English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Двухтомник об Адель Эрио издан

Книги "Вкус невинности" и "Звезда Парижа", объединенные одной сюжетной линией и посвященные судьбе известной французской дамы полусвета XIX века, вышли в свет. Их можно заказать на сайте автора.

"Вкус невинности" на амазоне

Роман "Вкус невинности" (бумажный вариант, русский язык) доступен на сайте amazon.com. Найти его можно по ссылке:

http://www.amazon.com/Vkus-nevinnosti-Volume-Russian-Edition/dp/149056179X/ref=sr_1_2?ie=UTF8&qid=1374843393&sr=8-2&keywords=Roksane+Gedeon

Отрывок из романа "Вкус невинности"

Новое издание романа "Вкус невинности" появится в августе, а ниже предлагается отрывок из первой главы.


...Всю дорогу, пока извозчик вез ее на улицу Риволи, Адель не могла поверить, что

все, что случилось, — правда.

 

Ей приходилось признаться, что она совсем не знала Эдуарда де Монтрея. Когда он сегодня предложил ей поехать к нему домой, она восприняла это как знак доверия и любви с его стороны, и поэтому решила, что именно в такой день и следует все сказать. Ведь она достаточно медлила: первые подозрения

появились у нее уже давно. Она никому ничего не говорила, она ждала,

убеждаясь понемногу, что ее догадки правильны. Потом уже не осталось сомнений, и, убедившись, она испытала какой-то детский

восторг. Надо же, она стала взрослой! У нее будет ребенок, так же, как у любой

дамы, — сын или дочь! Жажда материнства в ней еще не проснулась, в ней говорило тщеславие да еще желание порадовать Эдуарда. Она ведь заметила, как охватывает его порой мрачная меланхолия, и тогда он даже не улыбается, молча слушает ее речи, видимо, относясь к ним как к речам ребенка. Он часто бывал задумчив. Можно ли удивляться, что ей хотелось сделать его

счастливее? К тому же, ребенок — это была частица его, навсегда оставшаяся в ней, маленькая, теплая, любимая. Еще даже не признаваясь ему в беременности, она уже знала, как назовет свое дитя: Дезире — желанная или желанный.

 

А теперь Эдуард говорил, что это лишь досадная случайность. Теперь она со стыдом и отвращением узнала, что он делал все, лишь бы ребенка не было. Может быть, считал ее недостойной? Щеки у Адель запылали. Нет, она не заслужила такого. Она давала ему все, что могла, и от всего отказалась... И она была рада этому ребенку, да, рада, что бы он ни сказал!

 

Ресницы Адель снова стали тяжелы от набежавших слез. Она вспомнила, как сухо и жестко он говорил, как был озабочен. Он даже не остановил ее, когда она убежала. Ей пришлось сказать себе — с усилием подавляя слезы: «Да, он не любит меня. Или любит не так сильно, как я его. Ах ты Господи, почему он не сказал ей этого раньше?»

 

Впрочем, что бы это изменило? В любом случае она поступила бы точно так же.

 

Адель не мечтала уже о том, чтобы стать графиней де Монтрей или заставить

Эдуарда иначе относиться к ребенку. Она страдала более всего от того, что ей

открылась какая-то новая, неведомая прежде черта характера графа де Монтрея:

он оказался не таким, как она воображала. Он мог причинить боль, мог быть жестоким. И, что всего ужаснее, она любила его, даже мучаясь, даже узнав его получше. Она не могла без него. И больше всего ее тяготила ссора, случившаяся между ними. Адель впервые не понимала Эдуарда. Она будто столкнулась с чужим ей доселе, странным взрослым миром, которого прежде, живя в розовом мире детства, не знала.

 

Фиакр раскачивался, из всех щелей дуло. Слышен был стук колес и цоканье лошадиных копыт по мокрой мостовой. Все еще шел дождь. Капли разбивались об окошко и мутными струйками стекали вниз, а поскольку глаза Адель тоже были

полны слез, то улиц, которые они проезжали, она почти не различала: все казалось ей расплывчатым, туманным. Шмыгнув носом, она стала искать платок, заметила, что потеряла перчатку и внезапно подумала: должно быть, завтра Эдуард приедет к ней. Ну конечно же. Они должны помириться. Это ясно, как Божий день. И все-таки, почему Эдуард не догнал ее? Она так надеялась на это! Черт возьми, неужели она даже этого не стоит?

— Приехали, мадемуазель! — сообщил извозчик.

Насилу распахнув дверцу, Адель выпрыгнула на мостовую, да так неловко, что

лошади встречного экипажа забрызгали ее грязью. Дождь сейчас был мелкий, почти неощутимый. Вслепую Адель отсчитала извозчику деньги и медленно пошла вдоль улицы Риволи, направляясь к дому.

 

Ее окликнули. Она не сразу оглянулась, уяснив, что голос, хотя и мужской, не принадлежал графу де Монтрею. Экипаж, лошади которого забрызгали ее,

стоял. Его пассажир приближался к ней со странной улыбкой:

— Вы уж простите меня, прелестнейшая мадемуазель Эрио. Это все проделки моего кучера, ужасного канальи. И, тем не менее, я счастлив и благодарен даже этой неприятной случайности, потому, что встретил вас.

 

Она вдруг ощутила страх. Вообще-то в щеголе, который обращался к ней столь фамильярно, не было ничего страшного: красивый белокурый молодой человек, очень высокий и широкоплечий, с серыми глазами, холодными и оценивающими. Одет он был в легкий сюртук темно-зеленого тонкого сукна с бронзовой искрой, из-под которого виднелся элегантный серый жилет,нанковые панталоны, изящные сапоги. У него был перстень с печаткой на пальце и ослепительная трость. Адель даже смутно вспоминала, что она уже видела этого молодого

господина. И все же ее на миг охватил страх — даже не страх, а предчувствие

беды, которую принесет в ее жизнь этот человек.

— Я как раз ехал к вам. Но, признаться, совсем не думал, что вы такая молоденькая. На вид — сущий ребенок. Это вам очень идет.

— С кем имею честь? — насилу выговорила Адель, считая появление незнакомца

высшим наказанием. Она была и так измучена, а тут еще этот человек со столь дерзким взглядом!

— Ба! Я же Анатоль Демидов, душенька. Помните меня?

Она была вынуждена признать, что помнит.

— Вы очень изменились, господин Демидов.

— Вы тоже. Вы настоящее чудо. Но, полагаю, нам не стоит разговаривать на

улице. Не желаете ли занять место в моем экипаже?

Он протянул ей руку и, наклонившись, заметил страдание и слезы в ее глазах.

Усмешка тронула его губы:

— Что я вижу? Граф де Монтрей уже стал обижать вас?

— С чего вы взяли? — вызывающе спросила она, вся вспыхивая.

— Догадался. И теперь вижу, что догадка была верна.

Он почти насильно взял ее за руку:

— Послушайте, моя прелестная Адель, если уж вам так тяжело его общество —

так тягостно, что вы даже проливаете слезы, почему бы вам не принять мое предложение? Я ради этого и ехал к вам. Весь Париж только и говорит о том, что за изумительная дочь у мадам Эрио. Я предлагаю вам свое покровительство, дорогая.

После короткой паузы он вкрадчиво добавил:

— Полное покровительство.

Кошмарное подозрение уже зародилось в голове Адель. Она резко отстранилась, высвободила свою руку и пробормотала, еще не в силах верить в свою догадку:

— Мне кажется, сударь, что ваше покровительство граничит с оскорблением.

Анатоль на миг замер, явно недоумевая, — таким странным показался ему ее ответ. Она выглядела такой несчастной, такой искренне огорченной, что на секунду он даже засомневался и подумал: а не ошибся ли он? Впрочем, он тут же рассмеялся собственным мыслям. Что за чушь! Следует верить в очевидное.

Анатоль с усмешкой произнес:

— Не может быть, чтобы вы сомневались в моей состоятельности. Моя сумма

вас не оскорбит. То, за что вашей матери заплатил Эдуард де Монтрей двадцать тысяч франков, я готов купить за тридцать тысяч — причем заплачу вам, именно вам, Адель. Вам пора становиться на ноги.

Адель смотрела на него, словно не понимая ни слова. Его охватило легкое раздражение — не по-китайски же он говорил, в конце концов! Он спросил, уже почти сердито:

— Может, я не прав? Назовите тогда вашу цену. Только имейте в виду, душенька:

в Париже полно красоток, а обладать вами еще не настолько престижно, чтобы вы

могли сильно торговаться.

Она ударила его по щеке.

Ударила неловко, наугад, так, что удар пришелся скорее по уху. Ошеломленный таким поворотом дела более, чем оскорбленный, Анатоль не нашелся, что сказать. Больше всего его поразило лицо Адель — с

него будто разом сошли краски. На миг она даже зашаталась, и Анатоль полагал,

что она рухнет на мостовую.

Адель устояла. На какое-то время у нее действительно все помутилось в голове, и дома улицы Риволи поплыли перед глазами. Потом так сильно заболело сердце, что она не могла вдохнуть воздух. Вовсе не овладев собой, но сохранив, по крайней мере, способность двигаться, она медленно прошла мимо Анатоля и пошла дальше вдоль улицы, с каждой секундой ускоряя шаг.

 

                                            

 

Гортензия Эрио сидела в кресле возле письменного стола, просматривая счета.Пятьсот франков — цветочнице, двести франков — портнихе за малиновое платье, сто франков сорок су — за каминные часы. Вместе с остальными, более мелкими долгами, набиралась целая тысяча. Если заплатить по этим счетам, придется отказаться от дачи в Аржантей, куда они с Адель ездили

каждое лето на две недели.

Поразмыслив немного, она выбрала нечто среднее. Цветочница, на взгляд госпожи Эрио, могла подождать, портниха, хорошо относившаяся к Гортензии, — тоже. Оставалось заплатить лишь за часы. Вздохнув, женщина взялась за перо, намереваясь переписать векселя; в этот миг в дверь постучали, и вошла Элеонора, служанка Гортензии.

— Мадам, я хотела напомнить вам об Адель. Уже скоро полночь, а ее все нет.

— Она до сих пор не вернулась?

— Нет. Такого никогда не случалось.

Гортензия на миг задумалась, отложив перо в сторону. Элеонора была права: Адель всегда приходила домой не позже восьми. Опоздание было редкостью. Не то чтобы госпожа Эрио следила за дочерью, просто она

привыкла, что около одиннадцати Адель заходит к ней и желает спокойной ночи.

— Вы не думаете, мадам, что следует послать за ней?

— Послать? Но куда? Я ведь даже понятия не имею...

Элеонора, властная, решительная беррийка,служившая у Гортензии уже пять лет и посвященная во все тайны, прервала госпожу:

— Она может быть только с господином де Монтреем, вы это знаете.

— Но, дорогая, есть тысячи мест, куда господин де Монтрей мог повести ее!

Гортензия снова взглянула на часы. Через двадцать минут должен был явиться Жак Морэн. Подумав об этом, она ощутила досаду. Их связь шла к концу, они оба уже надоели друг другу, и отсутствие дочери показалось Гортензии удобным предлогом для того, чтобы не принимать любовника.

— Мне кажется, Элеонора, пока нет причин особо волноваться.

— Так что же, мадам, будем ждать до утра? Даже не пошлем справиться в дом        господина де Монтрея?

— Ты с ума сошла? Что мы можем спросить? Он никогда не привел бы мою дочь в свой дом, он для этого слишком большой мерзавец. Успокойся. Она вернется.

— Не следует отпускать такую неопытную девушку, как Адель, на целую ночь.

— Что же делать, если это судьба? С судьбой надо мириться. Ступай, и позови сюда Филомену.

— Как вам будет угодно, мадам.

Гортензия, оставшись одна, мысленно привела себе все разумные причины, по которым Адель еще не вернулась, и достаточно спокойно переписала векселя. Когда явился Морэн, она с умением истинной актрисы разыграла беспокойство и попросила любовника удалиться. Он был не прочь уйти, но напоследок попросил денег; Гортензия отказала. Попрепиравшись немного, они расстались — Гортензия была уверена, что навсегда, и, чувствуя облегчение от такого поворота дела, занялась своим туалетом. Филомена, горничная-флорентийка, помогла ей раздеться. Гортензия вначале легла, потом, вспомнив об Адель, встала и села в кресло у окна, решив все же не спать до тех пор, пока эта странная девчонка не вернется.

