English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

О планах на 2014 год

Дорогие друзья,

поздравляю с Новым годом и Рождеством всех, кто читает мои книги, любит Францию, интересуется французской историей. Пусть Бог пошлет каждому из вас здоровья и исполнения самых сокровенных желаний!

Что касается моих писательских дел, то 2014 год обещает несколько новинок. Во-первых, в первом квартале увидят свет мои «Лилии над озером» (в январе завершится работа над обложкой). Это будет то самое продолжение «Сюзанны», которое я задолжала поклонникам сериала еще с 1996 года!

Во-вторых, в грядущем марте сам сериал будет праздновать юбилейную дату – 20 лет с момента публикации первой книги. «Фея Семи Лесов» была впервые напечатана в Москве именно в марте 1994 года, и у меня есть намерение начать переиздание сериала на русском языке в новых обложках. Так что те поклонники «Сюзанны», которые читали ее только в электронном виде, смогут собрать печатную коллекцию, причем цены на эти книги будут невысокими.

В-третьих, «Лилии над озером», по всей видимости, не станут заключительным романом серии, потому что весь имеющийся творческий материал я в эту книгу, разумеется, не втиснула. В 2014 году начну писать новый, двенадцатый том под условным пока названием – «Тени Черничного дома», действие которого (впервые за весь цикл!) будет происходить не во Франции, а в Лондоне, Луизиане и французских островных владениях (Мартиника, Сан-Доминго). Впрочем, намеки на Луизиану есть уже в «Лилиях».

 

Спасибо всем за внимание, участие и замечания. Счастья в Новом году!

Сюзанна образца 1788 года

Вот такой увидел Сюзанну крымский художник Олег Гончаров. Рисунок точно в стиле Ватто и Греза:))) Иллюстрация готовится для французского издания книги "Валтасаров пир" (вторая часть сериала). Буду благодарна за мнения и оценки.

"Лилии над озером", последний отрывок перед публикацией


"Лилии над озером"

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

         ПЛАТЬЕ ИЗ БРУСНИЧНОГО БАРХАТА

 

1

 

 

22 марта 1800 года Париж встретил нас проливным дождем. Было только три часа пополудни, но казалось, что уже наступают сумерки; пока мы ехали через Вожирар, нам не встретился ни один человек на улице, а серые стены заставы Сен-Жермен выплыли перед нами из завесы ливня почти внезапно, как оазис в пустыне перед утомленным путником.

Пятидневное путешествие по скверным дорогам превратилось в семидневное и осложнилось еще и постоянной плохой погодой. Близ Шартра прямо посреди пути карета угодила в выбоину, у нее отлетело колесо, и мы едва не опрокинулись. Спасла нас только интуиция Брике, который будто предвидел происшествие и вел лошадей крайне осторожно, но все равно синяков на нас оказалось достаточно. Парень, нахлобучив на себя шляпу и закутавшись по глаза в накидку, превозмогая дождь,  побрел до города, чтобы разыскать кузнеца, а я со служанками почти четыре часа сидела в экипаже, слушая яростный стук капель о крышу и ожидая, пока нам придут на выручку.

Ремонт кареты тоже занял немало времени, в результате мы были вынуждены заночевать в Шартре, чего вовсе не планировали, и продрогнуть до костей в плохой придорожной гостинице. Я молила Бога, чтобы не простудиться и не отравиться сомнительной гостиничной снедью, -- ведь в Париж мне надо было попасть здоровой, и была несказанно рада, когда увидела перед собой очертания предместья Сен-Жермен с его богатыми особняками под добротными черепичными крышами. Над ними так уютно вился дымок от растопленных каминов!

-- Даже не верится, что мы в двух шагах от дома и от цивилизации. Ну-ка, Брике, ступай поторопи господ гвардейцев!

Пока таможенный офицер, не слишком любезный и мокрый до нитки, просматривал наши бумаги и паспорт, выданный мне полтора года назад Талейраном, я мечтала о том, как окажусь в отеле дю Шатлэ и отогреюсь. Конечно, семейство моего брата занимает только небольшую часть дома, и в остальных комнатах надо будет наводить порядок, но на теплый очаг и хороший обед я вполне могла рассчитывать.

Радовало так же то, что гвардеец на заставе не заикался о какой-либо плате за право въезда в город. Пару лет назад, когда Францией управляла алчная Директория, на заставах толпились всякие самозванцы, самовольно взимающие с путешественников пошлину за один только въезд. Эти деньги, разумеется, шли отнюдь не в казну, а директоры делали вид, что не могут покончить с этим произволом. Теперь придорожных вымогателей как ветром сдуло, и в этом я усматривала руку Бонапарта: генерал, как видно, умел наводить порядок не только в Бретани.

Гвардеец ограничился только тем, что спросил, куда мы направляемся.

-- На Королевскую площадь, -- ответила я, надеясь, что расспросы на будут продолжительными. – Там находится дом моего мужа.

Офицер пожал плечами:

         -- Чтоб вы знали, в Париже нет Королевской площади, гражданка. Это название уничтожено вместе со Старым режимом.

         -- Я знаю об этом. Но названия во время революции менялись так часто, что я не могу упомнить новые.

         Он вернул мне бумаги и, желая продемонстрировать свою столичную осведомленность, просветил меня: Королевская площадь нынче, согласно указу первого консула от 7 марта, называется площадью Вогезов – в честь одноименного департамента, который первым уплатил военный налог в казну.

         -- Отлично! – сказала я. – Уверяю вас, мне нравится это название. По крайней мере, оно не напоминает о якобинцах. Но если это единственное, что удалось изменить первому консулу, я буду несколько разочарована.

