English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Роксана Гедеон. Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 3)

Американский посол, которому я была представлена, принимал меня с почетом, отдавая должное моему статусу придворной дамы. Я получила лучшее место за столом и много внимания. Джефферсон, которому было слегка за сорок, был высоким, костистым мужчиной с густыми, слегками тронутыми сединой волосами. Он говорил по-французски бегло, почти без ошибок, и производил впечатление человека весьма умного и начитанного, хотя внешне и напоминал мне фермера.

-- Мадам, отведайте виргинской ветчины. Моя страна гордится этим продуктом. Разумеется, во Франции нельзя восхвалять какую-то другую кухню, помимо французской, но от этой ветчины в восторге даже наши недруги англичане.  Ее делают из свиней, которых кормят персиками и арахисом, а вялят в смеси из патоки, коричневого сахара и перца.

Я отведала ветчину, но мне она показалась так себе. Обед у посла состоял из множества новых для меня блюд: здесь подавали кукурузные початки в сиропе из сахара и масла, какие-то котлеты, которые на деле оказались цыпленком по-мэрилендски, и даже картофель – жареный и в виде пюре. По большей части эта еда оставляла меня равнодушной. Однако этого нельзя было сказать о торте, который на большом блюде внес в столовую дворецкий посольства. Я никогда раньше не видела ничего подобного: разрезанный на куски, он оказался нереально белоснежным внутри, сладким и нежным, как пища ангелов. К нему добавляли взбитые сливки и свежие ягоды. О-о, как это было великолепно!

-- Это и есть пища ангелов, -- пояснил мне Джефферсон. – Пирог называется Angel Food и делается исключительно на яичных белках. Говорят, он появился благодаря бережливости поваров из Пенсильвании. Они готовили лапшу и считали безбожной расточительностью выбрасывать оставшиеся после приготовления белки.

-- Непременно сообщите мне рецепт, господин Джефферсон, умоляю вас. Я обожаю сладкое и передам его своему повару.

-- Вы живете на площади Карусель, мадам. Я отправлю рецепт туда и, возможно, подъеду сам, чтобы еще раз полюбоваться красивым куполом на вашем доме.

-- Вам нравится отель д’Энен, сударь?

-- Очень нравится. Я восхищаюсь куполами и творениями Палладио. В Париже есть два дома, которые приводят меня в восторг, -- это ваш отель и особняк принца де Сальма. Дом с куполом и сады, спускающиеся к реке... Это наслаждение для моего вкуса. Я увидел в Париже столько замечательного, что намерен по возвращении на родину полностью перестроить свой дом в Монтичелло, хотя до поездки в Париж он казался мне вполне достойным.

Я вспомнила слова Франсуа о том, что Джефферсон отправляет в Виргинию даже стенные часы и кровати, и улыбнулась. Должно быть, там явный недостаток удобства и вкуса, в этой Америке. Но это неудивительно, она еще недавно была страной дикарей!

-- Стало быть, французская архитектура вам нравится. А что вы можете сказать о француженках, господин посол?

Это был обычный вопрос, который адресовали иностранцу. Но тут Джефферсон не выразил восторга. Мне даже показалось, что он подбирает слова, чтобы высказаться помягче.

-- О, француженки... Парижские дамы... Они носятся по улицам в погоне за удовольствиями. Кто в коляске, кто верхом,  а кто и пешком. Они ищут свое счастье в бальных залах и на вечеринках, забывая о том, которое оставили у себя дома в детской.

Такое суждение слегка задело меня. Может, потому, что и меня некоторым образом касалось? Однако можно ли сказать, что я забыла о своем ребенке? Его у меня отняли. Если бы Жанно был со мной, я бы не натворила многих глупостей.

-- Американки, стало быть, более спокойные? – спросила я слегка хмурясь.

Американец улыбнулся.

-- Я не хотел вас задеть, мадам. Я всего лишь хотел быть честным. Что до моих соотечественниц, они действительно больше заняты заботой о семье. Они умеют разглаживать морщины политических раздумий на лбах своих мужей.