Тихо тикали на камине часы. Стрелки двигались очень медленно. Сад за распахнутым окном, несмотря на ночь, дышал августовской жарой; ветра не было, ни одна ветка не шевелилась. В бессилии подперев голову рукой, Гортензия задремала у зажженного ночника.

Элеонора, любившая Адель, вовсе не ложилась спать. Она допоздна хлопотала по дому, потом села у окна в гостиной и стала ждать. Она слышала, как быстро ушел Морэн, и была рада, что хозяйка выгнала, наконец, этого «вздорного мальчишку».

Ночь оказалась беспокойной, но утро, в конце концов, наступило. Было шесть часов, а Адель так и не вернулась. Элеонора поправила чепец, потерла щеки руками, пытаясь придать бледному лицу румянец, и быстро поднялась к Гортензии:

— Мадам, ваша дочь так и не появилась, вы слышите?

Госпожа Эрио проснулась, почувствовав, что ее кто-то трясет. Сон ее не был глубоким, и она сразу поняла, о ком идет речь.

-- Не появилась? Но, Боже мой, где же она может быть?

— И я о том же думаю. Все рестораны в такой час закрыты.

Посоветовавшись, обе женщины решили подождать еще: быть может, Адель провела ночь в какой-то квартире графа де Монтрея. Гортензия привела себя в порядок, чтобы быть готовой, в случае надобности, тотчас выйти из дому. Потом в прихожей стали раздаваться звонки; Элеонора выбегала на лестницу, но это оказывался либо почтальон, либо молочник. Мало-помалу все обычные разносчики посетили дом на улице Риволи. Адель не возвращалась.

Гортензия почувствовала, что начинает всерьез тревожиться. Это было ни на что не похоже. Сердце ее сжалось, когда она подумала о возможности несчастного случая. Волнение усиливалось с каждой минутой, превратившись, наконец, в настоящий страх. Что произошло? Не попала ли она под колеса экипажа? Не напал ли на них какой-нибудь беглый каторжник, вроде того

ужасного убийцы Ласенера, которого схватили на прошлой неделе? И не сделал

ли ей чего-то дурного сам граф де Монтрей?

Гортензия заломила руки и, заметив, что уже десять часов, поднялась, на что-то решившись.

— Может, известить полицию, мадам? — спросила Элеонора.

— Нет. Пока не надо. Пошлите слуг ко всем подругам Адель — может быть, она у них.

— Но у мадемуазель почти не было подруг,   — резонно возразила беррийка, — особенно таких, у кого Адель могла бы задержаться. И потом, что собираетесь делать вы сами?

— Я отправлюсь к графу де Монтрею.

Это, конечно, нарушение того проклятого договора с этим его старым дядюшкой, но другого выхода нет. Господин де Монтрей, пожалуй, единственный, с кем Адель постоянно встречалась.

 

 

Эдуарда разбудил камердинер. После бурно проведенной ночи и сновательного кутежа, граф де Монтрей и не думал о том, чтобы просыпаться рано, особенно теперь, когда матери не было и не нужно было

спускаться к завтраку. Сон его был тяжелый, неглубокий; неприятности прошедшего дня проникли даже в подсознаниеЭдуарда и не давали забыться полностью. Граф был измучен, недоволен и зол. Камердинера,который принес ему весть о посетительнице, он встретил с раздражением:

— Я приказывал оставить меня в покое. Вы что же, игнорируете мои приказания? Предупреждаю, вы в два счета будете уволены, если решитесь повторить такой фокус!

— Но, ваша светлость, эта дама в слезах! Она непременно хочет говорить с вами!

Услышав о слезах, Эдуард рывком сел на постели. У него мелькнула безумная мысль о том, что это, возможно, Адель, и, сам себе удивляясь, он ощутил, как теплая волна радости плывет по телу.

— Дама? Что за дама? Она назвалась?

— Это графиня д’Эрио, ваша светлость, мать какой-то Адель!

Радость исчезла. Раз пришла Гортензия, значит, случилось что-то нехорошее. Эдуард поспешно оделся и, без сюртука, в одном жилете и рубашке, спустился в гостиную.

Это была действительно Гортензия — дама под вуалью, скрывающая

лицо. Видимо, крайне раздраженная ожиданием, она ринулась ему навстречу, и,

без приветствий, без любезностей, с какой-то даже угрозой, прорывающейся в

голосе, рассказала о том, что Адель не возвращалась домой с тех пор, как ушла

вчера в полдень.

— Я пришла узнать: она у вас или нет? Быть может, вы что-либо знаете о ней? Если так, вы должны были известить меня, сударь!

Эдуард произнес, пораженный этой неприятной новостью куда больше, чем дерзким тоном ненастоящей графини:

— Мы расстались вчера в три часа дня, сударыня, и больше я Адель не видел.

— Как же вы расстались? Где? Вы проводили ее, по крайней мере?

— Нет.

— Ах вот как! Этого следовало ожидать. Девушка, доверяющая вам, любящая вас всем сердцем, не заслуживает даже того, чтобы ее провожали! Что же это, по-вашему, — благородство?

Эдуард поморщился:

— У нас вышла размолвка. Адель пожелала уйти одна.

            — Вы оскорбили ее? Вероятно, сказали ей правду? Боже мой! Я знала, что так будет. Знала, что не следует ее доверять вам! — Гортензия чувствовала сейчас такое презрение к этому высокомерному богатому денди, что готова была плюнуть ему под ноги. — Да вы же мизинца ее не заслуживаете — она была такая чистая, такая добрая, совсем не то, что вы! Ей нужен был человек с добрым сердцем, а вы, видно, полагали, что если у вас деньги, то вам вовсе

не нужно думать об ее чувствах... Ах ты Господи, я даже представить не могу, что с ней случилось!

Эдуард зло произнес, чувствуя, как досада и беспокойство подкатывают к горлу:

— Вам не особенно к лицу эти слова. Вы женщина до конца испорченная, вы сами продали свою дочь, так что не следует искать какие-то грехи в других. Я лишь купил то, что мне предложили.

Гортензия смотрела на него, но плохо понимала смысл слов. Ей сейчас не до того было. Она думала об Адель, почти уверенная уже, что с ней случилось что-то ужасное, и теперь ненавидела весь мир за то, что ненавидела и себя тоже за свой поступок и свою ложь, но больше всего ненавидела Эдуарда — этого хлыща, бесстыдного развратника, который один виноват во всем! Рыдания сдавили ей горло: она насилу прошептала, пребывая в настоящей истерике:

— Ах, моя девочка!... Моя бедная девочка!

Эдуард, превозмогая неприязнь к этой женщине, взял ее за руку:

— Пока что нет причин убиваться. Я попытаюсь отыскать ее. У нас была ссора, это правда, но не столь значительная, чтобы Адель захотела что-то сделать. — Он говорил это, но и сам не знал, так это или не

так. Желая убедить себя, Эдуард добавил: — Она обладает здравым рассудком. Вы искали ее уже?

— Нет! Она ведь никого не знала, кроме вас!

— Мне известно одно место, где она может быть. Это квартира на улице Эльдер. Я поеду туда тотчас же.

— Вы полагаете, она может там быть? — Гортензия едва могла говорить, ломая пальцы.

— Не уверен. Если ее там не окажется, придется известить полицию.

— А я? Что делать мне?

Эдуард холодно проводил госпожу Эрио к выходу:  

— Оставайтесь дома. Я сообщу вам, если что-то узнаю.

Гортензия уехала. Минуту граф де Монтрей оставался в замешательстве. Временами и его охватывал страх: он лучше, чем кто-либо, чем даже мать, знал, как Адель была влюблена. Что, если вчера он обидел ее сильнее, чем сам думал? Она беременна, а в таком положении женщины становятся непредсказуемыми. Он не мог предвидеть той злосчастной встречи с Анатолем Демидовым, и искал причину в себе самом. Холод заползал в его сердце. Он чувствовал, что мир снова станет пуст — даже не пуст, а просто ужасен для него, если вдруг выяснится, что Адель что-то сделала с собой из-за него, из-за Эдуарда. Все

превратится в отталкивающую, ледяную пустыню, не будет никого, кто любил бы

его и кого любил бы он. До встречи с Адель он понятия не имел, куда себя деть;

теперь же само существование, такое нелепое и безрадостное, покажется абсолютно ненужным.

На улице Эльдер ее не оказалось — Эдуард предвидел это, еще когда ехал

туда. Подумав немного, он решился все же отправиться в полицию, хотя вообще-то полицейских не выносил с давних пор: они напоминали ему о тюрьме, где он

провел почти месяц.

На Иерусалимской улице Эдуарда выслушали почтительно, но несколько иронично; потом сержант спросил:

— Кем же все-таки приходилась вам эта самая мадемуазель Эрио?

Холодное бешенство охватило Эдуарда. Скрывая ярость, он разъяснил:

— Это была очень дорогая мне особа. Надеюсь, никаких иных подробностей не потребуется?

— Нет. Благодарю вас, господин граф. Мы будем искать. Кстати, вы не припоминаете, были ли у нее иные друзья — кроме вас, разумеется — которым она была бы так же дорога, как вам?

— У нее нет друзей. И почти нет денег. На ней было украшение — изумрудное ожерелье, мой подарок. Кроме всего прочего, она беременна.

Сержант довольно равнодушным тоном заметил:

— Это значительно ухудшает дело. Женщины в таком положении бывают самыми безрассудными созданиями после подобных ссор.

— Но вы же будете ее разыскивать?

— О, безусловно, будем. К счастью, существует сеть в Сен-Клу — именно оттуда мы и начнем* .

 

* В те времена Сена в близ Сен-Клу была перегорожена сетями,

в которые попадались тела людей, утонувших выше по течению

 

Несмотря на столь мрачное заявление, неделя поисков ничего не дала. Адель не возвращалась, но ее тела не обнаружили ни в морге, ни среди утопленников. Полиция изучала всех женщин-самоубийц, сведения

о которых поступали в управление, но и среди них Адель не было. В начале второй недели сержант стал твердить:

— Невозможно отыскать в таком огромном городе человека, который сам не хочет, чтобы его обнаружили! Следует прекратить все это. Юная мадемуазель решила оставить и мать, и любовника — такое случается очень часто. Рано или поздно она объявится, а теперь ей надо дать возможность покапризничать. Успокойтесь, повторяю вам, ибо если вы этого не сделаете, вы только напрасно расшатаете себе нервы. Кроме того, почем вы знаете, не уехала ли

красотка в провинцию?

Гортензия после таких уговоров начала понемногу приходить в себя. Скорбь ее была горячей, искренней и недолгой. У нее появилось несколько седых волос. Она закрыла салон, убежденная, что никогда не сможет жить, как прежде. Но ей самой было только тридцать три года, она хотела наслаждаться жизнью в полную силу, хотела, несмотря на искреннее горе, все же когда-то радоваться. Она позволила сержанту убедить себя. Адель как в воду канула, это правда, но ничего ведь не доказывало, что она умерла. Она просто сбежала и при малейшем

желании может снова вернуться.

Две недели спустя, разбирая почту, Эдуард обнаружил среди писем запечатанный пакет. В этом небольшом свертке оказалось изумрудное ожерелье, которое он подарил Адель, и клочок бумаги, на котором с одной орфографической ошибкой было нацарапано: «Очень жаль, что я не могу вернуть вам ваши двадцать тысяч франков — но не беспокойтесь, в скором времени они

вернутся, и с процентами». Написано все это было, видимо, в очень неудобной обстановке и в большом волнении.

Эдуард долго сидел в кресле перед камином, глядя на ожерелье и записку. Он и сам не знал, что чувствует. Тоску? Да, безусловно. Но больше всего в его чувствах было сожаления. Он никогда не желал, чтобы все кончилось именно так и кончилось так рано. Быть может, впервые в жизни он сильно сожалел, что любовная связь распалась.

А эта записка? Была ли в ней угроза или только презрительное обещание — оставалось только догадываться. Многое было неясно, кроме, пожалуй, одного: Адель все знает, она и ушла только потому, что все узнала. Она не хотела больше видеть ни его, ни мать. Но она была жива. И слава Богу.

Он сообщил о пакете Гортензии, чтобы та успокоилась, и на следующее же утро выехал в Экс-ле-Бен, где была его мать.

 


Двухтомник об Адель Эрио

Двухтомник из цикла "Адель" ("Вкус невинности" и "Звезда Парижа", новое издание) выйдет в свет в конце августа 2013 года.