         Бонапарт был при власти уже более четырех месяцев, но, сказать по правде, я не видела пока существенных изменений, на которые все так надеялись. Да, война в Бретани прекратилась, с застав исчезли вымогатели, а с дорог – разбойники, но сами дороги отнюдь не улучшились, и торговля не очень-то оживилась. Да и как было ей оживиться, если Англия по-прежнему господствовала на морях и, находясь в состоянии войны с Францией, не позволяла ни одному французскому судну пересечь Атлантику.

Впрочем, и с остальной Европой Республике все еще не удавалось помириться. Бонапарт, едва придя к власти, отправил письма королю Англии и императору Австрии с предложением заключить мир. Однако эти страны, понимая, что казна Франции пуста, а сама Франция обескровлена десятилетними войнами, не спешили отвечать согласием, тем более, что им самим еще неясно было, что из себя представляет Бонапарт и каковы его устремления.

         Австрия не согласна была с потерей итальянских владений, поэтому чопорный император Франц вообще не удостоил первого консула ответом и явно готовился к военному реваншу. В том, что новая схватка у подножия Альп близка, не сомневался никто: обе стороны ждали только прихода весны, чтобы начать кампанию. Что касается английского короля Георга, то он вообще крайне возмутился тем, что ему осмеливается напрямую писать очередной французский узурпатор, и посоветовал первому консулу не воображать себя равным королям и немедленно восстановить на троне Бурбонов, а потом уже заикаться о мире. На этой резкой ноте мирные переговоры и прервались.

         Что было особенно заметно, так это желание Бонапарта взять все бразды правления в свои руки и покрепче натянуть вожжи. Консулат очень недолго просуществовал в том виде, в каком его оформили 18 брюмера: Бонапарт, Сиейес, Дюко. Не прошло и месяца, как генерал дал пинка двум своим коллегам: аббат Сиейес был для него в качестве напарника слишком властолюбив, Дюко – слишком ненадежен. Выдав им по хорошей денежной сумме и по добротному отелю и обеспечив обоих доходными должностями, он назначил на их места Камбасереса и Лебрена, в преданности и ничтожности которых не сомневался.

С молниеносной скоростью была принята очередная Конституция, полная нелепостей и анекдотических пассажей, написанная явно наспех. По слухам, законники, которые ее сочиняли, получили от генерала именно такое напутствие: «Пишите кратко и неясно». Документ поэтому и получился довольно курьезным. В нем не было ни одной цитаты из Декларации прав человека и гражданина – главного завоевания революции, которое можно было бы расценить как положительное, и вообще ни единого упоминания о каких-либо правах или свободах вообще. Бонапарт уничтожил Совет старейшин и Совет пятисот, создав вместо них аж четыре законодательных учреждения – Государственный совет, Трибунат, Законодательный корпус и Сенат. Этим он раздробил законодательную власть, превратив ее в неуклюжие отростки власти собственной, и мог совершенно не опасаться каких-либо ограничений с ее стороны. Ну, а статья 39 прямо провозглашала: «Конституция назначает первым консулом гражданина Бонапарта, двумя другими – граждан Камбасереса и Лебрена», и это был, наверное, первый в истории права случай, когда Конституция, создаваемая, по идее, на десятилетия, для многих поколений, кого-то заведомо «назначала».

Предельно четко говорилось так же о том, что первый консул «наделен особыми полномочиями», которые при необходимости могут расширяться до бесконечности. Единственной конкретной статьей была та, в которой указывался размер жалованья консулов: для первого – полмиллиона франков в год, для двух других – треть от жалованья первого.

         Когда на площадях городов зачитывали новую Конституцию, французы пожимали плечами:

         -- Что же она дает?

         Другие, посмеиваясь, отвечали:

         -- Ничего не понятно, кроме того, что она дает Бонапарта.

         Действительно, едва освоившись во дворце Тюильри, первый консул издал декрет о запрете чуть ли не всех парижских газет. Если раньше в столице выходило до 150 печатных листков, то теперь их осталось только десять, и все они почувствовали тяжесть цензуры. Генерал, как говорили, лично следил за тем, что могло было напечатано, и предпочитал любые острые темы класть под сукно – до тех пор, пока «давность времени сделает их обсуждение уже ненужным». Свобода слова, процветавшая даже при Людовике XVI, была полностью уничтожена. Вообще складывалось впечатление, что первый консул стремится вымести из страны все остатки свободомыслия и человеческих прав, из-за непризнания которых, собственно, и вспыхнула революция. Но зачем он это делает и как распорядится достигнутой властью – этого не знал никто.

         Впрочем, французы не протестовали – свободой они, похоже, пресытились надолго. Первый консул не трогал новых собственников, обогатившихся на скупке имущества эмигрантов, и восстанавливал порядок, поэтому в целом народ был вполне доволен. Журналист Бенжамен Констан, новый любовник мадам де Сталь, которому она стремилась проложить дорогу в политику, осмелился было, выступая в Трибунате, обвинить генерала в желании «обречь страну на рабство и молчание», но его голос прозвучал одиноко среди всеобщей тишины.

Никто его не поддержал. После свистоплясок, которые устраивала Директория, Консулат и вправду выглядет вполне прилично и даже внушал надежды. Бытовало мнение, что Бонапарту надо дать время, чтобы проявить себя… Ну, а если и были у генерала ярые противники, из числа бывших якобинцев или из стана роялистов, то они помнили: весной грядет война с Австрией, и очень маловероятно, что первый консул ее выиграет. Какой же смысл тратить силы и бороться с тем, кто может пасть жертвой внешних обстоятельств уже в ближайшем будущем? Если австрийский военачальник Мелас разгромит Бонапарта, участь последнего будет решена. Он может даже не возвращаться во Францию, поскольку судьба Республики окажется в руках австрийцев и англичан.

