English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

БЕСПЛАТНО ДЛЯ ПОСТОЯНННЫХ ЧИТАТЕЛЕЙ


ЧИТАТЕЛИ, КОТОРЫЕ ПРИОБРЕЛИ НА САЙТЕ  КНИГИ "ХОЗЯЙКА РОЗОВОГО ЗАМКА", "СЮЗАННА И АЛЕКСАНДР",  "ЛИЛИИ НАД ОЗЕРОМ", "ВКУС НЕВИННОСТИ",  "ЗВЕЗДА ПАРИЖА" (ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОДНУ ИЗ НИХ) "ВАЛТАСАРОВ ПИР" В ЭЛЕКТРОННОМ ВИДЕ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ БЕСПЛАТНО

"Валтасаров пир" 2016

Книга "Валтасаров пир" в новой редакции вышла и доступна в печатном виде на сайте amazon.com

На моем сайте можно приобрести электронную версию.

Напоминаю, что заказчики, которые когда-либо приобретали бумажные версии моих книг, получат "Валтасаров пир" бесплатно при оформлении заявки на сайте.

Ретро

Показ мод журнала VOGUE в Париже. 50-е годы ХХ века. Женщины еще выглядят как принцессы.

БЕСПЛАТНО


ЧИТАТЕЛИ, КОТОРЫЕ ПРИОБРЕЛИ НА САЙТЕ  КНИГИ "ХОЗЯЙКА РОЗОВОГО ЗАМКА", "СЮЗАННА И АЛЕКСАНДР",  "ЛИЛИИ НАД ОЗЕРОМ", "ВКУС НЕВИННОСТИ",  "ЗВЕЗДА ПАРИЖА" (ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОДНУ ИЗ НИХ) "ВАЛТАСАРОВ ПИР" В ЭЛЕКТРОННОМ ВИДЕ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ БЕСПЛАТНО

Акция: книга за 65 рублей

Дорогие друзья, как я уже сообщала, вскоре увидит свет новая редакция книги "Валтасаров пир" (Сюзанна-2). Эта новая редакция сделала книгу в два раза толще, добавила любовных и исторических подробностей, заставила заиграть новыми красками знакомых вам персонажей. В частности, по-новому раскрывается отец Сюзанны, совсем иначе выглядит Франсуа.

В сам сюжет добавлен элемент интриги и заговора, линия Сюзанна-Франсуа описана намного эротичнее. Да и вообще, мастерство автора, смею надеяться, возросло...

Для тех, кто интересуется Марией Антуанеттой, в особенности ее "отношениями" с Ферзеном, о которых нынче не говорит только ленивый, эта тема откроется с неожиданной стороны. 

Отрывки из этого произведения публиковались на этой сайте в разделе "Блог".

Бумажная версия книги будет доступна к Новому году. Кто захочет -- тот сможет приобрести ее как в мягкой, так и в твердой обложке.

ЭЛЕКТРОННЫЕ ПРОДАЖИ СТАРТУЮТ УЖЕ 10 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА. ЦЕНА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ СОСТАВИТ 2 ДОЛЛАРА ИЛИ 130 РУБЛЕЙ.

А ТЕПЕРЬ ВНИМАНИЕ, АКЦИЯ! ТОТ, КТО ОФОРМИТ И ОПЛАТИТ ЗАКАЗ НОВОГО "ВАЛТАСАРОВА ПИРА" ДО 10 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА, ПОЛУЧИТ ЭЛЕКТРОННЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР КНИГИ ПО ЦЕНЕ ВДВОЕ МЕНЬШЕ -- ВСЕГО ЗА 65 РУБЛЕЙ.

КНИГА БУДЕТ ДОСТАВЛЕНА ЗАКАЗЧИКУ 10 ДЕКАБРЯ.

АКЦИЯ СТАРТУЕТ СЕЙЧАС, КОГДА ПУБЛИКУЮТСЯ ЭТИ СТРОКИ, И ПРОДОЛЖИТСЯ ДО 23 ЧАСОВ 59 МИНУТ 9 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА

Книга предлагается в двух вариантах -- pdf и rtf.