Это любовно-исторический, местами эротический, роман о судьбе шикарной женщины, изысканной и развращенной, которая сияет красотой на королевских балах и светских раутах. За ее благосклонность соперничают самые блестящие кавалеры, а она любит Его, Единственного. 

Прототипом главной героини романа послужила знаменитая французская куртизанка Адель Оммер де Гелль, портреты которой писали самые талантливые художники, а лучшие поэты того времени посвящали ей стихи. Известно, что среди них был и русский поэт Михаил Лермонтов. И это не удивительно -- для любви не существует границ.

Cериал "Сюзанна" на amazon.com

Сегодня первая книга сериала о Сюзанне -- "Фея Семи Лесов" -- появилась в продаже (на французском и русском языках) на платформе www.amazon.com. Это американский гигант книготорговли, продающий книги в бумажной и электронной версиях. "Бумажная" "Фея" доступна на французском. Русская электронная версия -- первая лицензионная, созданная с соблюдением авторских прав. Русский язык, к сожалению, по-прежнему не приветствуется на amazon.com из-за разгула литературных пиратов.

Адрес "Феи" на сайте: http://www.amazon.com/Sept-Forets-Suzanne-Volume-French-Edition/dp/1490375775/ref=sr_1_1?ie=UTF8&qid=1372261814&sr=8-1&keywords=Roksane+Gedeon

"Сюзанна и Александр", отрывок из романа

День 3 января нового года выдался дождливым и сумрачным. К вечеру Париж и вовсе был окутан густым туманом. И всё же особняк Галифе на улице Варенн, где находилось, министерство иностранных дел и где был назначен приём, сиял иллюминацией: каждый огонёк был словно спрятан под защитным колпачком и светил сквозь непогоду. Разливали дымчатый мерцающий свет газовые фонари – невиданная новинка, пришедшая из Англии.

         Множество гостей поднималось по широкой мраморной лестнице, расходившейся во все стороны, а я, на миг, замерев на ступеньках, подумала, что редко можно встретить особняк такого убранства и роскоши. На фоне белого потолка и голубых стен выделялись лепные посеребренные цветы, фрукты, раковины, струи фонтанов; ниши были затянуты шёлком с рисунками Моннуайе, там же стояли вазы с тюльпанами, флоксами, лилиями. Уже была слышна музыка, пожалуй, уже начались танцы. Мы ведь приехали на два часа позже назначенного.

         Лестница закончилась, и огромное золочёное зеркало отразило меня с ног до головы. Я сама невольно залюбовалась собой. На мне было узкое, почти облегающее платье из струящегося алого шёлка, яркого, почти цвета пламени, -- оно обтекало меня, обрисовывало, резко подчёркивало белизну кожи, пламенело, а на изгибах ткани просто пылало золотом, которым были вышиты пальмовые листья на незаметных вертикальных разводах. Я казалась в этом пламенном туалете высокой, но хрупкой и тонкой, как девочка. Кроваво-красными розами были убраны золотистые волосы. Если не считать цветов, на мне не было украшений.

         Аврора тоже украдкой поглядывала в зеркало, незаметно поправляла то локоны, то оборку. Она была в наряде из нежно-сиреневого муслина – он окутывал её фигуру, как облако, и так шёл её глазам, что от неё трудно было отвести взгляд. Нынче она снова смогла меня уговорить, и ей была сделана взрослая, высокая причёска: тёмно-русые волосы подняты, чуть завиты и с изяществом сколоты гребнем. Её тонкая шея, обвитая топазовым ожерельем, казалось благодаря этой причёске лебединой. Да и вся она была необыкновенно мила.

          -- Я так завидую тебе! -- шепнула она. -- Ты такая уверенная. А у меня внутри даже холодно становится от волнения…

          -- Волноваться нечего. Среди публики, которую ты увидишь, большинство людей ещё вчера были либо конюхами, либо солдатами. Что-то в этом роде… Ты увидишь, они даже разговаривать правильно не умеют.

         Лакей, стоявший у дверей, громко объявил:

          -- Гражданка дю Шатлэ с дочерью.

        Обилие окон и зеркал наполняло светом зал, в который мы вошли. Потолок был покрыт росписями. Бросалась в глаза золочёная резьба – фигурки амуров, короны, рокайли и диски образовывали пышные резные композиции.

         Нас встретила любовница Талейрана, мадам Грант, привлекательная золотоволосая женщина, находившаяся при министре на положении, как говорил граф д’Артуа, «почти что жены». Я уже успела узнать, что её считают дурочкой, и едва послушав то, что она говорила, согласилась с этим мнением. Мадам Грант не скрывала того, что восхищается сама собой, и была чрезвычайно горда своей ролью на столь важном приёме. Она несколько раз повторила нам, сколько денег было затрачено на создание великолепия, ныне нас окружающего. Натянуто улыбаясь, я поспешила расстаться с ней, сказав, что её внимания ожидают другие гости.

         -- Какая она забавная, -- сказала Аврора. -- Она знает тебя?

          -- Нет. И я её не знаю. Я вообще здесь ни с кем не знакома.

         Это была правда. Пока мы с Авророй, мило беседуя, шли по залу, я очень ясно ощутила всю степень нашего одиночества. Аврора говорила, что я выгляжу уверенной. Возможно, это и так, но это только видимость. Внутренне я была растеряна. Я глядела вокруг и не видела ни одного знакомого лица. Люди на балу, честно говоря, были мне слегка неприятны. Я сама была недовольна тем, что замечаю все мелочи: взрывы слишком громкого смеха, развязные манеры мужчин, полуголых женщин, одетых в вызывающе прозрачные платья, под которыми, кажется, не было даже белья… то, что офицеры – республиканские офицеры, разумеется, -- даже не отцепили сабли, и те, вероятно, бьют дам и их самих по ногам во время танца… На меня кое-кто поглядывал с явным интересом, но я лишь плотнее сжимала губы в ответ на эти взгляды. Внимание не слишком воспитанных синих было для меня почему-то унизительным. Как они смеют смотреть столь нагло, так, будто я уже обещала им что-то? Лучше бы выучились для начала правильно произносить слова, а не гнусавить, как простолюдины из Сент-Антуанского квартала!

         Один из них приблизился, приглашая меня на танец, но я ответила так резко, что он не посмел настаивать. Ну уж нет, танцевать с этими людьми  я не буду… Мне вообще казалось предательством то, что я пришла сюда. Конечно, я пришла ради Александра… Ах, поскорее бы объявился Талейран!

         Я вовсе не была закоренелой ретроградкой. Я понимала, что прошлого не вернуть. Но, Боже мой, даже при этом, что я была готова к миру, годы революции не прошли для меня даром. Эти люди, одетые нынче в шёлк и бархат, танцующие котильон, -- это ведь те самые люди, что совсем недавно убивали нас! Ни за что! Просто так! Лишь из-за того, что фамилия у меня была не такая, как у них, и я знала своих предков до двенадцатого колена!

         Я с треском захлопнула веер, и гримаса ярости исказила моё лицо. Мне показалось, что Аврора обращается ко мне.

          -- Что ты говоришь, дорогая? Прости, я прослушала тебя.

          -- Мама, погляди, вот тот человек… -- Голос её прозвучал робко. -- Он наверняка пригласит меня. Можно?

          -- Что?

          -- Можно ли мне танцевать с ним?

         Я вздохнула.

          -- Почему же нет, дорогая? Это только от тебя зависит. От того, нравится ли тебе этот человек.

         Аврора упорхнула от меня через две секунды после того, как я произнесла это. Я посмотрела ей вслед, подумала о том, что вовсе не следует внушать таким юным девочкам ожесточение, свойственное мне, и медленно двинулась дальше, машинально разворачивая веер.

         Звучала музыка, и, казалось, с каждым новым тактом на меня смотрело всё больше и больше мужчин. Я сознавала, как притягательно и ярко выглядит моё пламенеющее платье в этом зале, полном бледных женщин и вульгарных офицеров, и уже сожалела, что надела его. Лучше было предпочесть что-то менее заметное. И Талейрана нигде не было видно… Мне вовсе не хотелось пробыть здесь до полуночи, занимаясь поисками министра!

         Я приблизилась к киоску и взяла стакан лимонада. Становилось жарко. Аврора не спешила возвращаться. И в этот миг, когда я почувствовала, что начинаю злиться, позади меня раздался голос, который я сразу узнала:

          -- Вы опоздали, мадам. Я… э--э, можно сказать, я уже начинал досадовать.

         Я чуть склонила голову в ответ на поклон Талейрана.

          -- Мне казалось, что и вы, господин министр, не слишком стремились со мной встретиться.

          -- Я? Вы полагаете, что после столь восхитительного внимания с вашей стороны я могу быть столь неучтив и забывчив? Похоже, вы крепко меня презираете, госпожа дю Шатлэ.

        У него в руках была роскошная, редкой работы табакерка; он открыл её, собираясь, видимо, нюхать табак, и мне стал, виден мой изумруд, вделанный в крышку. Более чудесного украшения для такой красивой вещи и придумать было нельзя. Я поняла, о каком внимании толковал Талейран, и невольная улыбка скользнула у меня на губах.

        Талейран, сразу взяв деловой тон, произнёс:

          -- Сейчас я представлю вам человека, который нынче занимает важный пост, но в будущем, несомненно, добьётся большего. Вы уж найдите способ поговорить с ним.

          -- Какое влияние он имеет? Он министр?

          -- Он из военного министерства. Правая рука военного министра Шерера; именно в его компетенции судьба мятежников – казнить их или миловать…

         Взглядом он попросил меня  повернуться. Я повиновалась, поглядела и, честно говоря, остолбенела.

         Это был Доминик Порри, которого я не видела уже год с лишним. В светлом сюртуке неплохого покроя, белом галстуке, жилете и кремовых кюлотах, с каким-то республиканским орденом на груди, он выглядел весьма солидно. Он вообще внушал уважение – высокий, уверенный в себе. Я даже подумала, уж не заважничал ли он. Его русые волосы были напудрены, чего я не замечала раньше. Он тоже смотрел на меня и тоже был поражён. Хотя, вероятно, его предупредили о предстоящем знакомстве так же, как и меня.

         Я с невольным ужасом поглядела на Талейрана и прошептала:

          -- Вы полагаете, этот человек продажен?

          -- Всё окружение Шерера продажно, верьте мне, моя дорогая.

        Он произнёс это таким тоном, что у меня появились основания рассчитывать, что Талейран на моей стороне, и это меня чуточку приободрило.

        Доминик приблизился. Лишь краем уха слышала я обычные слова, произносимые Талейраном: «Мадам, позвольте вам представить гражданина Порри, чрезвычайно приятного человека… Гражданин Порри, это – гражданка дю Шатлэ, она наслышана о вас и давно  хотела познакомиться…»

          -- Да, давно, -- повторила я без всякого выражения.

         Встреча с Порри подействовала на меня ошеломляюще. Я вдруг вспомнила тот день в Ренне, после того, как Александр стрелял в Гоша. Доминик освободил меня тогда, но что это было за освобождение! Он мне прямо заявил, что быть добрым самаритянином ему надоело. Тогда мне было безразлично, что он хотел этим сказать. Возможно, он просто злился? Ах, чёрт бы его побрал! Этот человек делал мне только добро, но сейчас я бы предпочла видеть на его месте любого другого!

         Талейран ушёл, сказав ещё несколько любезных фраз. Доминик предложил мне руку; от меня не ускользнуло то, что вид у него при этом был несколько угрюмый.

          -- Думаю, мы оба понимаем, что то, что говорил сейчас Талейран, -- не более, чем слова, -- произнёс мой старый знакомый.

          -- Да, наша встреча не случайна. Я приехала сюда с ясно определённой целью.

          -- Честно говоря, нечего было вмешивать министра. Если уж вы хотите чего-то добиться, могли бы приехать прямо ко мне.

          -- Боже мой, но ведь я даже не знала, где вы живёте, Доминик.

         Его лицо исказилось.

          -- О, конечно. Вы предпочли узнавать адрес Талейрана, а не мой. Как там у вас говорится? Он ваш собрат по сословию.

         Я передернула плечами. Потом ясно, в упор поглядела на Доминика.

          -- Гражданин, Порри, отвечайте прямо: намерены вы со мной разговаривать или нет?

          -- Да. Намерен, -- произнёс он отрывисто и едва заметно глотнул.

          -- В таком случае идёмте туда, где потише и поспокойнее. Вы знаете здесь такой уголок?

           -- Не пытайтесь уверить меня, что вы здесь впервые.