         Эта предстоящая война, как это ни ужасно, лично на меня действовала успокаивающе. В связи с предстоящей кампанией все было по-прежнему очень зыбко на французском властном Олимпе… так ненадежно и изменчиво, что можно было верить даже в реставрацию монархии. Не так уж много признаков указывало на то, что Бонапарт сможет засесть в Тюильри надолго. Режимы со времен Конвента менялись так часто, откуда же сейчас взяться стабильности? Армия была в плохом состоянии, государственные финансы полностью расстроены, а народ не был проникнут любовью к генералу настолько, чтобы вступиться за него в случае свержения.

В общем, едва я покинула разгромленную Бретань, положение роялистов стало казаться мне не таким уж и угрожающим, и я начала сдержаннее относиться к переговорам, которые ведет Кадудаль с новой властью и не так сильно переживать за их результат. Похоже, эта новая власть нуждалась в союзниках или хотя бы в передышке на внутреннем фронте. А раз так, я могла быть относительно спокойна на жизнь Александра.

         -- Поразительно, как меняются взгляды человека, когда он отправляется в путешествие и видит что-то новое! – задумчиво произнесла я.

         -- Что вы сказали, мадам? – переспросила одна из горничных.

         Я осознала, что думаю вслух, и улыбнулась.

         -- Ничего, Ноэль, ничего. Слава Богу, мы скоро будем на месте!

         Гвардеец, наконец, вернули наши паспорта, и Брике, щелкнув бичом, пустил лошадей по улицам предместья Сен-Жермен. Спустя полчаса, когда из-за домов показалась Сена, дождь чуть утих, и проезжая по мосту, я могла сквозь стекло окна наблюдать панораму Лувра и Тюильри на другом берегу. Свинцовые тучи нависали над его башнями, особенно сгущаясь над павильоном Флоры, в котором когда-то заседал зловещий Комитет общественного спасения. Шесть лет назад, примерно в такое же весеннее время, меня вызвали туда на допрос к Сен-Жюсту. О том, что тогда случилось, я всегда запрещала себе вспоминать, потому что от подобных воспоминаний кровь стыла у меня в жилах. Вот и сейчас: едва взглянув на громаду дворцов вдоль реки, я ощутила, как сердце замерло у меня в груди и пересохли губы. «Как много ужасного связано у меня с этим городом! – подумала я, пытаясь успокоиться. – Хорошее тоже было, но все-таки намного меньше, чем плохого. Какой прием ждет меня теперь? Изменится ли эта традиция неприятностей?..»

         Карета проплывала мимо сада Тюильри, в котором нежной зеленью начинали покрываться вековые платаны. Стаи ворон носились над ними. День был тусклый, серый. Я знала, что через несколько минут мне предстоит пережить не самое приятное впечатление: вот-вот мы должны были проехать мимо бывшего отеля де Ла Тремуйль на площади Карусель – блестящего дворца, преподнесенного мне отцом в собственность в день моего первого брака. Вот уже почти восемь лет им владел и в нем жил банкир Клавьер, отец Вероники и Изабеллы, лишивший своих же дочерей парижского наследства, и поэтому всякий раз, когда мне доводилось бывать поблизости, я чувствовала комок ненависти, подступавший к горлу.

         Однако на сей раз в этом уголке Парижа происходило нечто особенное. Еще на улице Риволи я заметила вереницу экипажей, тянущуюся, кажется, прямо к моему бывшему дому, а когда мы подъехали поближе, сомневаться уже не приходилось: к Клавьеру по какой-то причине съехалось великое множество гостей. Даже навскидку я насчитала не менее полусотни карет. Поскольку время было не вечернее, нельзя было предположить, что банкир дает бал. Тогда что же это? Из экипажей выходили солидные, хорошо одетые буржуа в карриках и их жены в в вычурных высоких шляпках. Вид у них  у всех был довольно обеспокоенный, а наряды хоть и добротные, но отнюдь не бальные.

         Недоумевая, я потянула веревку, дав знак Брике остановиться. На миг у меня мелькнула мысль: может, Клавьер умер? Чем черт не шутит! Все эти депутации немного смахивали на похоронные.

         -- Брике, ступай погляди, что там происходит.

         Этот парень был, пожалуй, единственным человеком, который знал всю подноготную моих отношений с Клавьером, поэтому мой интерес к происходящему не вызвал у него никакого удивления.

         -- Что, мадам, надеетесь, что банкира хоронят? – спросил он, перегнувшись с козел и лукаво прищурившись. – Славное было бы событие! Однако, думаю, причина все-таки не в этом. Молодцы такого пошиба обычно долго коптят небо.

         -- Все может быть. Иди разузнай, что там за дела, и не болтай лишнего.

         Ожидая его возвращения, я нервно теребила сумочку. Трудно было в двух словах описать, что я чувствовала. До того, жив Клавьер или нет, мне, по правде сказать, не было дела, но если бы я узнала, что он скончался, меня, наверное, посетило бы сильное чувство злорадства. Злорадства из-за того, что этот мерзавец так и не узнал, до чего прекрасные родились у нас дочери. И не узнать ему этого никогда!..

         Брике вернулся с презрительным выражением лица. Казалось, он готов был даже сплюнуть от пренебрежения и сдерживался лишь потому, что говорил со мной.

-- Пустое дело, мадам. Банкира, оказывается, из тюрьмы выпустили, и все эти буржуа пришли высказать ему свое почтение.

         -- Клавьер был арестован?