-- Однако вы не женаты, кажется? – вырвалось у меня.

-- Покойная супруга взяла у меня клятву не приводить детям мачеху в дом.

Разговор прервался, потому что симпатичная мулатка, прислуживавшая за столом, стала разносить пунш. Ей было лет шестнадцать, не больше, но ее передник топорщился, как у беременной. Другие приняли бы ее за европейку, но я, бывавшая на Мартинике, догадалась, что это рабыня. Мне показалось, она прислушивается к разговору между мной и послом.

-- Поторопись, Салли, -- сказал он ей мягко, но твердо. – Ты же знаешь, я не люблю, когда слуги долго присутствуют в салоне.

Наклонившись ко мне, он вполголоса добавил:

-- Мне понравилось еще одно французское изобретение: лифты, встроенные в камин. По ним так удобно передавать блюда из кухни. Это избавляет от присутствия слуг. Я собираюсь сделать такое у себя в Монтичелло.

Меня присутствие слуг не напрягало до такой степени, и я ничего не ответила на это замечание.

Столовая в доме посла была большая, восьмиугольной формы; стены ее были обшиты белым деревом, которое оживлялось несколькими панно из зеленого бархата. Обстановка казалась довольно простой, повсюду стояли бюсты знаменитостей – и античных, и современных: Джордж Вашингтон, Вольтер, даже маркиз де Ла Файет... По сути, если говорить о красоте, то глазу не за что было зацепиться: ни портретов красивых женщин, ни каких-либо полотен на экзальтированные религиозные сюжеты. Я подумала, что обстановка такого рода уже встречалась мне – в банке Клавьера. Наверно, так принято у протестантов...

Одна деталь привлекла мое внимание: в кругу мужчин, пьющих пунш, я увидела, кроме Франсуа, еще одно знакомое лицо. Бравый военный, граф Ферзен! Красавец швед, который, как говорят, беззаветно влюблен в королеву... Но что он делает здесь? Высокий, стройный, с весело блестящими серыми глазами, он выглядел очень оживленно. А королева, между тем, не слишком весела! Ее гнетут множество забот: болезнь сына, ненависть парижан. Удивительно, что якобы влюбленный швед не слишком обеспокоен всем этим, более того – бывает у американцев, которых Мария Антуанетта не очень жалует.

Приветствуя друг друга, Франсуа и Ферзен обменялись каким-то странным рукопожатием. То есть оно было с виду обычное, но мне показалось, что капитан де Вильер дважды быстро нажал большим пальцем на ладонь собеседника. Что это было?

-- Мы, американцы, очень уважаем господина Ферзена, -- сказал Томас Джефферсон, проследив мой взгляж. – Он два года воевал за независимость нашей страны и стал кавалером нашего ордена Цинцинната. Так что в особняке Ланжак он всегда желанный гость.

-- Да, но он же... он...

-- Вы хотите сказать, мадам, он друг королевы? Да, это всем известно. Но почему бы ему не бывать здесь? Американцы никогда не будут врагами короля. А то, что в посольстве ведутся разговоры о переустройстве Франции и о Генеральных штатах, так они ведутся сейчас везде.

-- Вы думаете, это оправданно?

Мой вопрос повис в воздухе. Я прислушалась к разговору, который вели мужчины в кругу Ферзена. Они обсуждали положение не Франции, а Англии: английский король Георг недавно пережил припадок безумия, и страна оказалась на пороге безвластия. В Палате общин спорили о регентстве. Английские финансы тоже были в полном расстройстве...

Я спросила, пораженная парадоксальностью происходящего:

-- Вам не кажется странным, господин Джефферсон, что все так много говорят о плачевном положении Франции и требуют изменений, тогда как в Англии дела обстоят гораздо хуже, но никто ничего не требует? Англия проиграла войну США, и ее долги наверняка втрое больше французских. В Англии правит сумасшедший король, в то время как во Франции – разумный и просвещенный монарх. Почему же столько нападок именно на французский порядок? Разве это не выглядит по меньшей мере искусственно?