        Его тон мне не понравился, и я решила хоть как-то одёрнуть этого слишком возомнившего о себе чиновника.

          -- Сдаётся мне, гражданин комиссар секции, вы склонны ссориться со мной, -- сказала я и гневно, и колко, и чуть насмешливо.

         Он молча забрал у меня стакан лимонада, который я всё ещё  сжимала пальцами, и произнёс:

          -- Мне жаль, что вы продолжаете считать меня болваном.

 

       

 

 

В зимнем саду было тихо и цветочный аромат разливался в воздухе – словно наперекор зиме и непогоде. Звуки музыки и шум зала почти не доносились сюда. Остановившись возле зарослей рододендронов и розового амаранта, я повернулась к спутнику.

          -- Вы, вероятно, знаете, чего я хочу. Можете ли вы помочь мне?

         Он вдруг резко, сильно взял меня за талию, привлёк к себе так, что я на миг утратила способность дышать, и не смогла даже выставить вперёд локоть, чтобы защититься.

          -- Чего вы хотите! -- повторил он угрюмо. -- А вы когда-нибудь думали, чего хочу я?

         Он был гораздо выше меня, но сейчас его лицо оказалось совсем близко к моему. Я видела его глаза, его полные губы, чувствовала запах довольно крепкого одеколона – всё это вызывало у меня лёгкую неприязнь.

          -- И чего хотите вы? -- спросила я безучастно, размышляя и продумывая свои действия на ход вперёд.

         Чувства этого человека никогда не были для меня тайной. И никогда не находили во мне ответа. Но отталкивать его сейчас, отталкивать резко, возмущённо, неделикатно – это означало бы подвергать риску успех моей задачи.

          -- Я хочу вас! Неужели это так непонятно!

          «Как он стал смел! -- подумала я даже с лёгким презрением. -- И всё потому, что я от него завишу!» Мне не нравилось, когда на меня смотрели так по-животному, как сейчас. Он порывисто наклонился, припал к моим губам, но я с недовольным вздохом отвернула голову, и поцелуй получился весьма краткий, скользящий.

         Он обнял меня сильнее, просто сдавил в объятиях.

          -- Как же вы прекрасны! -- прошептал Доменик, касаясь губами моего уха.          -- В этом платье, сейчас… Я знаю, вы -- моё проклятье, но вам стоит только слово сказать, только попросить… Попросите меня так, как только вы можете! Нет ничего такого… чего бы я не выполнил для вас… для того, чтобы иметь повод быть с вами!

        Я выскользнула из его рук, находя шепот Порри немного безумным. Честно говоря, его поведение вообще вызывало у меня тревогу. Я очень жалела, что что-то внушила ему. Как было бы приятно иметь дело с человеком совершенно равнодушным!

          -- Доминик, довольно, -- сказала я резко, поправляя волосы и платье, изрядно помятое им. – Все эти страсти достойны детей – вы не находите?

          -- Детей? -- переспросил он с каким-то тупым гневом.

          -- Да. А мы уже взрослые люди и вести себя должны куда более уравновешенно.

          -- О да, разумеется! -- воскликнул он с яростью, взмахивая кулаком. -- Лишь когда речь идёт обо мне, вам приходит в голову, что моё поведение неуравновешенно!

        Кусая губы, я посмотрела на него.

          -- Доминик, мне нужно поговорить о деле.

        Я хотела поскорее оборвать все эти излияния и поговорить о важном. В  конце концов, почему этот чиновник полагает, что меня непременно должна заботить его страсть ко мне? Это только его проблемы! И, правду говоря, его манеры ухаживать слишком мало пригодны для обольщения женщины.

         Я присела на мраморную скамью у журчащего фонтана, какой-то миг молча прислушивалась к воркованию струй во внутренностях каменной чаши. Доминик стоял рядом, заложив руки за спину.

          -- Садитесь, -- сказал я, поднимая на него глаза.

          -- Нет, мне угодно постоять.

          -- Как хотите… Вы женаты, Доминик?

          -- И это спрашиваете вы! -- произнёс он негодующе.

          -- Ну не хотите же вы сказать, что так долго грезили лишь обо мне. Я знаю немного мужские привычки. Мимолётные встречи редко когда рождают крепкую привязанность.

          -- Что вы можете знать о мужчинах? Вы всегда заняты только собой. Вы используете их и бросаете, когда их помощь или услуги уже не нужны. Вы даже не считаете нужным платить им… хотя бы самым малым.

         Я вспыхнула. Наверняка он намекает на то, что я сбежала от него после того, как выздоровела.

          -- Вы делаете добро лишь тогда, когда ожидаете за него платы? -- спросила я резко, считая необходимым как-то ответить на оскорбление.

          -- А я вам уже говорил, что давно уже ничего не хочу делать даром.

         Он задумчиво прошёл мимо клумбы. Обошёл фонтан, снова приблизился ко мне и произнёс:

          -- Талейран разъяснил мне, по какому делу вы явились в Париж. Мой патрон, министр Шерер, заинтересовался вами и был бы совсем не прочь получить с вас деньги. Разумеется, если я сперва проведу разведку и поддержу его намерения.

          -- Какую разведку?

          -- Если я доложу ему, что подвоха нет… и что взятку можно получить безопасно, не боясь компрометации.

          «Какая компрометация? -- подумала я насмешливо. --  По-моему, ни одно министерство не славится взяточничеством так, как военное».

         Вслух я сказала:

          -- Мне кажется Доминик, вы вполне можете успокоить своего патрона. Никакой ловушки я ему не устраиваю. Я люблю  мужа больше жизни. Я согласна заплатить любые деньги, лишь бы он не был на положении вне закона. Можете так и передать Шереру.

          -- Конечно. Непременно. Но прежде чем я это сделаю, я должен кое-что обдумать.

          -- Что?

         Он быстро, резко бросил мне в лицо:

          -- Я спас вас от гильотины, я вызволил вас из Консьержери, я возился с вами, когда вы были при смерти, я пускал вам кровь и лечил вас – так вот, дорогая мадам, я думаю, что имею право на некоторую часть того золотого дождя щедрости, который вы готовы пролить на моего патрона.

         Некоторое время я недоумённо смотрела на него, потом вздох облегчения вырвался у меня из груди. Я тихо рассмеялась и, набрав в маленький стаканчик воды, сделала один глоток. Я так волновалась, а этот чиновник просто-напросто хочет денег!

          -- Имейте ввиду, что, если я не буду удовлетворён, Шерер и пальцем не пошевелит ради вас, -- проговорил Доминик угрожающе. -- Он доверяет мне. Он откажет вам, если я буду против.

          -- Но вы же не будете против. По крайней мере, я постараюсь сделать так, чтобы вы были довольны, мой друг.

          -- Вы на многое готовы ради мужа? -- спросил он с кривой усмешкой.

          -- На многое.

        Он снова трудно глотнул, потом сжал челюсти и, ступив шаг вперёд, протянул мне какой-то предмет.

          -- Возьмите!

         Я взяла и с изумлением поглядела на то, что лежало на моей ладони. Это был большой железный ключ довольно грубого вида.

          -- Что это значит? -- спросила я, вскидывая голову.

                   -- Это ключ от меблированных комнат в гостинице на улице Шартр.

         Я пожала плечами и тревожно поглядела ему в глаза.

          -- Не понимаю, -- сказала я холодно. -- Объясните.

        Честно говоря, я уже догадалась, но мне не хотелось верить… в то, что он до такой степени изменился. Что он осмелился даже на подобное бесстыдство…

          -- Здесь нет ничего непонятного, -- произнёс он слегка раздражённо, видимо, предчувствуя отказ. -- Я буду ждать вас там завтра вечером. Завтра, послезавтра, через неделю – когда угодно!

         И, будто желая запугать, он яростно напомнил:

          -- Это не шутка, предупреждаю вас! Мне надоело быть дураком, каким-то сумасшедшим Пьеро… Я вовсе не таков. Моё намерение решительны. Если вы хотите достичь цели…

         Бледность разлилась по моему лицу. В этот миг мне страстно захотелось, чтобы Александр был рядом и хорошенько проучил бы этого наглеца. Этого шантажиста. Этого вымогателя, чьё вожделение мне просто противно… Всё-таки годы достойной жизни в Белых Липах отучили меня от подобных предложений, и я уже не воспринимала их так спокойно, как во время террора.

          -- Такова плата, которую вы мне назначили? -- спросила я сухо.

          -- Да! -- почти выкрикнул он. -- Такова плата, если вам угодно так это называть! Всё должно быть оплачено. Не думаете же вы, что…

         Он не договорил. Я плеснула ему в лицо водой из стакана, который ещё был у меня в руках. Я просто не могла больше терпеть. Эта наглость должна была быть остановлена.

         Он умолк, сразу как-то сникнув. Я швырнула к его ногам ключ и, глядя на бывшего комиссара секции с крайним отвращением, произнесла:

          -- Мне жаль, что я была знакома с вами, сударь. -- И ледяным тоном добавила, удаляясь: -- Надеюсь, наша встреча больше никогда не повторится.

Вернувшись в зал, я поначалу замерла на месте, оглушённая музыкой, сиянием огромных люстр и тем, что только что случилось. Пальцы у меня немного дрожали. Я дважды глубоко вздохнула воздух, призывая себя успокоиться и всё забыть. Да и что было помнить? Наглую выходку какого-то буржуа? Мне пора привыкать к их бесстыдству. Похоже, для всех них связь с аристократкой – просто какая-то мания, способ самоутверждения. И всё-таки, какое нахальство!

         Всё ещё кипя от возмущения, я прошла в уборную и привела в порядок платье и волосы. Словом, вновь приобрела безупречный вид. Я подумывала о том, не уехать ли домой. Этого мне хотелось больше всего: уехать, успокоиться, подумать… Но это были чувства, а умом я понимала, что необходимо оставаться.

         Надо было всё рассказать Талейрану, попросить его поискать иные пути. Жаль только, что в нынешнем скопище людей его так трудно встретить.

         Я снова пришла в танцевальный зал и стала взглядом искать одновременно и Талейрана, и Аврору. Отсутствие девочки уже начинало меня тревожить. Я даже сердилась на неё. Что касается министра, то его окружала такая толпа, что я не знала, как к нему приблизиться.

         В этот миг лакей провозгласил – громко, перекрыв даже игру оркестра:

          -- Гражданин Клавьер с супругой.

         Эти слова заставили меня вздрогнуть всем телом. Я обернулась и в конце зала действительно заметила Клавьера и Флору, которые только что вошли. Их сразу окружили какие-то люди. Я стала подумывать, куда бы уйти, но тут ко мне подлетела нарядная мадам Грант.

          -- Куда же вы пропали? Целый вечер вас не видно, и это очень жаль. Ваше платье произвело фурор даже среди дам… Пойдёмте, я введу вас в самый блестящий кружок на нынешнем вечере!

         Я легко позволила себя увести, и мадам Грант, легкомысленно щебеча и расточая улыбки, повела меня туда, где пили чай.

         Я взяла с подноса, поднесённого лакеем, крошечное блюдце и неохотно стала ковырять ложечкой кусочек воздушного пирога. Общество, где я сейчас оказалась, было почти полностью женским; приглядевшись, я заметила не одно знакомое мне лицо.

         Совсем радом со мной, изящно спустив с одного плеча прозрачную накидку, в платье достаточно коротком для того, чтобы показать ноги в туфельках, сидела изумительно красивая Тереза Кабаррюс – женщина, с которой я часто в своей жизни встречалась, но с которой не перемолвилась даже словом. Она обожгла меня внимательным взглядом чёрных глаз. Я повернулась к лакею:

          -- Чашку чая, пожалуйста.

        Здесь же была Жозефина Бонапарт, супруга виновника нынешнего торжества и моя соседка по тюрьме Консьержери. Успехи мужа и её совершено преобразили: она, словно помолодела лет на пять, ожила, расцвела, стала ещё улыбчивей и приветливей, чем прежде. Талейран, как я поняла, сознательно сделал её центром приёма. Он и сейчас был рядом с ней: осыпал комплиментами, льстил так тонко, что я даже могла бы упрекнуть в излишней деликатности -- эта женщина весьма пуста и проглотила бы и менее изысканные комплементы.

         Краем уха я прислушивалась к разговору.

          -- Вы слышали? -- спросила женщина, сидевшая неподалёку от меня. -- Только что объявили, что Клавьер приехал.

