, -- нет, остановитесь же...

Он разжал свои руки. В глазах у него был гнев.

-- О, мне следовало бы знать ваше коварство. Вы подносите к моим губам напиток, а потом отнимаете его...

-- Не болтайте чепухи, Франсуа. Дайте мне руку!

Загадочно улыбаясь, я вывела его из гостиной, провела через темный вестибюль и, поднявшись на несколько ступенек лестницы, остановилась в полумраке. Теперь мне уже не хотелось улыбаться. Желание захлестывало меня, дыхание участилось, и я едва скрывала это.

-- Сюзанна, неужели вы...

-- Т-с-с! – Я приложила палец к губам. – Все давно спят... Вы хотели меня в постели? Идите за мной и ничего не спрашивайте.

Да и что было спрашивать? Он и так все понял.

В спальне было немного прохладно, но руки Франсуа казались такими горячими, что я вся пылала. Пальцы сами развязывали пояс пеньюара. С тихим шелестом упала к моим ногам муслиновая ткань. Я переступила через нее, протягивая руки, и встретила жадные, сильные объятия Франсуа.

У него было мощное, мускулистое, загорелое тело, казавшееся в рассеянном свете ночника почти черным, и природа самым щедрым образом наградила его мужскими достоинствами. Франсуа был властен и нетерпелив, он мало обращал внимания на мои желания, но сейчас это нетерпение мне льстило – оно доказывало, как он желал меня и как долго ждал. Я многое готова была стерпеть ради этого... В том состоянии, в каком я находилась тогда, боль и радость сливались воедино, а наслаждение рождалось уже от того, что он прикасается ко мне, принадлежит мне. Он был мой, а остальное казалось неважным.

Ночник вскоре погас, и мягкие обюссоновские ковры надежно заглушали исступленные стоны, раздававшиеся этой ночью в спальне.

 

 

 



[1] Легендарные герцоги Бретани, правившие в IX веке.

[2] Ходили упорные слухи о том, что во время путешествия по Италии весной 1773 года у герцога и герцогини Орлеанских (тогда носивших титул герцогов Шартрских) родилась дочь, которую герцог в тот же день заменил мальчиком – новорожденным сыном деревенского старосты, чтобы не лишиться, согласно брачному контракту, огромного наследства герцогов Пантьевров, право на которое имела его супруга. В XIX веке эта история имела продолжение в виде громкого судебного процесса баронессы Штернберг, которая требовала засвидетельствовать факт подмены, что и было сделано.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script