ЧИТАТЕЛИ, КОТОРЫЕ ПРИОБРЕЛИ НА САЙТЕ  КНИГИ "ХОЗЯЙКА РОЗОВОГО ЗАМКА", "СЮЗАННА И АЛЕКСАНДР",  "ЛИЛИИ НАД ОЗЕРОМ", "ВКУС НЕВИННОСТИ",  "ЗВЕЗДА ПАРИЖА" (ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОДНУ ИЗ НИХ) "ВАЛТАСАРОВ ПИР" В ЭЛЕКТРОННОМ ВИДЕ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ БЕСПЛАТНО 

Новое издание

Такой примерно будет моя новая книжечка) Ну, не совсем новая, а новая и расширенная редакция, скажем так. 
Здесь будут масоны, иллюминаты и знаменитые американцы вроде Томаса Джефферсона. 
Ожидаю к Новому году. Печается в США, в Чарльстоне) Издательство amazon.com

Группа Вконтакте публикует отрывки из моих новых книг

В группу "Роксана Гедеон. Франция по-русски" можно прочитать отрывки из нового романа "К чужому берегу". Один из них -- здесь


Роксана Гедеон. Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 3)

Американский посол, которому я была представлена, принимал меня с почетом, отдавая должное моему статусу придворной дамы. Я получила лучшее место за столом и много внимания. Джефферсон, которому было слегка за сорок, был высоким, костистым мужчиной с густыми, слегками тронутыми сединой волосами. Он говорил по-французски бегло, почти без ошибок, и производил впечатление человека весьма умного и начитанного, хотя внешне и напоминал мне фермера.

-- Мадам, отведайте виргинской ветчины. Моя страна гордится этим продуктом. Разумеется, во Франции нельзя восхвалять какую-то другую кухню, помимо французской, но от этой ветчины в восторге даже наши недруги англичане.  Ее делают из свиней, которых кормят персиками и арахисом, а вялят в смеси из патоки, коричневого сахара и перца.

Я отведала ветчину, но мне она показалась так себе. Обед у посла состоял из множества новых для меня блюд: здесь подавали кукурузные початки в сиропе из сахара и масла, какие-то котлеты, которые на деле оказались цыпленком по-мэрилендски, и даже картофель – жареный и в виде пюре. По большей части эта еда оставляла меня равнодушной. Однако этого нельзя было сказать о торте, который на большом блюде внес в столовую дворецкий посольства. Я никогда раньше не видела ничего подобного: разрезанный на куски, он оказался нереально белоснежным внутри, сладким и нежным, как пища ангелов. К нему добавляли взбитые сливки и свежие ягоды. О-о, как это было великолепно!

-- Это и есть пища ангелов, -- пояснил мне Джефферсон. – Пирог называется Angel Food и делается исключительно на яичных белках. Говорят, он появился благодаря бережливости поваров из Пенсильвании. Они готовили лапшу и считали безбожной расточительностью выбрасывать оставшиеся после приготовления белки.

-- Непременно сообщите мне рецепт, господин Джефферсон, умоляю вас. Я обожаю сладкое и передам его своему повару.

-- Вы живете на площади Карусель, мадам. Я отправлю рецепт туда и, возможно, подъеду сам, чтобы еще раз полюбоваться красивым куполом на вашем доме.

-- Вам нравится отель д’Энен, сударь?

-- Очень нравится. Я восхищаюсь куполами и творениями Палладио. В Париже есть два дома, которые приводят меня в восторг, -- это ваш отель и особняк принца де Сальма. Дом с куполом и сады, спускающиеся к реке... Это наслаждение для моего вкуса. Я увидел в Париже столько замечательного, что намерен по возвращении на родину полностью перестроить свой дом в Монтичелло, хотя до поездки в Париж он казался мне вполне достойным.

Я вспомнила слова Франсуа о том, что Джефферсон отправляет в Виргинию даже стенные часы и кровати, и улыбнулась. Должно быть, там явный недостаток удобства и вкуса, в этой Америке. Но это неудивительно, она еще недавно была страной дикарей!