          -- На месте его жены я бы лучше сидела дома, -- с недовольной гримасой произнесла мадам Тальен, бывшая Кабаррюс.

           -- Почему, душенька?

           -- Мне достоверно известно, что она беременна. Ей следовало бы беречься, а не таскаться по балам. Вот, полюбуйтесь!-- Тереза гневным кивком указала на танцующих.-- Она веселится. И было бы кому! Ей уже за сорок, а этот ребёнок – первый. На её месте я не вставала бы с постели.

         Я невольно передёрнула плечами, скрывая раздражение. Я почему-то верила, что хотя бы в этом отношении судьба Клавьера будет незавидна. Я думала, у него не будет детей, и он поймёт когда-нибудь, сколь много потерял. Так нет же – этому спекулянту во всём везёт: в махинациях, в финансах, даже в семейной жизни…

         После того, что я узнала о Флоре, люди, среди которых я находилась, с каждой минутой стали казаться мне всё несимпатичнее. Я поглядывала на Талейрана, но его лицо оставалось непроницаемым. В это время началась какая-то суета; дамы вскочили с мест и с возгласом ринулись в зал, кого-то окружая. Никуда не двинулись только я, Талейран и Жозефина, и, как оказалось, не напрасно.

         Человек, вокруг которого было поднято столько шума, не спеша, но решительно шёл туда, где сидели прежде дамы; женщины следовали за ним, что-то щебеча и осыпая его поздравлениями. Он подошёл, с едва заметной улыбкой поцеловал руку Жозефине, сказал что-то Талейрану. Человек был в блестящей генеральской форме. Я узнала его. Это был Бонапарт.

         Впервые я имела возможность лицезреть этого нового кумира так близко и так свободно. У него была оливковая кожа корсиканца, большой лоб, прикрытый небрежно упавшими редкими тёмными волосами, серые, очень пристальные глаза, и рот, то сжатый в одну линию, то кривящейся в непонятной, полупрезрительной гримасе. Он был угловат, скован, неуклюж, держался без блеска и говорил с довольно сильным акцентом, так, что надо было привыкнуть к его выговору. Крайне неприятным показался мне его взгляд. “Чёрт возьми, -- подумала я. -- Этот низкорослый дикарь смотрит на людей, как на навоз…”

         Дамы были в восторге. Буржуазки ловили каждое слово генерала и оглушали его своим щебетом. Мадам де Сталь, писательница, дочь знаменитого министра Неккера, имевшая репутацию женщины весьма неглупой, низким голосом спросила, прервав на миг общий гам:

            -- Генерал, было бы интересно узнать ваше мнение о нас. О женщинах. Какая из них наиболее вас привлекает?

            -- Моя жена, -- резко ответил Бонапарт.

            -- Ну а какая заслуживает вашего уважения?

         Генерал поглядел на мадам де Сталь в упор и отчеканил так резко, будто намеренно хотел быть грубым:

          -- Та, которая родила больше всего детей, сударыня.

         «Боже, -- подумала я в ужасе. -- До чего мерзкий солдафон. Он, видно, считает нас чем-то вроде служанок и племенных кобыл. Бедная Жозефина!»

         Я поднялась и вышла, находя, что нынешний вечер приносит мне одни неприятности. Было уже за полночь. Я взяла себе стакан лимонада, подумав, что так и не выпила его в прошлый раз. За этим стаканом меня и застал Талейран.

          -- Я не мог раньше уделить вам внимание, -- сказал он.

           -- Да. Понимаю. У вас много забот. Этот генерал, генеральша, генеральские поклонники – всех их надо развлекать…

         Мой голос прозвучал и зло, и насмешливо. Я злилась на себя за то, что слёзы поневоле выступают у меня на глазах. Я чувствовала себя как никогда одинокой. Смогу ли я добиться уступки от этого чужого, враждебного буржуазного мира? Смешно было даже мечтать о таком!

          -- Что сказал вам Порри, сударыня?

          -- Я не договорилась с ним.

          -- Надо было употребить все усилия. Не отчаивайтесь. Я устрою вам ещё одну встречу.

          -- Нет, -- сказала я резко, сверкнув глазами. -- Этот человек предложил мне цену, которую я не могу заплатить.

          -- Вы уверяли, что готовы тратить деньги.

          -- На этот раз плата выражалась не в деньгах.

         Синие глаза Талейрана испытывающе смотрели на меня. Он осторожно сжал мою руку.

          -- Мне показалось, вы знали друг друга. Это правда?

          -- Как вы проницательны, -- пробормотала я, горько усмехаясь.

           -- Это моя работа. Ну же, рассказывайте мне всё.

        Я покачала головой, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Его предложение всё рассказать прозвучало не то что мягко, но с таким дружеским спокойствием, что это расслабило меня, вызвало неопределимое желание поделиться с кем-то, попросить совета… Пересилив себя и подумав о том, что не следует слишком доверяться взяточнику и карьеристу, я произнесла:

           -- Ах, сударь, в этом нет ничего примечательного… Да, мы были знакомы. По тюрьме Консьержери. Никаких иных отношений я с ним не имела. Одному Богу известно, почему он решил, что может домогаться меня.

         Талейран весьма задумчиво произнёс:

          -- Стало быть, придётся обойти Шерера. Я выведу вас на Барраса. Готовы вы к этому?

          -- Я ко всему готова, -- сказала я, сразу воспрянув духом. -- По крайней мере, с ним я вообще не знакома.

         Талейран ещё раз осторожно сжал мою руку.

          -- Ну, а теперь поезжайте домой. Вам надо отдохнуть.

         И, уже уходя, вполголоса добавил:

          -- Безумец ваш муж. Совершеннейший безумец!

 

       

 

 

В поисках Авроры я обошла все комнаты, поднялась даже на этаж выше, охваченная тревожными подозрениями, что она, может быть, поддалась на уговоры какого-нибудь проходимца и где-то уединилась с ним. Мои опасения не подтвердились, но тревога усиливалась. Я быстро спустилась по лестнице вниз, намереваясь поискать её ещё и в красной столовой, и на одной из ступенек столкнулась с высоким плечистым мужчиной.

         Я отступила, поправляя сползшую с плеч шаль.

        -- Ба! -- приветствовал меня Клавьер. – Что за невероятное совпадение!

         Я сжала зубы, проклиная на чём свет стоит и этот приём, и всех приглашённых сюда, и банкира в особенности.

           -- Что за совпадение? -- процедила я.

           -- Вы здесь, и я здесь. Это любопытно.

         Он отступил чуть назад и окинул меня внимательным взором.

          -- Вы стали просто прелесть. Поздравляю вас.

         Я молчала. В его тоне не было враждебности, и это меня настораживало.

          -- Ну, полно вам дуться! К чему вспоминать прошлые обиды? Мы оба немало накуролесили.

           -- Оба? -- переспросила я. -- Да я проклинаю день, когда вы появились на свет!

         Он нахмурился.

          -- А вот это уже дурно. Нехорошо рассыпать повсюду проклятия. Это кончится плохо, прежде всего, для вас. И будет жаль. Я ведь, моя дорогая, всё забыл.

          -- Легко забыть обиды, нанесённые тобой, а не тебе, -- процитировала я Сенеку.

           -- А вы по-прежнему уверены, что я виновен во всех ваших несчастьях? -- Он рассмеялся. -- Полноте! Виноваты только ваша распущенность да ваша голубая кровь… Никакого особенного зла я вам не причинял.

            -- Возможно, и так, -- сказала я резко. -- Поступки мужчины могут оскорбить наше достоинство лишь тогда, когда этот мужчина сам обладает достоинством.

         Он широко мне улыбнулся.

          -- Ах, жаль, что вы так хмуро настроены… А вот я счастлив. Вы, наверное, слышали, какой сюрприз преподнесет мне Флора. Да и ваш дом… Совсем скоро он будет мой. Видите, как много у меня причин для радости.

          -- Еще не вечер, -- сказала я так зловеще, что с лица Клавьера слетела улыбка.

         Обойдя банкира, я стала спускаться по ступенькам. Благодушный вид сразу слетел с него. Он обернулся, больно схватил за руку.

          -- Ещё не вечер? Это ещё что такое? Вы смеете пророчить мне беду, вы, пустая кукла, набитая глупостями?!

         Я резко выдернула свою руку и посмотрела на него сузившимися от бешенства глазами.

          -- Какая буржуазная непоследовательность! -- произнесла я ледяным тоном. -- Будучи пустой, я не могу быть набита глупостями, усвойте хотя бы это.

 

      

 

Разыскав, наконец, Аврору, я набросилась на неё с упрёками.

           -- Как можно? Как можно так поступить, я тебя спрашиваю? Глупая девчонка! Ты пропала куда-то на целых шесть часов!

           -- Но, мама, тебя же тоже не было в танцевальном зале!

           -- Тоже? Я взрослая женщина и могу постоять за себя. Я знаю жизнь. А ты… Ты только добавляешь мне неприятностей! Где ты была?

           -- Нигде, -- пробормотала она ошарашенно. -- Я танцевала, меня многие приглашали… потом гражданин Лужер учил меня играть в пикет. Ничего плохого в этом не было.

           -- Господин Лужер! Уже и гражданин Лужер какой-то появился!

         Была подана наша карета. Я втолкнула Аврору внутрь, уже успев понять, что ничего дурного не случилось. С чего бы мне так волноваться? Я просто срываю на девочке злость. Это несправедливо.

           -- У тебя…  неприятности? -- робко шепнула Аврора, прижимая мою руку к своей щеке.

           -- Да. Есть немного.

           -- Я бы так хотела тебе помочь. Но ты же ничего мне не рассказываешь.

           -- Ах, Боже мой! -- прошептала я, привлекая её к себе. -- Не хватало ещё и тебе задумываться над этим…

           -- Ты из-за господина герцога всё это делаешь, да?

           -- Да.

           -- Я желаю тебе удачи… Я так люблю тебя.

         Она была такая уставшая, что задремала у меня на плече. Домой мы вернулись уже в два часа ночи. Я поднялась к себе, с помощью горничной освободилась от бального туалета и накинула кружевной пеньюар. Эжени зажгла розовую лампу над мягким шезлонгом.

          -- Мадам ещё что-нибудь хочет?

          -- Нет, ничего. Ступайте спать, Эжени.

         Я устало села, сбросила домашние туфельки, со вздохом откинулась назад. Несмотря на утомление, спать мне не хотелось. Некоторое время я смотрела на кольцо с изумрудом, украшавшее мой палец, -- обручальное кольцо… Потом встала, разыскала коньяк и прямо из бутылки сделала глотков десять, не меньше. Захлебнулась и, отставив бутылку, снова села.

         Мне было до того горько, что я едва сдерживала слёзы. От гнетущего чувства одиночества было ужасно пусто внутри. Горничная не задвинула портьеры, и за окном мерцал огнями ночной Париж. Не мой Париж, чужой. Непонятный мне. Я здесь абсолютно одна. Мне не везёт. Меня снова пытаются преследовать. И я никогда, никогда к этому холодному деляческому миру не привыкну…

        Коньяк действовал быстрее, чем я предполагала. Меня бросило в жар. Пламя лампы расплывалось перед глазами, превращаясь в розовый туман; я смахнула слёзы с ресниц, но туман всё ширился, и в нём всё чётче вырисовывался остров. Волшебная изумрудная земля между аквамариновым морем и нефритовым небом. Буйная кипень апельсиновых рощ. Долина среди гор, алеющая цветами цикламена. Александр помогает мне плыть, а вода тёплая, как парное молоко, -- она просто колышет меня… Потом тяжёлый пряный запах лилий на ночной дюне, жемчужный песок. Тогда я достигла наивысшего счастья. Мы с Александром словно растворились друг в друге – физически, душевно, мы даже дышали в унисон. И он сказал.. он сказал мне, что…

         Кровь застучала у меня в висках. Всё это в прошлом! Даже до Корфу добралась напасть, мучавшая меня всю жизнь! Уже не сдерживая слёз, я зарыдала, уткнувшись лицом в сложенные на коленях руки.

 

"Сюзанна и Александр"

Десятилетняя Сюзанна

Киевская художница Лариса Коротенко нарисовала маленькую героиню для обложки нового издания первой книги сериала -- "Фея Семи Лесов". Это Сюзанна в возрасте 10 лет, перед отъездом из Тосканы. Посмотреть иллюстрацию можно на сайте в разделе "Книги".

"Лилии над озером", отрывок из нового романа.