         -- Ну да. Как говорят, в январе. Если это так, получается, он добрых два месяца провел в Ла Форс.

         -- А за что же его так наказали?

         Мой кучер пожал плечами.

         -- Лакеи говорят, он не дал Бонапарту денег, которые тот требовал. Да и с господином Баррасом он был дружен, даже после переворота ездил к нему в поместье Гробуа, чтобы поддержать приятеля… Ну, а как там было в действительности, кто ж его знает. Да и нужно ли нам это знать? По мне, так лучше оставить всех этих негодяев в покое.

         Я машинально кивнула, соглашаясь с ним, и дала знак ехать, но сообщение Брике навело меня на некоторые размышления. Клавьер, по всей видимости, пользовался большой поддержкой столичных буржуа, всех этих банкиров, поставщиков и торговцев, раз для них его освобождение стало таким праздником и поводом выразить ему почтение. С другой стороны, как видно, Бонапарт считал его врагом?.. Почему же его выпустили из тюрьмы? Может, выпустили, изрядно лишив богатства? Во всем этом следовало, конечно, разобраться, собрать слухи, чтобы составить цельную картину, ведь сейчас у меня было слишком мало информации для этого. Положа руку на сердце, я могла бы сказать: если банкир сейчас в немилости, для меня было бы чистым удовольствием тоже попинать его ногами. Для жажды мести у меня были все основания. Вспомнить только, какую травлю против меня он организовал два года назад, когда умерла его бешеная Флора!

         Мы прибыли на Королевскую площадь, когда дождь совсем прекратился, и солнце выглянуло из-за туч, заставив засиять стекла в окнах Павильона Короля и Павильона Королевы, оживив дома из красного кирпича с полосами из серого камня и осветив аркады. Сколько бы новая власть ни переименовывала это место, ей не перечеркнуть было его истинно королевского величия. Основанная Генрихом IV, она была местом жительства блестящих аристократов прошлого и многих знаменитостей. Здесь родилась мадам де Севинье, принимала любовников Марион Делорм, писал пьесы Корнель, да что там говорить – сам кардинал Ришелье был когда-то моим соседом, и эти факты я вспоминала всякий раз, когда проезжала под широкими арками, пронизывающими весь по периметру весь этот архитектурный квадрат. Плошадь Вогезов? Гм, пусть теперь так, но я гордилась тем, что семейство дю Шатлэ владеет домом в таком славном месте.

         Брике постучал, и на его стук спустилась сама Стефания в домашнем платье и чепце не самого свежего вида. Вид нашей кареты на миг заставил ее замереть  в проеме двери, но она тут же поспешила мне навстречу. Я спустилась на мостовую и обняла невестку.

         -- Какая приятная неожиданность, Ритта! – воскликнула она. И тут же добавила: -- Уверена, Ренцо с тобой?

         -- Ренцо?

         Этот вопрос, которого я, сказать по чести, не ожидала, заставил меня смутиться. Мне пришлось признаться, что я не взяла мальчика с собой. Стефания тут же надула губы:

         -- Я так долго не видела сына! Думаю, если уж ты отправилась сюда, то могла бы при отъезде вспомнить о моих чувствах!

         -- Стефания, клянусь, -- пробормотала я извиняющися тоном, -- со мной случилось столько всего ужасного, что мне извинительно было кое-что и забыть.

         -- Забыть! Ты забыла о моем сыне!

         -- Уверяю тебя, с Ренцо все в порядке. Отец Ансельм занимается с ним, не пропуская ни дня, они учат даже греческий. Через год-другой он с легкостью поступит в Политехническую школу…

         Я говорила это, испытывая, конечно, некоторое смущение: все-таки нельзя было полностью снять с себя вину за забывчивость. Это была одна из тех неловких ситуаций, когда я не могла сильно корить себя за случившееся, но и оправдаться толком не было возможности. С другой стороны, эти препирательства у порога выглядели отвратительно, тем более, что за ними наблюдали мои служанки.

         -- Позволь мне войти. Это все-таки мой дом, и я очень устала.

         -- Приходил господин Симон, -- выпалила Стефания, уступив мне дорогу. – По его словам, власти интересуются твоим домом!

         -- Интересуются?

         Я уже вошла в дом и снимала перчатки, но последние слова Стефании заставили меня остановиться. Господин Симон, нынче -- торговец и военный поставщик, при Старом порядке был сборщиком податей в Бретани. Покойный герцог дю Шатлэ, отец моего мужа, оказал ему в то время множество благодеяний. А в годы революции, когда собственность аристократов конфисковывалась и продавалась с молотка, господин Симон отплатил услугой за услугу: выкупил отель дю Шатлэ на свое имя и, таким образом, сохранил его для Александра. Дом и сейчас официально принадлежал Симону, но он никогда не претендовал на него и помнил, что был лишь подставным лицом при выкупе. Я вообще никогда не видела этого человека, он нас не беспокоил. И если он сейчас явился, значит, возник повод для тревоги.

         -- Он сказал, к нему приходили полицейские с расспросами.

         -- И о чем спрашивали? – осведомилась я устало.

         -- Каким образом отель был выкуплен у государства и часто ли бываешь тут ты… и твой муж.

         Я застыла на миг перед огромным зеркалом, обдумывая услышанное. Потом, испустив вздох, отдала шляпу Адриенне, позволила Ноэль снять с себя плащ.

         -- Поговорим об этом позже, Стефания. И об этом, и о Ренцо – вообще обо всем. Сегодня у меня ни на что нет сил.

         -- Ты ослабела, будто ехала не в собственной карете, а в почтовом дилижансе!