-- Стало быть, французская архитектура вам нравится. А что вы можете сказать о француженках, господин посол?

Это был обычный вопрос, который адресовали иностранцу. Но тут Джефферсон не выразил восторга. Мне даже показалось, что он подбирает слова, чтобы высказаться помягче.

-- О, француженки... Парижские дамы... Они носятся по улицам в погоне за удовольствиями. Кто в коляске, кто верхом,  а кто и пешком. Они ищут свое счастье в бальных залах и на вечеринках, забывая о том, которое оставили у себя дома в детской.

Такое суждение слегка задело меня. Может, потому, что и меня некоторым образом касалось? Однако можно ли сказать, что я забыла о своем ребенке? Его у меня отняли. Если бы Жанно был со мной, я бы не натворила многих глупостей.

-- Американки, стало быть, более спокойные? – спросила я слегка хмурясь.

Американец улыбнулся.

-- Я не хотел вас задеть, мадам. Я всего лишь хотел быть честным. Что до моих соотечественниц, они действительно больше заняты заботой о семье. Они умеют разглаживать морщины политических раздумий на лбах своих мужей.

-- Однако вы не женаты, кажется? – вырвалось у меня.

-- Покойная супруга взяла у меня клятву не приводить детям мачеху в дом.

Разговор прервался, потому что симпатичная мулатка, прислуживавшая за столом, стала разносить пунш. Ей было лет шестнадцать, не больше, но ее передник топорщился, как у беременной. Другие приняли бы ее за европейку, но я, бывавшая на Мартинике, догадалась, что это рабыня. Мне показалось, она прислушивается к разговору между мной и послом.

-- Поторопись, Салли, -- сказал он ей мягко, но твердо. – Ты же знаешь, я не люблю, когда слуги долго присутствуют в салоне.

Наклонившись ко мне, он вполголоса добавил:

-- Мне понравилось еще одно французское изобретение: лифты, встроенные в камин. По ним так удобно передавать блюда из кухни. Это избавляет от присутствия слуг. Я собираюсь сделать такое у себя в Монтичелло.

Меня присутствие слуг не напрягало до такой степени, и я ничего не ответила на это замечание.

Столовая в доме посла была большая, восьмиугольной формы; стены ее были обшиты белым деревом, которое оживлялось несколькими панно из зеленого бархата. Обстановка казалась довольно простой, повсюду стояли бюсты знаменитостей – и античных, и современных: Джордж Вашингтон, Вольтер, даже маркиз де Ла Файет... По сути, если говорить о красоте, то глазу не за что было зацепиться: ни портретов красивых женщин, ни каких-либо полотен на экзальтированные религиозные сюжеты. Я подумала, что обстановка такого рода уже встречалась мне – в банке Клавьера. Наверно, так принято у протестантов...

Одна деталь привлекла мое внимание: в кругу мужчин, пьющих пунш, я увидела, кроме Франсуа, еще одно знакомое лицо. Бравый военный, граф Ферзен! Красавец швед, который, как говорят, беззаветно влюблен в королеву... Но что он делает здесь? Высокий, стройный, с весело блестящими серыми глазами, он выглядел очень оживленно. А королева, между тем, не слишком весела! Ее гнетут множество забот: болезнь сына, ненависть парижан. Удивительно, что якобы влюбленный швед не слишком обеспокоен всем этим, более того – бывает у американцев, которых Мария Антуанетта не очень жалует.

Приветствуя друг друга, Франсуа и Ферзен обменялись каким-то странным рукопожатием. То есть оно было с виду обычное, но мне показалось, что капитан де Вильер дважды быстро нажал большим пальцем на ладонь собеседника. Что это было?

-- Мы, американцы, очень уважаем господина Ферзена, -- сказал Томас Джефферсон, проследив мой взгляж. – Он два года воевал за независимость нашей страны и стал кавалером нашего ордена Цинцинната. Так что в особняке Ланжак он всегда желанный гость.

