English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 2)

2

 

 

За окном едва-едва светало. Камин за ночь погас, и в спальне было довольно холодно. Набросив на себя ночную кофту, я встала, чтобы каминными щипцами расшевелить тлеющие поленья. Появились тоненькие язычки огня, потом пламя заплясало сильнее, и я некоторое время грела руки у камина. Придет ли сейчас сюда Маргарита? Она всегда появлялась у меня в такой час. Но сегодня... Я была уверена, что она хорошо осознает, что к чему, и пока не уйдет Франсуа, не только сама не явится, но и других сюда не пустит.

Сообразил ли что-нибудь дворецкий? А если да, будет ли он молчать? Он из людей Эмманюэля, и вряд ли захочет покрывать мои тайны. Впрочем, к черту все! Не хочу думать об этом в такое счастливое утро...

Довольно потянувшись, я подошла к окну. Темнота понемногу рассеивалась, и молочно-белая дымка стелилась по земле, сливаясь с глубоким снегом. Мороз нарисовал узоры на стекле. Фонари горели очень тускло. Молочницы – и те еще не появились... Заря робко брезжила над Парижем, перламутровым светом заливала небо, и ее первые отблески падали на Сену. Крыши Лувра плавали в розовом тумане.

-- «Молю, взойди, заря, веселье мне даря, из мрака предрассветного тумана», -- прошептала я одними губами.

Мне стало холодно, и я вернулась в постель. Пора было будить Франсуа. Ему лучше уйти из этого дома, пока не проснулись служанки. Приподнявшись на локте, я заглянула ему в лицо.

Он спал... За эту ночь он овладел мною четырежды, и это действительно можно счесть трудной работой. Он брал меня так сильно, мощно, бешено, что каждая клеточка моего тела сейчас была утомлена, наполнена счастьем и бессилием. Никогда прежде я не чувствовала себя больше женщиной, чем сейчас. Возможно, даже самкой. Мои губы распухли от его яростных поцелуев, между ногами саднило. С Франсуа я не ощутила того острого, утонченного удовольствия, которое дарил мне граф д’Артуа, но удовольствие от подчинения сильному, грубому мужчине было даже глубже, чем то, что я знала прежде. А еще я упивалась ощущением того, что Франсуа – мой. У него нет жены и нет невесты. И я не отдам его никому...

Произнеся эти слова вслух, полушепотом, я рассмеялась.

Он едва слышно шевельнулся. Я с некоторым страхом ожидала его пробуждения. Не станет ли он таким, как прежде? Может, тот восторг, который он во мне вызывает, снова затопит лед обиды? Не пожалею ли я о том, что поступила так смело и так... опрометчиво?

Он проснулся очень быстро, так же, как уснул, улыбаясь, опрокинул меня на спину, сжимая в объятиях.

-- Вы не спите? О моя дорогая девочка в тюльпане. Я без ума от вас.

Я почувствовала облегчение. Он говорил так нежно, и как раз то, о чем я мечтала. Наши губы встретились. Я полагала, поцелуй будет ласков и короток, как у людей, которым пора расставаться, но он не отпускал меня. А мощь его мужской плоти, вжимавшейся в меня, свидетельствовала, что он вполне готов к пятому заходу...

-- Девочка в тюльпане? – проговорила я задыхаясь. – Почему так?

-- Это просто мои фантазии. Я буду называть вас Сюз, хорошо?

Застонав, он подмял меня под себя сильнее, развел мои ноги и, прежде чем я успела что-либо сообразить, вошел в меня.

-- Хорошо, -- прошептала я, чувствуя Франсуа в себе.

Это и вправду было хорошо: мои ноги были прижаты к его бедрам, руки он завел мне за голову и удерживал их на подушке, и я вся была в его власти. Толчки внутри были такие быстрые и сильные, а ситуация – такой пикантной, почти насильственной, что уже через пару минут я вскрикнула, а потом и закричала от острого наслаждения, и крепче приникла щекой к его щеке. «Еще несколько таких ночей, -- мелькнула у меня мысль, -- и я буду беременна, это без сомнения...»

-- Я не хочу уходить, -- пробормотал он позже, зарывшись лицом мне в волосы. – Две недели остается до отплытия, а потом на двадцать пять дней – только океан и матросы. Никаких женских лиц...

-- А вы их постоянно ищете, эти женские лица?

-- Ищу, как всякий мужчина. Но такой женщины, как вы, я давно не находил.

-- Вы бывали раньше в Виргинии?

Он улыбнулся, обводя пальцем контур моих губ.