         -- Ехала я в собственной карете, конечно. А еще за последний месяц я родила ребенка и пережила набег синих на поместье. Так что мои слабость и забывчивость не удивительны.

         -- Ты родила ребенка? Девочку или мальчика? – Стефания, следуя за мной по пятам, не скрывала изумления. Потом всплеснула руками: – Почти всякий раз, когда ты приезжаешь, я узнаю о прибавлении в вашем семестве. Благословил же тебя Господь!

         -- Да. На этот раз мальчиком.

         -- У тебя много детей. Поздравляю. Наверное, поэтому действительно немудрено, что ты забыла о каком-то там Ренцо. Он всего-навсего племянник! Сын брата, который не может похвастать богатством…

         Уже не слушая ее и зная, что она в любом случае будет ворчать – эту ее черту нельзя было изменить, похоже, ничем, я без церемоний оставила Стефанию и прошла к свои комнаты, попутно приказав служанкам приготовить мне ванну, постель и еду... и не пускать в спальню никого из родственников.

         Я была дома, в Париже, и это казалось мне главным. Остальное, включая визит Симона, можно было обдумать позже.

         Отдыхать мне, впрочем, долго не пришлось. Прикончив после ванны прямо в постели кусочек жареной      индейки и согревшись горячим красным вином, я на несколько часов и вправду уснула. За окном сгустились сумерки, шум Парижа затих, сменившись уютным потрескиванием дров в камине… и под эти убаюкивающие звуки я забылась, наслаждаясь чистотой белых покрывал и благодаря небо за то, что дорожные неприятности закончились. Утром мне предстояло разыскать Александра, но до утра была еще уйма времени для отдыха.

         Однако уже посреди ночи меня осторожно разбудила Адриенна. Сонная, я подняла голову с подушки, увидела, что стрелки каминных часов указывают на цифру два, и удивленно уставилась на служанку.

         -- К вам пришел большой вельможа, -- прошептала она. – Его зовут господин де Талейран.

         Я вскинулась на постели, отбросила назад волну волос.

         -- Талейран здесь?

         -- Да, -- так же шепотом подтвердила Адриенна. – Его экипаж остановился перед вашим домом еще полчаса назад. Надо сказать, мы ему далеко не сразу открыли, так что он, возможно, и сердится.

         -- Почему же вы не открыли ему? – спросила я, все еще мало что понимая.

         -- Так ведь глубокая ночь, мадам. Может, это парижские привычки? У нас в Бретани отродясь такого не бывало, чтоб визиты делались в два часа ночи.

         Пока она шептала на бретонском, как все это странно и невежливо, я смогла, наконец, осознать, что у меня за дверью, в гостиной, ожидает Морис де Талейран, министр иностранных дел Республики и вообще один из влиятельнейших людей Европы. Я знала, что он играет в карты до глубокой ночи и пропадает в салонах, и это делало его визит более объяснимым, но я понимала еще и то, что ради простого любопытства он не стал бы беспокоить меня в такой час… И вообще, откуда он знает, что я в Париже? Сон как рукой сняло. Я вскочила, жестом велела Адриенне подать мне пеньюар.

         -- Как, мадам выйдет в таком виде?

         -- Неужели вы думаете, что я буду два часа причесываться? Слава Богу, я достаточно хороша, чтоб иметь возможность показываться людям без трех фунтов краски!

         Впрочем, сказав это, я все же подошла к зеркалу, провела пуховкой по лицу и нанесла немного кармина на губы. Потом расправила кружева пеньюара на груди, встряхнула копной золотистых волос и спустилась в гостиную, где, опираясь на спинку кресла, меня ждал Шарль Морис де Талейран.

"Лилии над озером", аннотация

Одиннадцатая книга из сериала о Сюзанне -- роман "Лилии над озером", или, иначе говоря, "то самое продолжение", о котором столько все говорили, улавливая в предыдущей книге некую недосказанность, выйдет в свет в начале 2014 года (предположительно в январе). Книга написана и готовится к печати. Ниже предлагается аннотация к этому тому.

«Лилии над озером»

 

1800 год. Начало нового века Франция встречает с новым правительством: отныне у руля власти – Наполеон Бонапарт, хотя мало кто уверен, что это всерьез и надолго. Для усмирения третьей шуанской войны, разгоревшейся в Бретани, первый консул посылает на запад страны знаменитого генерала Гийома Брюна. Этот человек много лет назад был влюблен в Сюзанну де Ла Тремуйль. Что принесет он в Белые Липы – предложение мира или месть за растоптанную в прошлом любовь?

Сюзанне и Александру предстоит пережить много событий, которые укрепят их брак и усилят чувства: войну, арест, драматическое – на грани жизни и смерти – появление на свет их второго сына. Сюзанна не мыслит своей жизни без мужа – непримиримого роялиста. Однако Бонапарт протягивает всем аристократам руку дружбы, Париж манит балами, а министр Талейран рисует перспективы блестящей жизни при новом дворе… Устоит ли героиня перед соблазнами Консулата? Ведь Сюзанна всего лишь женщина, красивая и эмоциональная, а английский берег, к которому судьба неотвратимо несет их с Александром семейный корабль, окутан туманом неизвестности. 

Памяти Марии Антуанетты

16 октября 1793 года, ровно 220 лет назад, парижская чернь обезглавила в Париже на площади Согласия (тогда она называлась площадью Революции) французскую королеву, 38-летнюю Марию Антуанетту. Казнь была совершена после страшного и унизительного суда, выглядевшего как надругательство над юстицией, и стала самым позорным актом в истории Французской революции и -- в некотором роде -- в истории вообще. Насилие это не принесло французам ни долгожданного благоденствия, ни царства законности. Допустив казнь королевы, они заплатили за этот грех целым годом террора -- времени, когда, по выражению современника, "головы летели, как куски шифера". В течение нескольких месяцев 1793-1794 годов в Париже было казнено столько невинных человек, что приходилось открывать новые кладбища. К каждому в дверь ночью мог постучать представитель Комитета общественного спасения и увести в тюрьму (очень напоминает сталинские "воронки"). Тюрьма в то время означала одно -- смерть. 