-- Да, но он же... он...

-- Вы хотите сказать, мадам, он друг королевы? Да, это всем известно. Но почему бы ему не бывать здесь? Американцы никогда не будут врагами короля. А то, что в посольстве ведутся разговоры о переустройстве Франции и о Генеральных штатах, так они ведутся сейчас везде.

-- Вы думаете, это оправданно?

Мой вопрос повис в воздухе. Я прислушалась к разговору, который вели мужчины в кругу Ферзена. Они обсуждали положение не Франции, а Англии: английский король Георг недавно пережил припадок безумия, и страна оказалась на пороге безвластия. В Палате общин спорили о регентстве. Английские финансы тоже были в полном расстройстве...

Я спросила, пораженная парадоксальностью происходящего:

-- Вам не кажется странным, господин Джефферсон, что все так много говорят о плачевном положении Франции и требуют изменений, тогда как в Англии дела обстоят гораздо хуже, но никто ничего не требует? Англия проиграла войну США, и ее долги наверняка втрое больше французских. В Англии правит сумасшедший король, в то время как во Франции – разумный и просвещенный монарх. Почему же столько нападок именно на французский порядок? Разве это не выглядит по меньшей мере искусственно?

Мне показалось, его ошарашил мой вопрос. Он и меня саму ошарашил, я не совсем понимала, как могла сформулировать все это. Посол ответил далеко не сразу и весьма неясно.

-- Видите ли, мадам, я ничего не могу сказать об Англии. Англия – враг моей страны, и ее дела меня не тревожат. А Франции я желаю добра...

-- Вы любите французов?

Он улыбнулся. Кажется, этот вопрос помог ему обрести почву под ногами.

-- Да, я никогда не отдам моих вежливых, приветливых, ироничных, щедрых, гостеприимных, чувствительных французов за тех заносчивых, плотоядных, хвастливых, бранчливых, надутых обитателей Альбиона[1]. Я благодарю Небо, что не стал посланником в Лондоне, как мой друг Адамс[2].

-- Так вы хотите французам добра? И именно поэтому распространяете по Парижу свою Декларацию?

Джефферсон оживился:

-- Вы читали ее, мадам?

-- Немного, господин посол.

-- И что вы о ней думаете?

Я какое-то время размышляла, стоит ли ставить его в известность о своем мнении. Его фразу «Все люди созданы равными...» выкрикивали на улицах даже разносчики газет. И мне она всегда казалась пафосной, громкой, но дико фальшивой.

-- Мое детство прошло в тосканской деревне, сударь, и я скажу вам прямо, как сказала бы моя бабушка: Господь Бог даже ветки на деревьях создал разными, что уж говорить о людях?

Джефферсон издал какой-то глухой звук, похожий на кашель:

-- Гм! Речь идет о равенстве возможностей, мадам.

-- А какое равенство возможностей может быть между умным человеком и глупцом? Между красавицей и дурнушкой? Между трудолюбивым и лентяем? Признаю, о равенстве можно громко кричать, соблазняя людей несбыточными мечтами, но на деле это просто выдумка, которую можно использовать в Бог знает каких целях.

Настороженно глядя на меня, посол решил поменять тему разговора.

-- Нельзя отрицать, мадам, что французскому народу надо дать правительство получше и очистить его религию от суеверий.

-- Каких суеверий?

-- Тех, что сковывают человеческий разум, -- сказал он уклончиво. – Если на свободный человеческий разум не налагать оков мракобесия и невежества, он неизбежно приведет нацию к свободе и процветанию.

-- Франция и без того великая держава, разве не так?

-- Но может стать еще величественнее, -- заверил он меня. – Перед Генеральными штатами в мае будет лежать чистый холст, на котором они смогут создать такую же картину, какую мы создали в Америке. Видимо, избранники народа примут конституцию, похожую на английскую, но лишенную ее дефектов...

-- Конституцию? – воскликнула я, чуть не поперхнувшись кусочком яблока.