Мне показалось, его ошарашил мой вопрос. Он и меня саму ошарашил, я не совсем понимала, как могла сформулировать все это. Посол ответил далеко не сразу и весьма неясно.

-- Видите ли, мадам, я ничего не могу сказать об Англии. Англия – враг моей страны, и ее дела меня не тревожат. А Франции я желаю добра...

-- Вы любите французов?

Он улыбнулся. Кажется, этот вопрос помог ему обрести почву под ногами.

-- Да, я никогда не отдам моих вежливых, приветливых, ироничных, щедрых, гостеприимных, чувствительных французов за тех заносчивых, плотоядных, хвастливых, бранчливых, надутых обитателей Альбиона[1]. Я благодарю Небо, что не стал посланником в Лондоне, как мой друг Адамс[2].

-- Так вы хотите французам добра? И именно поэтому распространяете по Парижу свою Декларацию?

Джефферсон оживился:

-- Вы читали ее, мадам?

-- Немного, господин посол.

-- И что вы о ней думаете?

Я какое-то время размышляла, стоит ли ставить его в известность о своем мнении. Его фразу «Все люди созданы равными...» выкрикивали на улицах даже разносчики газет. И мне она всегда казалась пафосной, громкой, но дико фальшивой.

-- Мое детство прошло в тосканской деревне, сударь, и я скажу вам прямо, как сказала бы моя бабушка: Господь Бог даже ветки на деревьях создал разными, что уж говорить о людях?

Джефферсон издал какой-то глухой звук, похожий на кашель:

-- Гм! Речь идет о равенстве возможностей, мадам.

-- А какое равенство возможностей может быть между умным человеком и глупцом? Между красавицей и дурнушкой? Между трудолюбивым и лентяем? Признаю, о равенстве можно громко кричать, соблазняя людей несбыточными мечтами, но на деле это просто выдумка, которую можно использовать в Бог знает каких целях.

Настороженно глядя на меня, посол решил поменять тему разговора.

-- Нельзя отрицать, мадам, что французскому народу надо дать правительство получше и очистить его религию от суеверий.

-- Каких суеверий?

-- Тех, что сковывают человеческий разум, -- сказал он уклончиво. – Если на свободный человеческий разум не налагать оков мракобесия и невежества, он неизбежно приведет нацию к свободе и процветанию.

-- Франция и без того великая держава, разве не так?

-- Но может стать еще величественнее, -- заверил он меня. – Перед Генеральными штатами в мае будет лежать чистый холст, на котором они смогут создать такую же картину, какую мы создали в Америке. Видимо, избранники народа примут конституцию, похожую на английскую, но лишенную ее дефектов...

-- Конституцию? – воскликнула я, чуть не поперхнувшись кусочком яблока.

-- Да. Об этом все говорят. Я с огромным доверием отношусь к здравому смыслу людей и к их способности управлять своими делами. И пусть меня побьют камнями как лжепророка, если во Франции не восторжествует разумное начало. Причем не только во Франции. Она будет лишь первым примером наступления свободы в Европе...

Округлившимися глазами, не моргая, я смотрела на посла. Что я слышала? Он сказал «конституция»? «Наступление свободы в Европе»? Во Франции надо создать то же, что сделано в Америке? Но в Америке нет короля, черт возьми! И вообще... Америке до Франции так далеко, как ослу до неба! Это не они нас, а мы их можем учить!

Кстати, подозревает ли Людовик XVI о том, что от Генеральных штатов ждут конституции? Никогда раньше я не слышала об этом и считала, что их созывают для наведения порядка в финансах и утверждения новых налогов. По крайней мере, король допустил их заседание только для этого. А его величеству, выходит, готовят сюрприз?