Тем, кто интересуется судьбой Марии Антуанетты, рекомендую статью вотздесь

Что удивительно, страшная судьба королевы не затмила в восприятии потомков того, что она была, в сущности, одной из самых светлых правительниц в истории Франции -- воистину королева любви и красоты. Она любила роскошь, но была неравнодушна и к простым радостям жизни: недаром наряду с версальскими балами и увеселениями она охотно занималась устройством молочных ферм, разведением уток и имитацией сельской жизни. Версаль был временами велик и тяжеловесен для нее, поэтому рядом с главным замком был создан Малый Трианон -- прелестный миниатюрный дворец, а вблизи него -- своеобразный нормандский хуторок, где можно было почувствовать себя не королевой, а обычной женщиной. Подобную ему молочную ферму мне доводилось видеть и в Рамбуйе, еще одном королевском дворце, который Мария Антуанетта хотела сделать человечнее, проще.

Справедливо или нет, но она осталась в памяти народов как легкая, сладкая женщина. Вот и сейчас -- накануне ее трагической гибели в Лондоне было создано в ее честь платье... из пирожных. 950 макарун и 450 роз из сахарной пасты -- вот какую эмоциональную ассоциацию оставила нам женщина, которая похоронила двух детей и трагически безвинно погибла задолго до наступления старости.

Царство Ей небесное. Не дай Бог никому такой судьбы и таких испытаний.

"Изящная и распутная Франция". Кое-что из архивов

На днях разбирала старые газеты, и нашла две публикации почти 20-летней давности. Первая из них -- небольшое и немного путанное интервью, которое я дала корреспонденту "Нового книжного обозрения" в далеком 1995 году. Вторая -- интересная, с элементами мистификации, рецензия (кажется, одна из наиболее оригинальных) на мою "Фею Семи Лесов". Она написана с тонким знанием эпохи и принадлежит перу главного редактора "Книжной палаты" Вячеслава Трофимовича Кабанова, который когда-то поверил в "Сюзанну" и дал ей путевку в жизнь.

Сериалу скоро исполнится 20 лет... и я рада, что его читают и сейчас, читают уже те, кого можно считать новым поколением любителей женского романа.

При желании с публикациями можно ознакомиться вот здесь

В гостях у Талейрана. Замок Валансе.

В гостях у Талейрана. Замок Валансе.

 

На днях я побывала там, где побывает в одной из последующих книг сериала и моя героиня Сюзанна. В замке Валансе, что во французской провинции Берри, она проведет драматическое лето 1805 года. Здесь она уступит, наконец, неоднократным увещеваниям князя Талейрана и согласится стать женой Рене Клавьера, на то время – главного банкира Империи, финансового волшебника, способного в короткие сроки вооружить и обеспечить всем необходимым громадную наполеоновскую армию.

Но о Клавьере в другой раз. Он – персонаж неоднозначный, в отличие от Мориса Шарля де Талейран-Перигора, князя Беневентского. Сколько бы историки ни навешивали на него ярлыков и ни пытались сделать из него фигуру с большим количеством минусов, нежели плюсов, для меня он всегда будет величайшим деятелем французского прошлого. Говорят, что он вызывает одновременно и восхищение, и презрение. Первое – своим умом, второе – своими изменами многочисленным режимам и покровителям… На это можно ответить словами самого Мориса: «Вовремя предать – означает предвидеть», и акцентировать на том, что, изменяя всевозможным королям и императорам, он тем не менее никогда не изменял Франции и всегда отстаивал ее интересы.

Франция была для него лучшей страной на земле, он гордился ее языком, культурой, бытом и, конечно, кухней. Огонь в огромных очагах кухонь замка Валансе, разумеется, давно погас, и покрылись столетней пылью бутылки в старинных винных погребах. Но, прогуливаясь по пустынным хозяйственным помещениям цокольного этажа, можно представить, какая бурная жизнь отражалась когда-то в начищенных до блеска боках громадных медных котлов. Здесь бегали толпы поварят, и знаменитый Антуан Карем, «повар королей и король поваров» (его талант открыл для широкой публики именно Талейран) колдовал над своим знаменитым ванильным суфле. Стол князя Беневентского считался лучшим в Европе. В Валансе приезжали короли и министры, чтобы насладиться великолепными банкетами, на которых подавались 8 видов супов и 20 видов десертов. Хозяин дома сам нарезал мясо и вникал во все мелочи приемов. По его приказу в парке в зимний период заготавливался лед. В летнее время (князь бывал в Валансе обычно в июле-августе) этим льдом наполнялись жардиньерки в большой столовой, чтобы охладить воздух, -- так выглядел прообраз современного кондиционера.

Главной заслугой Талейрана я считаю его деятельность во время Венского конгресса. Франция после изгнания Наполеона на Эльбу была раздавлена многомиллионными контрибуциями и рисковала даже быть расчлененной между державами-победительницами., Талейран прибыл в Вену на переговоры о судьбе родины, не имея в руках никаких реальных рычагов влияния на ситуацию. За него говорили только его ум, опыт, громкое имя, обходительность. А еще – гастрономия. Из Валансе в Вену несколько месяцев везли лучшие сыры, вина и колбасы. Прибавив к своему интеллекту еще и вкусовые наслаждения, князь сумел выторговать для Франции самые блестящие условия мира, на какие она только могла рассчитывать, и сохранил страну в ее естественных, как он говорил, границах (Рейн на востоке, Атлантика на западе, Средиземное море и Пиренеи на юге). Тогда же были, по сути, заложены основы современной единой Европы.