-- Да. Об этом все говорят. Я с огромным доверием отношусь к здравому смыслу людей и к их способности управлять своими делами. И пусть меня побьют камнями как лжепророка, если во Франции не восторжествует разумное начало. Причем не только во Франции. Она будет лишь первым примером наступления свободы в Европе...

Округлившимися глазами, не моргая, я смотрела на посла. Что я слышала? Он сказал «конституция»? «Наступление свободы в Европе»? Во Франции надо создать то же, что сделано в Америке? Но в Америке нет короля, черт возьми! И вообще... Америке до Франции так далеко, как ослу до неба! Это не они нас, а мы их можем учить!

Кстати, подозревает ли Людовик XVI о том, что от Генеральных штатов ждут конституции? Никогда раньше я не слышала об этом и считала, что их созывают для наведения порядка в финансах и утверждения новых налогов. По крайней мере, король допустил их заседание только для этого. А его величеству, выходит, готовят сюрприз?

Меня обуяла ярость. Я ощущала во всем этом какое-то жуткое лицемерие, неправду, заговор против здравого смысла. Надо же, американцы, не умеющие сделать у себя в стране хороших матрацев и сшить изящную одежду, не воевавшие ни в одной войне, кроме недавней, не отражавшие ни одного сарацинского нашествия, не ходившие в крестовые походы за Гроб Господень, -- эти люди притязают на то, чтобы давать уроки тысячелетней Европе! Да еще вообще неизвестно, во что превратится эта их молодая страна!

-- Свобода, -- повторила я едко, с придыханием, но стараясь сдерживаться. – Ах, свобода! И равенство. Значит, США будут учить французов всему этому? Но как же вы сами понимаете свободу, господин Джефферсон? По вашему дому ходит рабыня. Ваш повар, как мне говорили, -- раб! А в нашем королевстве, господин посол, нет рабства. Мой секретарь Кантэн, которого я привезла с Антильских островов, -- давно не раб! И я не приказываю ему прятаться, его общество не напрягает меня...

Как я ни сдерживала себя, мой голос прозвучал излишне громко, и гомон в столовой умолк. Все взоры обратились на меня, едва я начала говорить, и уж концовку моей тирады расслышали абсолютно все. Я побледнела, с отчаянием понимая, что становлюсь героиней еще одного скандала. Но могла ли я молчать? Все внутри меня бунтовало, когда я слышала подобные бредни... когда меня донимали разговорами о том, что Франция, благополучное в целом королевство, якобы нуждается в каких-то небывалых реформах. Причем, как видно, совсем не тех, которые имеет в виду король...

Побледнел, между тем, и сам Джефферсон. Как видно, задев тему рабства, я попала в яблочко!

Ответил он мне абсолютно невнятно:

-- Мадам, вопрос о свободе для черных сейчас отвергнут конгрессом. И в этом есть резон. Черные – это не просто рабы. В моем Монтичелло живут десятки черных. Это не только работники, но и их жены, и целая куча детей. Куда они пойдут, если...

-- Так вот, сообщаю вам, сударь, что у нас во Франции мы умудряемся хозяйствовать, не прибегая к помощи черных! И такой вопрос у нас вообще не стоит.

Впрочем, меньше всего я хотела с ним дискутировать. Сердце у меня колотилось. Скомкав салфетку, я пробормотала сквозь зубы, что у меня очень болит голова и я вынуждена уехать. Потом, подобрав юбки и не утруждая себя дальнейшими прощаниями, устремилась вон из столовой.

Франсуа нагнал меня уже во дворе, когда я почти уже села в карету. Он выбежал на мороз без верхней одежды, крайне взбудораженный и даже рассерженный.

-- Как так можно, Сюзанна? Такой пассаж! Я привез вас в гости...

Он сжал мои руки, наклонился ко мне, обжигая горячим дыханием, и я поняла, что капитан пьян. Явно перебрал ромового пунша. Это было удивительно для меня, потому что пьяных мужчин я обычно не встречала в своем окружении.

-- Франсуа, я уезжаю. Я не могу здесь оставаться, это общество не по мне.