Меня обуяла ярость. Я ощущала во всем этом какое-то жуткое лицемерие, неправду, заговор против здравого смысла. Надо же, американцы, не умеющие сделать у себя в стране хороших матрацев и сшить изящную одежду, не воевавшие ни в одной войне, кроме недавней, не отражавшие ни одного сарацинского нашествия, не ходившие в крестовые походы за Гроб Господень, -- эти люди притязают на то, чтобы давать уроки тысячелетней Европе! Да еще вообще неизвестно, во что превратится эта их молодая страна!

-- Свобода, -- повторила я едко, с придыханием, но стараясь сдерживаться. – Ах, свобода! И равенство. Значит, США будут учить французов всему этому? Но как же вы сами понимаете свободу, господин Джефферсон? По вашему дому ходит рабыня. Ваш повар, как мне говорили, -- раб! А в нашем королевстве, господин посол, нет рабства. Мой секретарь Кантэн, которого я привезла с Антильских островов, -- давно не раб! И я не приказываю ему прятаться, его общество не напрягает меня...

Как я ни сдерживала себя, мой голос прозвучал излишне громко, и гомон в столовой умолк. Все взоры обратились на меня, едва я начала говорить, и уж концовку моей тирады расслышали абсолютно все. Я побледнела, с отчаянием понимая, что становлюсь героиней еще одного скандала. Но могла ли я молчать? Все внутри меня бунтовало, когда я слышала подобные бредни... когда меня донимали разговорами о том, что Франция, благополучное в целом королевство, якобы нуждается в каких-то небывалых реформах. Причем, как видно, совсем не тех, которые имеет в виду король...

Побледнел, между тем, и сам Джефферсон. Как видно, задев тему рабства, я попала в яблочко!

Ответил он мне абсолютно невнятно:

-- Мадам, вопрос о свободе для черных сейчас отвергнут конгрессом. И в этом есть резон. Черные – это не просто рабы. В моем Монтичелло живут десятки черных. Это не только работники, но и их жены, и целая куча детей. Куда они пойдут, если...

-- Так вот, сообщаю вам, сударь, что у нас во Франции мы умудряемся хозяйствовать, не прибегая к помощи черных! И такой вопрос у нас вообще не стоит.

Впрочем, меньше всего я хотела с ним дискутировать. Сердце у меня колотилось. Скомкав салфетку, я пробормотала сквозь зубы, что у меня очень болит голова и я вынуждена уехать. Потом, подобрав юбки и не утруждая себя дальнейшими прощаниями, устремилась вон из столовой.

Франсуа нагнал меня уже во дворе, когда я почти уже села в карету. Он выбежал на мороз без верхней одежды, крайне взбудораженный и даже рассерженный.

-- Как так можно, Сюзанна? Такой пассаж! Я привез вас в гости...

Он сжал мои руки, наклонился ко мне, обжигая горячим дыханием, и я поняла, что капитан пьян. Явно перебрал ромового пунша. Это было удивительно для меня, потому что пьяных мужчин я обычно не встречала в своем окружении.

-- Франсуа, я уезжаю. Я не могу здесь оставаться, это общество не по мне.

-- Это общество лучших умов Европы! – взорвался он. – Вы просто гордячка! Знакомство с Джефферсоном – честь для многих...

Напрягшись, я освободилась от его тисков, оставив в его руках свои перчатки.

-- Пусть так, -- сказала я, закусив губу. – Может, он и великий человек. Для своей страны... А по мне, так он просто лицемер, не больше! И не держите меня, капитан, я не останусь!

В моих словах была такая решимость, что Франсуа больше не настаивал. Некоторое время он стоял пошатываясь и, кажется, хотел что-то резко возразить, но последствия выпивки, как видно, не позволяли ему быть излишне резким.

-- Ну, хорошо, -- сказал он наконец. – Как хотите, мадам! Однако это ничего не меняет.

-- В чем?

-- В отношениях между нами. Я буду у вас вечером. Ждите!

Прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня – очень крепко, на глазах у слуг, горячим поцелуем с терпким вкусом алкоголя. У меня на миг закружилась голова. И, как ни странно, потеплело на сердце.