Перед этим достижением, я думаю, меркнут мелкие промахи и грехи князя, вроде его любви к деньгам и взяткам. Можно ли представить Талейрана бедным? Риторический вопрос… Размах его личности, конечно, не укладывается в прокрустово ложе нынешних представлений о том, каким должен быть политик.

Но он и не стремился, разумеется, нравиться нынешним поколениям. Он вообще был весь из прежней, королевской еще Франции, и этим удивительно напоминает мне мою героиню. Его слова: «Кто не жил при Старом режиме, не знает сладости жизни» -- можно полностью отнести и к Сюзанне де ла Тремуйль. Оба они достигли успеха в новом обществе (Сюзанна будет при дворе Наполеона), но сердце и душа их навсегда остались в старом, беззаботном и легкомысленном Версале. Во Франции, которой уже нет.

Замок Валансе нынче принадлежит государству. Как правило, дворцы, имеющие частных владельцев, выглядят ухоженнее и наряднее, чем государственные. Валансе в этом смысле не повезло. По сравнению со многими замками Луары он кажется тусклым: не слишком зелены газоны, запущен парк. Мне кажется, если князь  смотрит на свое имение (откуда-то из чистилища), ему это не очень-то по вкусу. Он очень заботился о своей семье, приумножал богатства рода, и то, что Валансе отошло к государству, возможно, ему не понравилось бы. Впрочем, кто знает? Вряд ли можно сказать что-либо определенное о человеке, который всю жизнь желал, чтобы последующие поколения гадали, «кто он был, о чем думал и к чему стремился».

И в довершение о Сюзанне. Талейран будет ее добрым другом в течение многих лет (их любовь-дружба стартовала еще в книге «Сюзанна и Александр»). Он будет выступать за новое замужество своей подруги и отвращать ее от герцога дю Шатлэ. Брак с Клавьером, конечно, будет со стороны героини вынужденным, причем вынудят ее к этому довольно жесткие обстоятельства.

Однако это не значит, конечно, что в этом союзе совсем не будет чувств…

Ссылка на сайт замкаhttp://www.chateau-valencay.fr

Маленький отрывок из "Лилий"

11

 

 

         Я нашла, наконец, время, чтобы просмотреть домовые книги и разобраться с хозяйством, и выяснила весьма неприятные вещи: урожай во всех отношениях был плох; скверная погода, дожди и град свели его почти на нет. Мы могли подсчитывать только убытки, о прибыли речь не шла. Оставалось надеяться, что, возможно, из-за войны с Белых Лип не взыщут налоги. А вообще неустойчивость наших доходов меня беспокоила. Мы много потеряли в этот год и было неизвестно, получим ли что-либо в следующем. Главная беда состояла в том, что хозяйством, по сути, некому было заниматься: характеры Александра и Поля Алэна как нельзя меньше соответствовали образам помещиков-землевладельцев, а я… для меня такая махина, как Белые Липы, была слишком неподъемна. Управляющий, понимая, что в семье герцогов дю Шатлэ нет никакого постоянства и генеральной линии, работал, как все нанятые управляющие, то есть спустя рукава, и, вероятнее всего, воровал.

         -- Минус тридцать тысяч ливров, -- произнесла я вслух цифру убытков, по старинке именуя франки ливрами. И подумала: «Слава Богу, для восстановления Сент-Элуа появился отдельный источник притока денег – английское поместье, ибо из доходов Белых Лип я вряд ли могла бы в этом году что-то выделить».

         Хозяева мы были, конечно, не ахти какие. В нынешнее время, когда тон задавали активные и ловкие буржуа, это было особенно заметно. Я по мере сил пыталась, конечно, что-то наладить – например, в прошлом году, еще до нашего с Александром раздора, закупала новые культуры, пыталась развести новую породу коров, но… это выглядело как первые шаги ребенка  на фоне победной поступи, скажем, того же Рене Клавьера, о котором все газеты писали, что он наделен даром извлекать деньги из воздуха.

Сообщалось, в частности, что в этом году он стал собственником полудюжины самых замечательных французских замков, настоящих жемчужин истории и архитектуры, – Вилландри, Азэ-ле-Ридо, Марли, Лувесьенна и прочих. Он скупал лучшее из так называемых национальных имуществ – тех имуществ, которые были в свое время отобраны у эмигрантов, и поскольку мог легко совершать самые крупные сделки, можно было предполагать, что наличности у него вдоволь.

Иногда, наживаясь на тяжелом положении «бывших», он не отказывал себе в любезных жестах: скажем, приобретя роскошный отель Монтессон, парижскую резиденцию казненного герцога Орлеанского, сей банкир галантно подарил его вдове взамен квартиру, чтоб почтенная пожилая герцогиня не осталась уж совсем без крыши над головой.

         Старый конек – торговля колониальными продуктами – по-прежнему приносила ему баснословные прибыли: за год на этом Клавьер зарабатывал, по подсчетам газетчиков, до 500 тысяч франков. Богатства его на этом поприще были таковы, что он привлек к руководству делом всех своих родственников, открыл торговый дом в Филадельфии и Новом Орлеане…Помимо колониальной торговли, он давно и прочно оседлал нового конька – военные поставки. В руках банкира оказалось право быть главным поставщиком французского и испанского флотов, главным снабженцем Итальянской армии. Вкупе этот грандиозный контракт с Директорией тянул на 64 миллиона.