-- Вы бы еще спросили, выходил ли я когда-либо в море. Конечно, бывал. Я участвовал в американской войне. Адмирал де Грасс был моим крестным, я плавал на 120-пушечном «Цезаре», который входил в его эскадру.

-- Адмирал де Грасс – тот самый, что победил при Чезапике? – спросила я, вспоминая разговоры, которые слышала в монастыре, когда мне было лет двенадцать.

-- ...и отличился при осаде Йорктауна. Да, это был мой наставник, меня назвали в его честь. Я вырос вместе с его сыном Александром.

Я бы охотно послушала о прошлом Франсуа, потому что ровным счетом ничего о нем не знала. Но мне не давали расслабиться мысли о служанках.

-- Франсуа, я все-таки замужем...

-- Вашего мужа нет в Париже. А вы разве не хозяйка в своем доме?

-- Хозяйка, разумеется. Но дом полон слуг, преданных лично Эмманюэлю.

-- И что, у вас не найдется верной камеристки, которая провела бы меня через гардеробную, и нет преданного лакея, который открывал бы для меня тайную калитку в саду? – поддразнил он меня.

Я задумалась. Пожалуй, такие люди найдутся. Маргарита – она, конечно, не подведет меня, а что до лакеев, то в доме живет Арсен, которого я привезла из Бретани. Да и его невеста Дениза тоже здесь, и она тоже будет верна мне... Пока я думала, Франсуа откинулся на спину, блаженно вытянулся рядом, сжимая мои пальцы своими.

-- Вы изголодались по любви, как и я, Сюз. Это трудно не заметить. Нам не так много отпущено, поэтому я не хочу терять ни одного часа. Я хочу быть вместе с вами эти десять дней. Ночью – чтобы любить вас. Днем – чтобы развлекаться...

-- Днем тоже можно любить меня, -- засмеялась я. – Не имею ничего против.

-- Да, это так. Но я хочу показать вам Париж. Тот Париж, который вы, версальские затворники, не знаете.

Я фыркнула, вспоминая свои весенние прогулки про столице:

-- В этом городе для меня нет особых тайн.

-- Не обольщайтесь, -- невозмутимо парировал Франсуа. – Бьюсь об заклад, что вы ни разу не были в Итальянской комедии. И не видели Томаса Джефферсона.

-- Американского посла?

Мне доводилось слышать о «Декларации независимости США», автором которой был Джефферсон. Он уже не первый год распространял ее по Парижу. Но самого автора мне видеть не приходилось, хотя, конечно, это была фигура, овеянная в столице легендами. Я знала, что Мария Антуанетта не любит Америку и никогда не одобряла участия Франции в американской войне. Этого было для меня достаточно, чтобы не ощущать особого интереса к персоне Джефферсона. Но если о нем хорошо отзывается Франсуа, почему бы не заинтересоваться им? Моя жизнь не посвящена всецело королевскому двору... Кроме того, я в ссылке...

-- Американского посла и моего друга, -- сказал капитан де Вильер весело. – Как раз сегодня он дает обед. Хотите побывать там со мной? Я представлю вас ему.

-- А будет ли это прилично? Под каким предлогом мы появимся там вместе?

-- Не будьте ханжой, Сюз. Такой страстной женщине, как вы, это не идет! Кроме того, сам Джефферсон принимает у себя любовницу, мадам Косуэй, которая приехала к нему из Англии. Поэтому он не задаст лишних вопросов.

Это было спорно, конечно, и когда я говорила Франсуа о приличиях, я имела в виду не отношение американца к нашему появлению, а те сплетни, которые разнесутся по Парижу вследствие моих с Вильером совместных визитов. Отец был бы против этого... Впрочем, одно воспоминание об отце затопило меня волной гнева. Не хочу больше подчиняться этому человеку! Он говорил, что Вильер находится рядом со мной из корысти – но сейчас, после этой ночи, я прекрасно знала, что это чушь!

-- Он приготовил багаж, который мне надо будет захватить в Виргинию, -- проговорил Франсуа уже полусонно. – Чего только он ни накупил во время своих путешествий по Италии и югу Франции! Два пробковых дерева! Четыре абрикоса! Белая фига, пять лиственниц и четыре груши. Он передает в свое поместье Монтичелло не только ящики с французским вином и сыром, но и кровати, часы, картины, бюсты, вазы. И я уже не впервые доставляю это в Виргинию. Так что Джефферсон примет вас радушно, не сомневайтесь...