Пусть он возвращается к своим друзьям. Я не из тех женщин, что ревнуют к компаниям! Что значат американцы и их послы? Вечером капитан де Вильер снова будет мой. И я снова всю ночь не буду одинока...

 

 

 

Хотя последующую ночь мне не пришлось провести в одиночестве, я долго не могла уснуть. Франсуа после вчерашних и сегодняшних любовных баталий крепко спал, по-собственнически сграбастав меня в охапку, -- он говорил, что упивается моим запахом даже во сне и хочет «надышаться на несколько месяцев вперед», чтобы было что вспоминать во время океанского плавания. Его присутствие успокаивало меня и наполняло нежностью; я даже представляла себе, как будто мы – супруги, и я нахожусь не в вынужденном браке с размазней Эмманюэлем, а являюсь счастливой женой настоящего мужчины. Капитану я могла бы с радостью родить ребенка и могла бы быть ему верной... Но, как ни приятны были эти мысли, я все же не засыпала.

Томас Джефферсон и разговор с ним не выходили у меня из головы. Я уже остыла, конечно, и сожалела о своей итальянской вспыльчивости: ее находили чрезмерной не только французы, но и американцы, без сомнения. Но не последствия стычки с послом беспокоили меня. Я чувствовала себя, будто на пороге бездны: опасность, казалось, надвигалась то с одной, то с другой стороны, исходила из разных источников, между которыми я, как ни силилась, не могла угадать связи, но сердце подсказывало мне, что во Франции зреет что-то колоссально недоброе. Что все мы, от короля до меня лично, -- перед какой-то пропастью, и она тем глубже, чем меньше мы понимаем, кто ее вырыл и как долго готовился к тому, чтобы туда нас столкнуть.

Свобода... О ней столько говорили сейчас! Но я не могла взять в толк: кто во Франции не свободен? Большей свободы болтать что вздумается просто нельзя вообразить. Это даже похоже на безумие: любой враг короля может безнаказанно печатать и распространять клевету, и никто его не останавливает, будто все институты власти разом парализованы. Париж переполнен клубами, в которых обсуждают Бог знает что; все кафе Пале Рояля ежедневно бурлят от дискуссий. Полиции просто нет... Войска далеко, и в них такие же беспорядки, как и в столице... Здравый смысл подсказывает, что в такой обстановке нужно не требовать свободы, а наводить порядок. Почему же все охвачены лихорадкой, направленной против здравого смысла?

А равенство? Это уж совсем казалось мне чем-то придуманным, высосанным из пальца. Протестанты давно не притесняются. Чего же еще? Безусловно, любые торговка и лакей с жадностью будут прислушиваться к речам о том, что они равны герцогу и принцессе, но что это значит в действительности? Что власть, которой должны обладать подготовленные люди, перейдет в руки кого угодно? Любой пьяница будет равен философу? Любой адвокат, не имеющий места, но жаждущий карьеры, будет теперь приглашаться в правительство? И как же будут управлять Францией эти люди, не управлявшие даже маленьким поместьем? Откуда берется уверенность в том, что подобные проходимцы, которые кричат о своих чистых помыслах, но на самом деле наверняка жаждут денег и положения в обществе, справятся с бременем власти лучше тех, кто к этому всегда готовился? Ведь старую аристократию теперь нельзя даже упрекнуть в том, что она – замкнутое сословие: за последние сто лет в нее влились десятки и сотни семейств судейских, торговцев, прокуроров-синдиков. Дворянство раздавалось щедрой рукой чуть ли не каждому, кто имел какие-либо заслуги.

«Надо очистить религию от суеверий. Надо освободить человеческий разум от оков мракобесия и невежества, и он приведет нацию к процветанию...»