Понятно, что такие успехи были бы невозможны без связей с правительственными взяточниками.  О нерушимой дружбе Клавьера с Баррасом, задающим тон в Директории, давно было известно: они, по слухам, делили не только прибыль, но и любовниц, к примеру, восхитительную Терезу Тальен, одну из самых знаменитых щеголих нынешней продажной эпохи.

Но благосклонности одного Барраса, по-видимому, Клавьеру было уже мало. Он заглядывал в будущее и обзаводился разнообразными полезными связями: неограниченно ссужал деньгами Жозефину Бонапарт, кредитовал генерала Бернадотта, в котором многие усматривали руководителя будущего возможного переворота, строил доверительные отношения с министром юстиции Камбасересом и главой казначейства Тюрпеном.

В парижском свете рассказывали анекдот о том, как Рене Клавьер явился со взяткой в 100 тысяч франков к чиновнику военного министерства Роберу Линде. «Что вы себе позволяете, гражданин? – возмутился последний. – Немедля удалитесь, или вас с вашими подношениями выкинут в окно!» Однако банкир давно забыл то время, когда его могло смутить внешнее проявление чиновничьей неподкупности. «Что такое? – приподнял он бровь. – Я обычно приношу столько же гражданину Баррасу и гражданке Бонапарт. Они, не в пример вам, всегда были довольны. И потом, подумайте: удобно ли выбрасывать в окно человека, который пришел с добрыми намерениями и дарит вам сто тысяч франков?» Тон его был так многозначителен, а называемые имена – столь громки, что гражданин Линде решил не продолжать патриотический спектакль.

Немыслимо: Клавьер подружился даже с Талейраном, с которым прежде был в ссоре. По крайней мере, когда у министра иностранных дел весной 1799 года возникла нужда в презентабельном особняке, банкир весьма любезно и со скидкой уступил ему аренду великолепного дома на улице Тэтбу, который раньше снимал сам. Услуги, оказываемые им влиятельным людям, были столь многочисленны, что, казалось, он не только стремится посредством этого иметь доступ к государственным заказам, но и страхуется на случай возможного преследования в будущем.

Надо сказать, я внимательно следила за всем, что писали о Клавьере, и рост его могущества, несравнимый с прежними временами, немного меня тревожил. Поглядывая в окно гостиной, я видела золотистые головки Изабеллы и Вероники, которые, щебеча, собирали опавшие листья в парке, и думала: они-то носят фамилию дю Шатлэ, но что будет, если этот богач, хищный и властный, узнает о своем отцовстве? «Не нужно, чтобы господин Клавьер видел этих детей, -- прозвучали у меня в ушах слова Талейрана. – Иначе он причинит вам уйму неприятностей». Всегда, читая о банкире, оставившем столь испепеляющий след в моей жизни, я ожидала встретить сообщение о том, что он женился  или собирается это сделать. Но такие вести не поступали. Клавьер обладал громадными богатствами, но не имел признанных наследников, таким образом, значение Изабеллы и Вероники возрастало с каждым годом.

«Хорошо, что мы в Бретани, -- подумалось мне. – Хорошо, что ему нас здесь не достать! Да, именно здесь мы в безопасности от любых его происков». Кроме того, к счастью, я, по-видимому, давно не входила в сферу его романтических заинтересованностей, если таковые вообще имелись, и могла не волноваться об его поползновениях на мой счет.

         Но, конечно, на фоне его успехов наша неспособность справиться со своими немалыми земельными наделами выглядела грустно. Была и еще одна неприятность: пришло из Ренна строгое письмо, в котором нас уведомляли о намерении Директории «одолжить» -- разумеется, насильственно – у всех богатых людей сто миллионов на нужды армии. Было ясно, что в государственной казне свистел ветер. Причиной этого ветра было неуемное воровство самих директоров, и об этом роптала вся страна. Однако я понимала, что от риторики дело не изменится, и нам, поскольку мы подпадали под понятие «богатых», надо готовиться расстаться с суммой, величина которой мне совсем не нравилась. Эти «займы» совершались не впервые, но воспринимать такой грабеж как нечто обыденное еще было трудно.

         

Перерыв в работе с 22 августа по 5 октября и отрывок из "Лилий"

Дорогие друзья, я уезжаю в отпуск, во французскую глубинку, и временно (с 22 августа по 5 октября) не смогу ни выполнять заказы, ни своевременно отвечать на письма. Желаю вам приятного досуга и много новых интересных книг, благодарю за поддержку, читательские оценки и советы, куда и как мне двигаться в моем творчестве, эти советы бывают очень ценны.

Я надеюсь, что в тиши провинции продвинется, наконец, отшлифовка "Лилий над озером". Одиннадцатую книгу из цикла о Сюзанне я обещала обнародовать к началу 2014 года. Бог даст, так и будет, и я смогу порадовать поклонников героини долгожданным продолжением.

20 августа я оставлю на сайте еще один отрывок "Лилий над озером" (в нем будет упоминаться банкир Клавьер, безусловный читательский фаворит, за "плохое" отношение к которому автора иногда критикуют:))) Чуть-чуть приподнимая занавес над сюжетом, сообщу, что в самом романе (не в отрывке) господину Клавьеру придется пережить арест и... новую встречу с героиней в роскошных декорациях особняка Талейрана в Нейи. Однако женой Клавьера Сюзанна станет не в этом романе.

Двухтомник об Адель Эрио издан

Книги "Вкус невинности" и "Звезда Парижа", объединенные одной сюжетной линией и посвященные судьбе известной французской дамы полусвета XIX века, вышли в свет. Их можно заказать на сайте автора.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script