 14

         -- Гляди внимательно, Филипп: я чуть потянул этот повод – и конь поворачивает влево. Потянул другой – Дьявол идет уже в другую сторону… Запомнил? Лошадь всегда направляется туда, куда смотрит ее голова.

         -- А быстло? А стобы ехать быстло, пап? – лепетал малыш.

         -- А чтобы ехать быстро, тебе, пожалуй, нужно причмокнуть. Лошадь услышит тебя и поторопится.

         Филипп, сидя в седле впереди отца, был в восторге: ему впервые открылась прелесть верховой езды. Александр, одной рукой придерживая сына, другой управлял лошадью, попутно объясняя мальчику азы верхового искусства. В какой-то момент, спешившись, доверил поводья сыну:

         -- Ну-ка, попробуй cам. Держи поводья крепко, а я буду рядом, чтоб придержать коня.

         Филипп, сосредоточенно сдвинув крохотные светлые брови, пытался оправдать доверие отца. Однако вид малыша, которому не исполнилось и трех лет, восседающего верхом на громадном и, как я знала, своенравном жеребце, обеспокоил меня, и я, высунувшись из коляски, запротестовала:

         -- Мне кажется, это уже чересчур, господин герцог. Я чувствовала себя лучше, когда вы сидели на коне вместе с сыном!

         Смеясь, Александр снова вскочил в седло:

         -- Не будем волновать маму. Но кое-что у нас уже получается, не правда ли, Филипп?

         -- Я буду кавалелистом, лыцалем! – восклицал раскрасневшийся, гордый мальчик, не выговаривая половину букв.

         -- Никаких сомнений. Ты будешь отличным всадником, как все мужчины из рода дю Шатлэ.

         Оглянувшись на меня, герцог добавил:

         -- И, конечно, как мужчины из рода де Тальмонов… как отец нашей мамы, знаменитый роялист.

         Для маленького Филиппа нынешний день стал непрекращающимся праздником – никогда отец не играл с ним так много и увлеченно! Неделю назад Александру надрезали сухожилие, рука у него еще побаливала, но уже двигалась и не ограничивала игр с малышом. Пока мы ехали по лесу, мальчик вдоволь напрыгался с пеньков, и ему особенно нравилось, когда его ловил папа. Герцог поощрял эту забаву. Сам ставил сына на пенек повыше, говорил ему:

         -- Прыгай, малыш. Раз, два, три! – и ловил смеющегося озорника.

         Филипп пытался взобраться на дерево. Александр подсаживал его вверх и давал возможность повисеть, держась руками за ветку, а сам стоял наготове внизу и подавал команду:

         -- Отпускай руки!

         Мальчуган отпускал руки и летел в объятия отца, счастливый и довольный. Пару раз Александр помог ему взобраться на ветку ногами и постоять на суку, крепко обхватив ствол. Мы с мужем стояли внизу и удивлялись: надо же, как высоко забрался наш сынишка! Гордости Филиппа не было предела. Но мы прерывали упоение высотой и звали слезать.

         -- Расти, мой сын! Мужчина должен быть бесстрашным!

         У Филиппа порозовели щеки, светлые кудри выбились из-под круглой бархатной шапочки, и я не могла налюбоваться им: так он походил на херувимчика! Подумать только, еще полгода-год, и навсегда исчезнет из его облика эта младенческая припухлость, эти перевязочки на белых ручках и тогда… будет у нас еще один сорванец, точь в точь как Жан, весь в ссадинах и царапинах!

         Близняшки, в одинаковых амазонках из серой тафты и черных спенсерах[U1] , в жемчужно-серых шляпках с высокими тульями, украшенными перьями белой цапли, нетерпеливо ерзали на сиденье в коляске: позади нашей повозки были привязаны два шетлендских пони, езде на которых их этой осенью начал учить конюх Люк.

         -- Когда уже нам можно будеть на них сесть? – ныла Изабелла, изображая истинное страдание.

         -- Не только же Филиппу развлекаться, -- обижалась вслед за ней Вероника.

         -- Девочки, еще немного терпения. Не пройдет и получаса, и мы выедем из леса.

         -- Ну а почему нам нельзя ездить верхом в лесу?

         -- В долине дорога будет ровнее и чище. Не так уж искусно вы держитесь в седле, барышни!

         Александр повернул голову:

         -- Люк может повести пони под уздцы. Согласны, юные дамы?

         Близняшек не пришлось просить дважды – после его слов их словно ветром сдуло с сиденья. На прогулке нас сопровождали шуаны из герцогского отряда, так как выезжать без конвоя в нынешние времена было слишком легкомысленно. Люк, спешившись и отделившись от них, помог Веронике взобраться на симпатичную низенькую лошадку шоколадной с пежинами масти. Изабелла, как более проворная, обошлась без посторонней помощи, оседлав своего вороного лохматого пони самостоятельно. Взяв животных под уздцы, Люк повел их вперед.

-- Ну и, разумеется, я не позволяю пускать пони вскачь и перепрыгивать через бревна! – крикнула я напоследок,  на миг залюбовавшись дочерьми. Большеглазые девочки, стройные и хрупкие, как оленята, столь грациозно покачивались в седлах, что не задержать на них взор трудно было бы и постороннему.

-- Наконец-то! Конец скуке! – донесся до меня голос Изабеллы.

 Я откинулась на подушки со вздохом облегчения: да, наконец-то! Наконец-то  можно отдохнуть от нескончаемых детских разговоров и насладиться тишиной. Из-за беременности я быстро уставала. Кроме того, осенний день сам по себе был так хорош, что хотелось помолчать, полюбоваться, помечтать.

Все две первые декады октябрь почти ежедневно буйствовал дождями, холодным порывистым ветром, иногда даже легкими заморозками. Казалось, это ненастье не утихомирится до будущей весны. И вдруг пару дней назад в погоде наступил резкий перелом. К вечеру ветер оборвался и окрестные холмы окутал туман. На следующее утро он сгустился до непроглядной мглы, а к полудню, когда солнце с трудом пробилось сквозь его завесу, было уже очень тепло – хоть сбрасывай плащи и каррики[U2] . Вчера и сегодня наблюдалась та же картина, будто возвратилось в багрец и золото одетое лето.

Пожалуй, только эти осенние краски, да еще мечущиеся по лесным опушкам запоздалые стаи скворцов напоминали сейчас, что холода не за горами. Лес стоял раскаленный солнцем, наполненный теплым воздухом; было очень светло, уютно и просторно, будто в яблоневом саду. Однако уже полыхали золотом березы, в пышных кронах дубов трепетали яркие листья, как разноцветные огоньки: оранжевые, пунцовые, рубиновые, фиолетовые. Клены просто светились, как факелы, будто вобрали в себя все солнечное свечение, -- светло-лимонные, кораллово-розовые, охристые. Время от времени из чащи долетали фырканье, а потом топот и треск веток – это мчались олени сквозь огненную метель листопада.

Потом лес закончился, и по пологому склону мы спустились на вересковое плато. Вереск отцвел, но сиреневое море его сухих цветов стойко противостояло налетавшему с побережья ветру и сохраняло августовские, может, лишь чуть поблекшие краски. От бесконечных лилово-розовых полей захватывало дух. Океан был уже близко, там, где линия горизонта смыкалась с плывущими по небу прозрачными облаками, а эти вересковые пустоши, ведущие к мысу Фреэль и бывшему королевскому форту Ла Латт, издавна назывались Долиной камней из-за множества менгиров и дольменов, воздвигнутых в незапамятные времена древними обитателями Бретани.

Эти громадные темные глыбы, поросшие мхом, установленные то вертикально, то горизонтально, то соединенные вместе и образующие грубые каменные своды, наводили на мысль о языческом святилище и производили впечатление одновременно и зловещее, и романтическое. Мне приходилось здесь бывать – однажды мы с Александром проезжали мимо этой аллеи камней, когда в первый раз провожали Жана и принца де Ла Тремуйля в Англию. Однако мои дочери видели это загадочное место впервые и, конечно, забыв мои наставления, погнали пони вскачь.

-- Вот это да! – кричала Изабелла. – Настоящий каменный город!

-- Это тот, который построили феи! – долетел до меня голосок Вероники. – Элизабет рассказывала мне, что это они носили сюда такие камни – по одной в каждой руке…

Когда мы подъехали к первому менгиру – огромному, вкопанному в землю серому валуну высотой футов в пятнадцать, близняшки уже вовсю исследовали тайны каменной аллеи. Скинув туфли, они в чулках ползали по глыбам, карабкались на валуны, изучали углубления, кольца, заполненные дождевой водой и таинственные знаки, начертанные на каменных поверхностях, наперебой делясь между собой догадками:

-- Это волшебные камни.

-- Элизабет говорит, что под одним из них можно найти огромный клад.

Вероника вообще оказалась докой по части бретонских легенд, я даже не предполагала, сколько сказок она наслушалась от прислуги в Белых Липах.

-- Да-да, сюда на Рождество прилетает дрозд, приподнимает один из камней и тогда можно видеть кучу золотых луидоров, -- негромко рассказывала она сестре.

-- И можно их забрать? – заинтересовалась Изабелла.

-- Нет. Если кто-то захочет выхватить хоть одну монету, менгир рухнет и раздавит несчастного!

Изабелла, сделав круглые глаза, посмотрела на темную каменную громаду, нависавшую над ее хрупкой фигуркой. Потом махнула рукой:

-- Я не боюсь!

         В один миг она, подхватив юбки, с ловкостью котенка вскочила на гигантский дольмен, поверхность которого напоминала обеденный стол великанов. Сорвав с головы шляпку, тряхнула рассыпавшимися волосами:

         -- Смотри, Вероника! Я даже сплясать здесь могу!

         Подбоченившись,  она и вправду затанцевала на камне, напевая мелодию фарандолы. Морской ветер играл ее золотистыми кудрями, мелькали из-под юбок маленькие изящные ножки в голубых шелковых чулках. Увлеченная, розовая от переполнявшей ее энергии, она не обращала ни на кого внимания, но я, выйдя из коляски, невольно залюбовалась ею.

         Александр, подойдя ко мне, обнял меня за плечи, сказал задумчиво:

         -- Просто маленькая колдунья, эта девочка… Пройдет время, и в ее золотистых силках запутается много сердец.

         В Изабелле и вправду было что-то языческое: окутанная волосами до пояса, со сверкающими серыми глазами, она как никто вписывалась в легендарную атмосферу этого места. Я была и горда ее красотой, и чуть испугана – не может ли приключиться что-либо дурное от таких танцев? Будто угадав мои мысли, Александр позвал ее:

         -- Иди-ка сюда, Бель. Я расскажу тебе о деве-корригане[U3] , у которой волосы такие же, как у тебя.

         -- Вот как? А где она живет?

         Изабелла спрыгнула с камня, обулась и готова была слушать очередную легенду о волшебных красавицах бретонских лесов. Я была рада, что ее энергия переключена в более тихое русло. Чуть позже мой муж и для Вероники, моей вдумчивой, трепетной девочки, завороженно бродившей меж камней, нашел интересный рассказ. Отыскав среди зарослей засохшую неприметную травинку, протянул ей:

         -- Погляди, Вероника, это – растение твоего имени.

         -- Моего имени?

         -- Ну да. Оно тоже называется вероника. От греческого слова «вера», то есть правдивая, и «ника» -- победа. Оно растет по всему миру. По крайней мере, я встречал его даже в Индии, где меня учили разбираться в травах.

         --  Как приятно пахнет, -- зачарованно сказала Вероника, разглядывая былинку с сухими бледно-сиреневыми, как у вереска, цветами.

         -- А как лечит! В старину полагали, что это растение исцеляет множество болезней, излечивает не только желудок и нервы, но даже сердце, раненное любовью.

         -- Может, у меня тоже будет способность лечить, папочка?

         -- Даже не сомневаюсь. Такая добрая девочка, как ты, сможет врачевать даже души.

         Я прислушивалась к этому разговору, и меня переполняла благодарность. Пусть Александр не так часто мог уделять внимание близняшкам, но всякий раз, когда он делал это, он вкладывал в это все умение обращаться с детьми и всю свою душу, так, что Вероника и Изабелла чувствовали себя в его обществе истинными королевами, которых любят, лелеют и высоко ценят. Как женщина, я понимала, сколь это важно для девочки – получить в детстве такой опыт, знать, что есть отец, который относится к тебе трепетно и по-рыцарски, который всегда защитит. Когда дети, включая Филиппа, перешли к более спокойным забавам и стали играть в прятки среди камней, я приблизилась к Александру и, ласково взяв его под руку, коснулась лбом его плеча:

         -- Спасибо. Спасибо вам за это.