Я вздрогнула, вспомнив эти слова Джефферсона. Разум! Вот нынешнее парижское божество. Не так давно аббат Баррюэль читал мне отрывки из Флавия. Люди, строившие Вавилонскую башню, тоже полагались на собственный разум... Они составили заговор против Бога и, чтобы обезопаситься от нового потопа, строили башню. Им хотелось быть независимыми от Господа и полагаться только на себя. Нарушая Его волю, отрицая то, что люди – дети Божьи и жить должны согласно Его заповедям, они предусмотрительно хотели быть недосягаемыми для Его гнева... Может быть, я схожу с ума, но то, чем дышал сегодня Париж, действительно напоминало именно историю Вавилона! Но так ли велик и чист человеческий разум, чтобы подобные прожекты окончились чем-то хорошим?

-- Вы неплохо поддели его, Сюз, -- раздался в темноте голос Франсуа.

Он взял меня за руку, сплел свои пальцы с моими. Я не видела его лица, но чувствовала, что капитан улыбается.

-- О чем вы?

-- О Томасе.

После минутного молчания он добавил:

-- Я сначала сердился на вас, а теперь думаю: хорошо вы вмазали ему, сказав о рабстве! Так и надо. Особенно в присутствии Салли...

-- Салли? Кто это?

-- Это юная мулаточка, которая разносила пунш. Вы ее прекрасно видели. Добродетельный Томас старше ее чуть ли не на тридцать лет, но это не помешало ему взять ее в постель.

Он перекатился на спину, привлекая меня к себе на грудь. Удивленная, я не сразу сообразила, что вообще он говорит.

-- Эта рабыня – его любовница?

-- Ну да. Разве вы не заметили ее живот? Она не только любовница, но и вскоре произведет на свет еще одного раба господина Джефферсона.

-- Но ведь вы говорили, что его любовница – Мэри Косуэй!

Франсуа расхохотался.

-- И чему же это противоречит? Мэри уедет в Лондон, где у нее есть муж. К тому же, она – европейка, светская дама. Ее нужно завоевывать. Она капризна. А юная Агарь всегда будет рядом со своим Авраамом. Протестанты очень любят Писание. Некоторые -- до буквального понимания...

Потрясенная, я обдумывала услышанное. Слова Франсуа подтверждали то, что я поняла интуитивно: посол США – лицемер. Даже в своей личной жизни он не способен следовать принципам, о которых столько разглагольствует.

-- Авраам был вынужден изгнать Агарь, -- проговорила я, вспоминая библейский сюжет. – Изгнать в пустыню...

-- ... потому что ее изгнания требовала Сарра. А тут требовать будет некому. Томас не женат и не собирается обременять себя узами брака. Зачем? Он хорошо устроился. Законные дети у него уже есть, а усладить себя как мужчину он  сможет в объятиях Салли. Рабыня всегда рядом. Готова по щелчку пальцев...

Голос Франсуа стал глуше. Он освободил меня от ночной сорочки, которую я совсем недавно надела, опрокинул на спину. Его руки ласкали мои соски, сжимали груди, потом скользнули ниже, к расщелине между ногами, где уже было горячо и влажно.

-- Но я не осуждаю его, Сюз, -- произнес Франсуа мне на ухо. Его голос уже срывался от страсти. – Это так по-мужски. Иметь рабыню... Взять ее, когда хочешь. Она не может отказать. Лишь немного сопротивляется, как...

Я застонала. Он столько раз овладевал мною за эти две ночи, что внутри у меня все распухло и болело. Возможно, завтра я едва смогу ходить. По крайней мере, по моей походке будет заметно, что я не тратила в постели время зря... Но, несмотря на некоторую усталость, я не могла отказать ему. Как только он прикасался ко мне, я становилась мокрая внутри, и мои бедра сами выгибались ему навстречу.

Франсуа мощным толчком вошел в меня.

-- Лишь немного сопротивляется, как молоденькая львица, которую покрывает самец...

Он задвигался быстро, яростно. То, что он говорил и описывал, не на шутку возбудило и меня. Наслаждение накатило почти мгновенно, взрывной волной, и я закричала, не сдерживаясь, впиваясь ногтями ему в спину. Спустя секунду он ответил мне таким же громким, коротким криком.



[1] Подлинная цитата из письма Джефферсона.

[2] Джон Адамс – будущий президент США, тогда – посол в Англии.


(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script