-- Это общество лучших умов Европы! – взорвался он. – Вы просто гордячка! Знакомство с Джефферсоном – честь для многих...

Напрягшись, я освободилась от его тисков, оставив в его руках свои перчатки.

-- Пусть так, -- сказала я, закусив губу. – Может, он и великий человек. Для своей страны... А по мне, так он просто лицемер, не больше! И не держите меня, капитан, я не останусь!

В моих словах была такая решимость, что Франсуа больше не настаивал. Некоторое время он стоял пошатываясь и, кажется, хотел что-то резко возразить, но последствия выпивки, как видно, не позволяли ему быть излишне резким.

-- Ну, хорошо, -- сказал он наконец. – Как хотите, мадам! Однако это ничего не меняет.

-- В чем?

-- В отношениях между нами. Я буду у вас вечером. Ждите!

Прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня – очень крепко, на глазах у слуг, горячим поцелуем с терпким вкусом алкоголя. У меня на миг закружилась голова. И, как ни странно, потеплело на сердце.

Пусть он возвращается к своим друзьям. Я не из тех женщин, что ревнуют к компаниям! Что значат американцы и их послы? Вечером капитан де Вильер снова будет мой. И я снова всю ночь не буду одинока...

 

 

 

Хотя последующую ночь мне не пришлось провести в одиночестве, я долго не могла уснуть. Франсуа после вчерашних и сегодняшних любовных баталий крепко спал, по-собственнически сграбастав меня в охапку, -- он говорил, что упивается моим запахом даже во сне и хочет «надышаться на несколько месяцев вперед», чтобы было что вспоминать во время океанского плавания. Его присутствие успокаивало меня и наполняло нежностью; я даже представляла себе, как будто мы – супруги, и я нахожусь не в вынужденном браке с размазней Эмманюэлем, а являюсь счастливой женой настоящего мужчины. Капитану я могла бы с радостью родить ребенка и могла бы быть ему верной... Но, как ни приятны были эти мысли, я все же не засыпала.

Томас Джефферсон и разговор с ним не выходили у меня из головы. Я уже остыла, конечно, и сожалела о своей итальянской вспыльчивости: ее находили чрезмерной не только французы, но и американцы, без сомнения. Но не последствия стычки с послом беспокоили меня. Я чувствовала себя, будто на пороге бездны: опасность, казалось, надвигалась то с одной, то с другой стороны, исходила из разных источников, между которыми я, как ни силилась, не могла угадать связи, но сердце подсказывало мне, что во Франции зреет что-то колоссально недоброе. Что все мы, от короля до меня лично, -- перед какой-то пропастью, и она тем глубже, чем меньше мы понимаем, кто ее вырыл и как долго готовился к тому, чтобы туда нас столкнуть.

Свобода... О ней столько говорили сейчас! Но я не могла взять в толк: кто во Франции не свободен? Большей свободы болтать что вздумается просто нельзя вообразить. Это даже похоже на безумие: любой враг короля может безнаказанно печатать и распространять клевету, и никто его не останавливает, будто все институты власти разом парализованы. Париж переполнен клубами, в которых обсуждают Бог знает что; все кафе Пале Рояля ежедневно бурлят от дискуссий. Полиции просто нет... Войска далеко, и в них такие же беспорядки, как и в столице... Здравый смысл подсказывает, что в такой обстановке нужно не требовать свободы, а наводить порядок. Почему же все охвачены лихорадкой, направленной против здравого смысла?