Меня заинтересовало это итальянское название – Монтичелло[1], название, которое я никак не ожидала услышать в контексте США. Но Франсуа уже почти спал. Он лишь на миг приоткрыл один глаз и попросил меня позаботиться о завтраке. Уходить он, по-видимому, не собирался ни под каким предлогом, уверенный, что я позабочусь о соблюдении тайны и допущу в спальню только верных служанок.

Что ж, он был прав. Благодаря ему зима перестала казаться мне скучной, длинной и тяжелой. День заиграл новыми красками, и я почти вприпрыжку выбежала из спальни, чтобы отдать Маргарите соответствующие приказания и принять душистую ванну – после столь бурной ночи она была мне крайне необходима.

 

 

3

 

 

 

Мистер Джефферсон был вдов, и роль хозяйки на приемах в отеле Ланжак исполняла его давняя подруга, англичанка Мэри Косуэй. Привлекательная брюнетка, с большими черными глазами на круглом личике, она, впрочем, была англичанкой лишь наполовину: ее отец, Джон Хэтфилд, держал постоялый двор в Тоскане. Женившись на итальянке, он стал отцом семерых детей, четверо из которых странным образом скончались в одну ночь.

-- Это случилось вскоре после того, как отец нанял новую няньку, -- пояснила мне мадам Косуэй. – Отец поручил слугам наблюдать за ней,  и однажды они услышали, как та, качая меня на коленях,  припевает: «Ты хорошая девочка, солнышко, я уже отправила на небеса четвертых твоих сестер, скоро отправлю туда и тебя...» Когда учинили расследование, оказалось, что она безумна и действительно причастна к этому ужасному преступлению. Так отец спас мне жизнь.

Эта жуткая история в духе романов Рэдклиф и то, что Мэри, как и я, полукровка, была родом из Тосканы, очень нас сблизили. Мы проболтали целый час кряду, как заправские подруги, и я была в восторге от этой болтовни, находя ее куда более интересной, чем коротать дни при королеве или в доме с детьми. Мэри сказала мне, что вышла замуж за английского художника Ричарда Косуэя, знаменитого и богатого, но вид у нее при этом был грустный. Видимо, ее брак тоже не оказался счастливым, иначе зачем бы она постоянно приезжала в Париж и стала любовницей американского посла?

-- Я тоже рисую, мадам, и получаю в Париже множество заказов, -- сказала она, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Если хотите, я могу нарисовать и ваш портрет.

-- Вы еще долго пробудете во Франции?

-- До весны, пока не пройдут эти ужасные холода.

Такой меркантильный поворот разговора – сразу к заказу портрета, несколько меня смутил. Но Франсуа, которому я поведала об этом, засмеялся и развеял мои сомнения.

-- Она рисует бесподобно! Ее образованием занималась Анжелика Кауфман[2]. Кстати, супруг Мэри невероятно популярен. Он рисует для принца Уэльского. Правда, зарабатывает в основном на табакерках...

-- Каким образом?

-- Расписывает их. У меня есть одна такая.

Словно опасаясь свидетелей, он увлек меня в угол салона и там показал свою табакерку: с виду самая обычная, она содержала на внутренней стороне крышки рисунок эмалью совершенно неприличного свойства. Там была дама, стоящая у стола и уткнувшаяся лицом в вазу с цветами; пышные юбки ее платья были вздернуты, а обнаженные бедра – отданы во власть кавалеру в парике, пристроившемуся сзади... У меня запылали щеки.

-- О Боже мой! Закройте это немедленно!

Франсуа хохотал.

-- Вот как? Значит, вам понравилось! Это тонкая работа.

-- Неужели вы хотите, чтобы я заказывала портрет у такого семейства?

-- Причем тут семейство? Мэри – добрая католичка и совершенно не разделяет безнравственности мужа, который изменяет ей и с женщинами, и с мужчинами.

-- Что-что? Вы сказали – «с мужчинами»?

Франсуа ласково потрепал меня за ухо:

 -- У вас будет чудесный портрет. Думайте лучше об этом. Кроме того, Мэри -- чудесная рассказчица, и вы не заскучаете позируя. Такая красавица, как вы, Сюз, просто обязана иметь в гостиной портрет себя самой, и с вашей стороны его отсутствие – большое упущение.

Я была в восторге от него, его дерзости, даже его распущенности. Поэтому неприкрытая лесть, хотя я и почувствовала ее преувеличенность, не оставила меня равнодушной. В самом деле, почему нет? Королеву много раз рисовала Виже-Лебрен, а меня пусть нарисует Мэри Косуэй. Это будет стоить пять-десять тысяч ливров – не так много, чтобы не попробовать!



[1] В переводе с итальянского – «маленький холм».

[2] Знаменитая художница того времени.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script