         Он сжал мою руку, лежавшую на его локте:

         -- Спасибо тебе.

         -- А мне за что? – Я подняла голову.

         -- За то, что поддалась. Поверила мне снова.

         Я засмеялась:

         -- Ну, разве можно противостоять, когда вы ведете наступление сразу по всем фронтам? Вы завоевываете меня во второй раз, господин герцог.

         Некоторое время мы стояли, обнявшись и глядя, как колышется среди каменных изваяний вересковое море. Слова были, казалось, не нужны, в близости Александра я черпала уверенность в себе и силу. Он вдруг встрепенулся:

         -- Хотите забаву, которую знают все бретонцы?

         -- Какую?

         -- Ну-ка, сосчитайте, сколько здесь камней. Считайте внимательно! Как я помню с детства, бретонские женихи и невесты по сосчитанному определяют, какая жизнь им предстоит.

         Не совсем представляя себе, каким образом что-либо могут предсказать камни, я принялась считать. Начинала дважды, и каждый раз у меня получались разные результаты.

         -- И каковы подсчеты, cara?

         -- Сорок четыре… или сорок пять. Право, как-то сложно подсчитать!

         -- Все так говорят. У меня получилось сорок три.

         -- И что это значит? Надеюсь, предсказание не самое мрачное?

         -- Напротив. Очень даже оптимистичное. Полное единство цифр встречается редко. А когда новобрачные расходятся в подсчетах на один-два камня, это означает, что жизнь им предстоит хоть и не безоблачная, но долгая и в целом счастливая.

         -- О, если бы! – вырвалось у меня искренне. – Я согласна на любые трудности, только… только не на войну. Ах, Александр, ведь именно эта предстоящая война перечеркивает все мои надежды.

         Он внимательно посмотрел на меня, вглядываясь в мое лицо. Филипп подбежал к нему, протягивая руки. Герцог подхватил малыша, усадил на плечо, и сказал негромко:

         -- Я хочу поговорить с вами о будущем серьезно. Есть некоторые вещи, которые вы должны знать.

         Филипп сообщил, что очень хочет есть. Честно говоря, я тоже была сильно голодна. Эта беременность отличалась от прежних тем, что я часто чувствовала просто-таки волчий голод, и сейчас это чувство даже не позволило разыграться беспокойству, которое должно было бы возникнуть после слов герцога, -- до того мне хотелось добраться, наконец, до морского берега, где мы собирались устроить пикник, и до наших многочисленных припасов.

         -- Пойдем, малыш, -- сказала я. – У мамы есть для тебя блинчики и отличная куриная ножка, ты не будешь голоден, мой милый будущий кавалерист.

         -- А пилог? Пилог квин-аманн?

         Я засмеялась – это было любимое лакомство Филиппа, приготовлением которого всегда лично руководила Элизабет, обожавшая мальчика.

         -- Ну, как же без него!  Он выглядывает из корзинки, ожидая тебя. Но выйти ему будет позволено только после того, как ты пообедаешь.

-- А сейчас?

-- Нет, мой любимый, это не обсуждается.

        

 

…Океан кипел вокруг многочисленных островков, шумел, белым кружевом разбиваясь о берег. Бухту со всех сторон окружали утесы, по скалистым склонам которых карабкались бретонский дрок, серебристый мох и камнеломки. На самых вершинах ветер играл в зарослях гренландских маков. Далеко на западе цепь скал замыкали очертания полуразрушенного маяка, ранее служившего интересам королевской таможни. Над красотой угасающего осеннего дня пронзительно голубело небо, край которого уже начинал розоветь, -- приближалось время заката и, стало быть, время ужина.

         Кухарки Белых Лип, собиравшие нас в дорогу, превзошли сами себя, поскольку из корзин, привезенных в нашем обозе, шуаны извлекли и разложили на холстинах снедь на любой вкус. Накрытый на земле походный стол можно было бы сравнить с живописным полотном: начиненное чесноком жиго из ягненка, острые сыры, гречневые лепешки, пухлые пряные нантские сосисоны -- андуйетты, зеленые и зрелые черные маслины, тушеные морские гребешки, сваренные с водорослями крабы. И, разумеется, изумительные бретонские сладости… Чуть поодаль Люк развел костер, подвесил котелок на огонь и принялся крупными кусками нарезать рыбу – было ясно, что ближе к ночи нас ждет сытный местный кортиад[U4] 

         Девочки отнеслись к еде, как всегда, без интереса. Ели они плохо, не больше, чем котята, и даже атмосфера пикника не расположила их к трапезе: наскоро перекусив хлебом и сыром, они помчались строить из морской гальки подобия фреэльского маяка. Вскоре весь берег украсился каменными пирамидками в их исполнении… Что ж до Филиппа, то он сильно проголодался и ел с огромным аппетитом, правда, измазался при этом по самые уши. Забавно было смотреть, как он тянется замасленными ручками за все новыми и новыми ломтиками жареной курицы. Как хорошо, что он так ест, что он здоровенький и сильный для своего возраста! Позволив ему вдоволь насладиться самостоятельностью за ужином, я наконец усадила его к себе на колени и стала кормить сама, с нескрываемым наслаждением вдыхая очаровательный молочный запах кожи своего сынишки:

         -- Ну, вот, будем кушать вместе. Кусочек Филиппу – кусочек маме. Это – детке, а это – мне… Тебе вкусно, малыш?

         Филипп кивал, но не давал сбить себя со следа и часто интересовался, как поживает его любимый пирог. Когда с курицей было покончено, я согласилась распаковать корзинку:

         -- А вот мы и до пирога доберемся. М-м, как же прекрасно пахнет эта сдоба!

         Давно со мной не случалось такого приступа прожорливости: в любое другое время слоеный пирог «квин-аман», невероятно сладкий, буквально залитый сахаром, истекающий маслом, не вызвал бы у меня ничего, кроме содрогания. Однако сейчас я находила сытную и тяжелую бретонскую кухню просто превосходной, и поедала пирог наравне с Филиппом, получая истинное удовольствие от каждого кусочка. Ребенок ел, блаженно жмуря глазки; я вытерла ему салфеткой личико и, не выдержав, чмокнула по очереди в каждую щечку:

         -- Мое ты сокровище!

         Александр, в полурасстегнутом камзоле, полулежа, наблюдал за этим апофеозом материнства и чревоугодия. Улыбка была у него на губах, но взгляд был внимательный, пристальный.

         -- Давно я не замечал, чтоб вы так ели, любимая, -- наконец проронил он.

         Я метнула на него быстрый взгляд поверх белокурой головки Филиппа.

         -- Вот как, боитесь, что я стану толстой, как торговка рыбой, и перестану вам нравиться?

         -- Нет. Я бы сказал, что я думаю, но…

         Я отерла пальцы и, спустив мальчика с колен, посмотрела на мужа так же внимательно, как он глядел на меня. В его глазах читалась догадка, которую он, казалось, не решался высказать. Мною овладело озорство. Весь этот день, такой счастливый, очень расслабил меня, наполнил радостью до такого степени, что я, в конце концов, махнула рукой на свою конспирацию: пусть он догадается, пусть! Даже интересно, сможет ли муж догадаться сам, без всяких намеков со стороны жены? Если да, он просто потрясающий мужчина, без преувеличения!

         -- Что же вы думаете, господин герцог? – проговорила я смеясь. – Надеюсь, наши убытки не достигли того уровня, когда вы должны следить за каждым съеденным мною куском?

         -- Нет, госпожа герцогиня. – Он притворно вздохнул. – Хотя в наше время, как говорят буржуа, всему нужен счет.

         Посерьезнев и подавшись ко мне, Александр взял меня за руку. Поднес ее к губам и после паузы произнес:

         -- Я не знаток и не доктор, но мне кажется, что вы беременны, Сюзанна. Я прав?

         Между нами повисла пауза. Слышно было, как бьются волны о берег, как ворчит Люк, подкидывая хворост в костер. Александр придвинулся еще ближе, встал передо мной на колени – я, сидевшая на складном стульчике, оказалась вровень с его лицом, и мы глянули друг другу глаза в глаза.

         -- Я прав? – переспросил он, отыскав и легко стиснув обе мои руки.

         -- Да, -- шепнула я. – Вы правы.

         Он сдавленно, едва слышно охнул, чуть отведя взгляд, будто эта догадка, хоть и была высказана им самим, все же оказалась для него большим потрясением. Некоторое время длилось молчание.

         -- Похоже, я узнал об этом последним, -- наконец вымолвил он.

         -- Нет. Вовсе нет. Я еще и Маргарите не говорила об этом.

         -- И что же… пока длился весь этот ужас с моей немощью, вы вынесли столько хлопот, не сказав никому ни слова?

         -- Уверяю вас, доктор д’Арбалестье знал с самого начала. Без его советов и успокоительных порошков было бы трудно. Кроме того, Александр, разве у меня был выбор? – Я пожала плечами. – В то время приходилось бороться за вас, некогда было забивать голову малышом.

         -- Ах, Сюзанна…

         Не договорив, он прижал мою голову к груди, порывисто вдохнул запах моих волос. Притихнув, я не шевелилась, наслаждаясь этим покровительственным жестом защитника, чувствуя в настроении Александра те самые глубокие нежность и желание поддержать, какие только может испытавать мужчина к женщине. Потом прошептала, погладив его щеку:

         -- Все в порядке. К чему сокрушаться о прошлом? Ребенок все выдержал,  и я считаю благословением Божьим то, что он нам послан. Он, как и ваша рана… свел нас вместе вновь.

         -- Да, конечно, но… честно говоря, любовь моя, его здоровье – это, увы, не единственное, что меня тревожит.

         Его взгляд оставался озабоченным. Он снова поцеловал мои руки, прижал их к лицу, словно пытался собраться с мыслями, но беспокойство не отпускало его. Казалось, само представление будущего, которое он себе создал, было нарушено открывшимся обстоятельством, и он не знал, какое принять решение. Я молчала, полагая, что со временем он сам мне все объяснит. Александр, наконец, поднялся, протянул мне руку:

         -- Пойдемте прогуляемся, дорогая. Как давно мы с вами не бродили вдоль кромки моря!

         -- С охотой, -- откликнулась я. Некоторая легкость снова вернулась ко мне после отдыха за ужином, и я вправду хотела движения. – Надеюсь, на порцию кортиада я еще могу рассчитывать, мой бережливый и рачительный супруг?

         -- Вам бы только смеяться, carissima. Дай Бог, ваш оптимизм поможет и мне понять, как поступить!

 

 

        

 

Я и мысли не допускала, что озабоченность Александра вызвана тем, что он в принципе огорчен известием о ребенке. Отношения между нами в последнее время были такие искренние и теплые, что ни о каких подводных камнях думать не приходилось. Подсознательно я понимала: если что и может серьезно беспокоить моего мужа, так это грядущая война. Мы находились в провинции, раздираемой междоусобицами: я, пятилетние девочки, кроха Филипп и этот нерожденный, самый беззащитный ребенок у меня под сердцем… Уже очень давно я думала о том, что Александр, если уж он сам выбрал для себя стезю мятежника, должен всерьез позаботиться о нашем переезде в Англию. Прежде такие мысли, если я их высказывала вслух, вызывали неодобрение. Теперь же ситуация так заострилась, что я сама ожидала от мужа подобного предложения. Если, конечно, его слова о желании начать все сызнова имели под собой какие-либо основания!

         Однако я не хотела торопить события и, прогуливаясь с ним по песку вдоль морского берега, изображала полнейшие беспечность и легкомыслие. Никаких намеков или предложений с моей стороны -- мне хотелось, чтобы он сам все предложил. Сжимая его руку, я смеялась, рассказывая о том, что беременна с начала июля, что, испугавшись поначалу, теперь очень хочу этого ребенка, что чувствую себя прекрасно и обещаю не доставлять хозяйству особых убытков своим аппетитом… Ветер играл лентами моей шляпы и светлыми локонами, я разрумянилась, глаза у меня сверкали счастьем, и поскольку Александр не сводил с меня зачарованного взгляда, убеждалась в который раз, что он влюблен, что его влечет ко мне, что он находит меня красивой и возбуждающей.

         -- Ах, госпожа герцогиня! – сказал он наконец. – Ваши дары так щедры – вы дарите мне не только себя, но и второго наследника!

         -- Может, и наследницу, Александр! Помните, мы мечтали об этом?