А равенство? Это уж совсем казалось мне чем-то придуманным, высосанным из пальца. Протестанты давно не притесняются. Чего же еще? Безусловно, любые торговка и лакей с жадностью будут прислушиваться к речам о том, что они равны герцогу и принцессе, но что это значит в действительности? Что власть, которой должны обладать подготовленные люди, перейдет в руки кого угодно? Любой пьяница будет равен философу? Любой адвокат, не имеющий места, но жаждущий карьеры, будет теперь приглашаться в правительство? И как же будут управлять Францией эти люди, не управлявшие даже маленьким поместьем? Откуда берется уверенность в том, что подобные проходимцы, которые кричат о своих чистых помыслах, но на самом деле наверняка жаждут денег и положения в обществе, справятся с бременем власти лучше тех, кто к этому всегда готовился? Ведь старую аристократию теперь нельзя даже упрекнуть в том, что она – замкнутое сословие: за последние сто лет в нее влились десятки и сотни семейств судейских, торговцев, прокуроров-синдиков. Дворянство раздавалось щедрой рукой чуть ли не каждому, кто имел какие-либо заслуги.

«Надо очистить религию от суеверий. Надо освободить человеческий разум от оков мракобесия и невежества, и он приведет нацию к процветанию...»

Я вздрогнула, вспомнив эти слова Джефферсона. Разум! Вот нынешнее парижское божество. Не так давно аббат Баррюэль читал мне отрывки из Флавия. Люди, строившие Вавилонскую башню, тоже полагались на собственный разум... Они составили заговор против Бога и, чтобы обезопаситься от нового потопа, строили башню. Им хотелось быть независимыми от Господа и полагаться только на себя. Нарушая Его волю, отрицая то, что люди – дети Божьи и жить должны согласно Его заповедям, они предусмотрительно хотели быть недосягаемыми для Его гнева... Может быть, я схожу с ума, но то, чем дышал сегодня Париж, действительно напоминало именно историю Вавилона! Но так ли велик и чист человеческий разум, чтобы подобные прожекты окончились чем-то хорошим?

-- Вы неплохо поддели его, Сюз, -- раздался в темноте голос Франсуа.

Он взял меня за руку, сплел свои пальцы с моими. Я не видела его лица, но чувствовала, что капитан улыбается.

-- О чем вы?

-- О Томасе.

После минутного молчания он добавил:

-- Я сначала сердился на вас, а теперь думаю: хорошо вы вмазали ему, сказав о рабстве! Так и надо. Особенно в присутствии Салли...

-- Салли? Кто это?

-- Это юная мулаточка, которая разносила пунш. Вы ее прекрасно видели. Добродетельный Томас старше ее чуть ли не на тридцать лет, но это не помешало ему взять ее в постель.

Он перекатился на спину, привлекая меня к себе на грудь. Удивленная, я не сразу сообразила, что вообще он говорит.

-- Эта рабыня – его любовница?

-- Ну да. Разве вы не заметили ее живот? Она не только любовница, но и вскоре произведет на свет еще одного раба господина Джефферсона.

-- Но ведь вы говорили, что его любовница – Мэри Косуэй!

Франсуа расхохотался.

-- И чему же это противоречит? Мэри уедет в Лондон, где у нее есть муж. К тому же, она – европейка, светская дама. Ее нужно завоевывать. Она капризна. А юная Агарь всегда будет рядом со своим Авраамом. Протестанты очень любят Писание. Некоторые -- до буквального понимания...

Потрясенная, я обдумывала услышанное. Слова Франсуа подтверждали то, что я поняла интуитивно: посол США – лицемер. Даже в своей личной жизни он не способен следовать принципам, о которых столько разглагольствует.

-- Авраам был вынужден изгнать Агарь, -- проговорила я, вспоминая библейский сюжет. – Изгнать в пустыню...

-- ... потому что ее изгнания требовала Сарра. А тут требовать будет некому. Томас не женат и не собирается обременять себя узами брака. Зачем? Он хорошо устроился. Законные дети у него уже есть, а усладить себя как мужчину он  сможет в объятиях Салли. Рабыня всегда рядом. Готова по щелчку пальцев...

Голос Франсуа стал глуше. Он освободил меня от ночной сорочки, которую я совсем недавно надела, опрокинул на спину. Его руки ласкали мои соски, сжимали груди, потом скользнули ниже, к расщелине между ногами, где уже было горячо и влажно.

-- Но я не осуждаю его, Сюз, -- произнес Франсуа мне на ухо. Его голос уже срывался от страсти. – Это так по-мужски. Иметь рабыню... Взять ее, когда хочешь. Она не может отказать. Лишь немного сопротивляется, как...