         -- Нет, на этот раз желателен наследник. Назовем его Реми Кристоф, как звали моего отца… А уж потом будет девочка, черноглазое чудо, такое, как вы!

         Мы стояли обнявшись, глядя, как красное солнце тонет в океане. Издалека доносились звонкие голоса близняшек, но, честно говоря, нам обоим не хотелось, чтобы кто-либо, даже дети, нарушал наше уединение. Бесконечная голубая гладь простиралась перед нами. Где-то там, в полутора сотнях миль отсюда, должно быть, белели дуврские скалы Туманного Альбиона, а еще дальше, как я знала, в полутора месяцах плавания от Бретани  простирались бесконечные земли новых континентов и островов, луга, пустыни, прерии, незнакомые города… Мне казалось в этот миг, что перед нами вся земля, вся жизнь, полноценная и прекрасная, в которой нет ничего невозможного и недостижимого – столько сил давала нам любовь, которую мы испытывали сейчас друг к другу. От одного присутствия Александра, его объятий спокойствие поселялось у меня в душе. Даже гражданская война не казалась такой страшной, а будущее – неуправляемым, когда я ощущала его рядом.

         -- Удастся ли нам, -- шепнула я, -- поплыть куда-нибудь так же беззаботно и свободно, как мы плавали на Корфу?

         Он не ответил, только крепче прижал меня к себе.

         -- Хотите сказать, что мы теперь слишком устали для таких приключений? – не без лукавства спросила я.

         -- Нет. Скорее, слишком связаны обязательствами перед другими… Хотя, черт возьми, почему бы и не развязаться со всем этим на время?..

         Он не договорил, но даже эти краткие слова в устах Александра дорогого стоили. На миг я ощутила себя победительницей в долгой борьбе за него, которую вела с роялизмом и долгом. Но поблаженствовать, сознавая это, мне не довелось, потому что муж обрушил на меня такой поток известий, что мне не осталось ничего другого, кроме как их энергично осмысливать.

         -- Сюзанна,  -- начал он решительно, -- вам многое нужно узнать. Поль Алэн ездил в начале сентября в Англию, вы были свидетельницей его возвращения. Но я еще не говорил вам, что в течение этого лета он вывез в поместье под Лондоном все наши картины, фамильные драгоценности и  коллекцию камней Голконды… да и вообще все более-менее ценное, что было в Белых Липах и что мы хотели бы сохранить от разорения.

         -- От разорения? Вывез в поместье? Какое поместье, Александр?

         Я впервые слышала о каких-либо имениях дю Шатлэ за границей.

         -- Небольшая усадьба в двух часах езды от Лондона, -- терпеливо, хотя, как мне показалось, несколько смущенно пояснил Александр. – Блюберри-Хаус, очаровательный дом на берегу озера, усыпанном песчаными лилиями.

         -- Вы арендуете его?

-- Да, король Георг несколько лет подряд позволял мне его арендовать, пока я пребывал в Англии. А прошлым летом дал разрешение на выкуп, коль скоро… словом, коль скоро мне и Жоржу Кадудалю, по всей видимости, суждено часто пользоваться гостеприимством английской столицы.

         -- Вам и Жоржу Кадудалю? То есть вы купили его вскладчину, что ли?

         -- Нет. Но, поскольку поместье куплено из необходимости принести пользу роялистскому делу, для господина Кадудаля там всегда будут открыты двери. Кроме того, он почти наш родственник – крестный отец Филиппа.

         Блюберри-Хаус, дом среди лилий… Я пыталась обдумать то, что услышала. Для меня было полнейшим сюрпризом узнать, что Александр, оказывается, не только думал о нашем отъезде, но даже позаботился о достойном жилище в Англии. Понятно, что в этой покупке были использованы деньги английского правительства, иным способом делать такие приобретения Александр вряд ли мог.

Однако, если оставить вопрос финансов, что-то во всем этом было не до конца понятно. Во-первых, я как-то совсем не предполагала в муже такую предусмотрительность: подобная забота превосходила все ожидаемое. Во-вторых, усилия герцога, направленные на оседлый образ жизни в Англии, указывали на то, что Белым Липам, очевидно, грозит крах, и это казалось ужасным!

         -- Вот как, значит, вы уверены, что Белые Липы обречены?! – вскричала я в испуге.

         -- Ну, что еще за выдумки! Меньше всего на свете я хотел вас испугать.

         Сжимая меня в объятиях, закрывая от сильного океанского ветра, он принялся меня успокаивать:

         -- Ничего подобного у меня и в мыслях не было. Да я и не пророк, чтобы предвидеть заранее исход войны и судьбу нашего замка… Но я знал, как вы боитесь за себя и детей, пока я воюю против Республики. Да и что говорить, у меня самого за вас сердце всегда было неспокойно. Сейчас затевается новое противостояние. Я был бы глуп, если б надеялся, что шуаны смогут в одиночку сокрушить синих. Самое большее, чего мы можем достичь, -- это мира и нашего собственного порядка для Бретани, да еще прекращения притеснений священников. Но и за эти победы придется пролить реки крови. Поэтому…  

Он помолчал, будто подбирал слова, чтобы выразиться мягче.

– Поэтому я позаботился о своей семье, и предложение короля Георга оказалось как раз кстати.

         -- Вы занимались этим делом летом, когда я была в Сент-Элуа?

         -- Да. Я передам вам документы, прежде чем уеду.

         -- Так что же, получается… вы даете мне добро за отъезд с детьми в Англию? Сейчас, уже в начале войны?

Воцарилась пауза. Повернув голову, я пытливо вглядывалась к лицо Александра, сама не зная, поддержу или нет эту идею немедленного отъезда. Разумеется, в доме под Лондоном я обрела бы спокойствие. По крайней мере, хотя бы физически для меня и детей не было бы никакой угрозы. С другой стороны --- как же быть с мыслями о судьбе Александра? Мы будем разлучены не только войной, но и милями морской глади!

         -- Острой необходимости ехать пока нет. Но в Блюберри-Хаус вы сможете спокойно выносить ребенка, любовь моя, -- весьма рассудительно сказал он, выразив то, о чем думала и я сама. – Мне кажется, это главное сейчас.

         -- Да, но мы будем разлучены, и я… ах, Александр, мой дорогой, я изведусь от тревоги за вас!..

         Мой возглас трагической ноткой повис в воздухе. Я прошептала:

         -- Письма будут приходить так редко… И вид каждого нового корабля в порту будет повергать меня в ужас, так я буду бояться получить плохие вести!

         Он не отвечал, хотя было видно, что мои слова тронули его. Похоже, это была именно та моя жалоба, на которую ему нечего было сказать. Да и потом (я и сама поняла всю свою непоследовательность), разве здесь, в Бретани, вести будут поступать часто? Разве вид каждого нового всадника с письмом не будет вызывать у меня столь же сильный мороз по коже?

         -- Блюберри-Хаус, -- повторила я растерянно. – Красивое название. Что это значит по-английски?

         -- Черничный дом. Он невелик, но местность весьма живописна. Рядом Эшдаунский лес… оттуда к усадьбе иногда подходят косули с детенышами.

         -- Я совсем не знаю английского.

         -- Это не беда. Вся английская знать говорит по-французски так, будто воспитывалась в Сен-Сире[U5] .

         Я представила зеленые английские газоны, трепетных оленят на них, белые песчаные лилии – возможно, подобные тем, что благоухали на Корфу… подумала о том, что, будь я в Англии, у меня будет много возможностей видеться со старшим сыном, и это наполнило меня счастливыми надеждами. Но потом в памяти мелькнуло красивое породистое лицо графа д’Артуа, искаженное гневом, и я вздрогнула: все-таки расстались мы скверно, отношений не выяснили, и он, живущий в Англии, наверняка считает меня мошенницей. Что хорошего ждет меня от встречи с ним?

         Кроме того, когда я подумала о Сент-Элуа, бретонском изумрудном побережье, тумане, ветре, солнце, воздухе, от сожаления и ностальгии у меня болью обожгло сердце. Я сжала руку Александра:

-- Нет.

-- Что «нет», дорогая?

-- Отложим это на последний момент. На самый-самый что ни на есть последний. На тот миг, когда оставаться во Франции не будет уже ни малейшей возможности.

         -- Вы сейчас противоречите сами себе. Вам же всегда хотелось уехать, разве не так?

         -- Да. Пока я не представляла себе это так реально.

         Помолчав, я прошептала:

         -- Я никогда не была эмигранткой. Мне довелось пройти через все ужасы революции, однако эта чаша меня миновала. Думаю, это не так легко.

         Он согласился, погладив мою щеку:

         -- Это правда. Если вам придется-таки попасть в Лондон, уверен, вы встретите множество версальских подруг, до сих пор тоскующих по Франции, хотя со времени отъезда прошло уже десять лет.

         Я внимательно взглянула на него:

         -- Признайтесь, Александр: именно по этой причине вы готовы сражаться до последнего, только не уехать?

         Он некоторое время молча глядел, как серебрится лунная дорожка на водной глади, потом приглушенно ответил:

         -- Отчасти – да. Я француз и не дам себя отсюда так легко изгнать.

         Солнце давно уже село, на воде исчезали последние его отблески. Звезды зажигались на небе, темнели и тяжелели облака. Становилось прохладнее. Издалека доносились голоса Вероники и Изабеллы, играющих в волан. Филипп, наверно, уже давно спал под присмотром Марианны. Пора было возвращаться к детям.

         Александр набросил мне на плечи свой камзол, осторожно взяв за руку, повел по берегу.

         -- Пойдемте, саrissima. Пора. Согреемся кортиадом.

         Я спросила мужа, пока мы приближались к нашей стоянке, когда ему предстоит уехать.

         -- Через неделю, -- ответил он. – В День всех святых мы получим благословение священника и покинем Белые Липы.

         -- А нет ли возможности остаться до середины ноября? Все-таки вы совсем недавно оправились от ран.

         Я имела в виду еще и то, что в середине ноября Александру исполняется сорок лет – мне очень хотелось быть в этот день с ним рядом. Но ответ был короток:

         -- Нет, Сюзанна, такой возможности нет.

         Я подавила вздох. Герцог попытался меня приободрить:

         -- Не грустите, милая, я вам даю клятву, что мое пятидесятилетие мы уж точно встретим вместе. А сорок лет – это такая нелепая дата. Не молодость уже и еще не старость – ну ее, что тут праздновать?

         К нам уже бежали девочки, наперебой крича о том, какие великолепные они собрали ракушки на морском берегу. Воспользовавшись моментом, Александр в последний раз крепко прижал меня к себе и, поцеловав в губы, чуть хрипло шепнул:

         -- Я был ранен, конечно… и еще не готов к очень уж громким подвигам. Но твое присутствие, дорогая, вливает в меня недюжинные силы.

         -- Что это значит?

         -- Это значит, что раненый воин за неделю до отъезда так окреп, что готов пылко овладеть собственной любимой супругой. Если супруга, конечно, тоже вполне здорова.

         Меня потрясло это заявление: я совсем не ожидала, что Александр оправился до такой степени! Но, с другой стороны, в его хриплом шепоте было столько чувственности и нетерпения, что я сама ощутила внутри подзабытую уже за эти месяцы дрожь страсти. Я засмеялась, довольная тем, что желание не уходит из наших отношений:

         -- Супруга здорова. Ее спальня всегда открыта для вас, о доблестный воин.

         Девочки настигли нас, оглушили разговорами, и наша интимная беседа была прервана. Мы зашагали быстрее, к Люку, который ждал нас с ароматным рыбным супом, но руки наши не разомкнулись, и в этом теплом сплетении пальцев я предвкушала все те радости, которые всегда дарила мне

"Сюзанна и Александр" -- десятая книга сериала будет опубликована в июне 2013 года

1797 год. Франция по властью алчной и хищной Директории, превращающей жизнь страны, как и жизнь Сюзанны, в бесконечную череду потрясений и переворотов. Герцог дю Шатлэ, объявленный вне закона, вынужден скрываться в Англии, а его жена отправляется в Париж, чтобы купить у новоявленных хозяев государства жизнь и свободу мужа. Ей приходится познакомиться с новым парижским светом, снискать милость лукавого министра Талейрана и вырвать из рук банкира Клавьера свой дом на Вандомской площади. В результате изощренных интриг Сюзанна добивается амнистии для супруга, однако его возвращение в Бретань оборачивается для семейства дю Шатлэ глубочайшей драмой.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script