Я застонала. Он столько раз овладевал мною за эти две ночи, что внутри у меня все распухло и болело. Возможно, завтра я едва смогу ходить. По крайней мере, по моей походке будет заметно, что я не тратила в постели время зря... Но, несмотря на некоторую усталость, я не могла отказать ему. Как только он прикасался ко мне, я становилась мокрая внутри, и мои бедра сами выгибались ему навстречу.

Франсуа мощным толчком вошел в меня.

-- Лишь немного сопротивляется, как молоденькая львица, которую покрывает самец...

Он задвигался быстро, яростно. То, что он говорил и описывал, не на шутку возбудило и меня. Наслаждение накатило почти мгновенно, взрывной волной, и я закричала, не сдерживаясь, впиваясь ногтями ему в спину. Спустя секунду он ответил мне таким же громким, коротким криком.



[1] Подлинная цитата из письма Джефферсона.

[2] Джон Адамс – будущий президент США, тогда – посол в Англии.

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 2)

2

 

 

За окном едва-едва светало. Камин за ночь погас, и в спальне было довольно холодно. Набросив на себя ночную кофту, я встала, чтобы каминными щипцами расшевелить тлеющие поленья. Появились тоненькие язычки огня, потом пламя заплясало сильнее, и я некоторое время грела руки у камина. Придет ли сейчас сюда Маргарита? Она всегда появлялась у меня в такой час. Но сегодня... Я была уверена, что она хорошо осознает, что к чему, и пока не уйдет Франсуа, не только сама не явится, но и других сюда не пустит.

Сообразил ли что-нибудь дворецкий? А если да, будет ли он молчать? Он из людей Эмманюэля, и вряд ли захочет покрывать мои тайны. Впрочем, к черту все! Не хочу думать об этом в такое счастливое утро...

Довольно потянувшись, я подошла к окну. Темнота понемногу рассеивалась, и молочно-белая дымка стелилась по земле, сливаясь с глубоким снегом. Мороз нарисовал узоры на стекле. Фонари горели очень тускло. Молочницы – и те еще не появились... Заря робко брезжила над Парижем, перламутровым светом заливала небо, и ее первые отблески падали на Сену. Крыши Лувра плавали в розовом тумане.

-- «Молю, взойди, заря, веселье мне даря, из мрака предрассветного тумана», -- прошептала я одними губами.

Мне стало холодно, и я вернулась в постель. Пора было будить Франсуа. Ему лучше уйти из этого дома, пока не проснулись служанки. Приподнявшись на локте, я заглянула ему в лицо.

Он спал... За эту ночь он овладел мною четырежды, и это действительно можно счесть трудной работой. Он брал меня так сильно, мощно, бешено, что каждая клеточка моего тела сейчас была утомлена, наполнена счастьем и бессилием. Никогда прежде я не чувствовала себя больше женщиной, чем сейчас. Возможно, даже самкой. Мои губы распухли от его яростных поцелуев, между ногами саднило. С Франсуа я не ощутила того острого, утонченного удовольствия, которое дарил мне граф д’Артуа, но удовольствие от подчинения сильному, грубому мужчине было даже глубже, чем то, что я знала прежде. А еще я упивалась ощущением того, что Франсуа – мой. У него нет жены и нет невесты. И я не отдам его никому...

Произнеся эти слова вслух, полушепотом, я рассмеялась.

Он едва слышно шевельнулся. Я с некоторым страхом ожидала его пробуждения. Не станет ли он таким, как прежде? Может, тот восторг, который он во мне вызывает, снова затопит лед обиды? Не пожалею ли я о том, что поступила так смело и так... опрометчиво?

Он проснулся очень быстро, так же, как уснул, улыбаясь, опрокинул меня на спину, сжимая в объятиях.

-- Вы не спите? О моя дорогая девочка в тюльпане. Я без ума от вас.

Я почувствовала облегчение. Он говорил так нежно, и как раз то, о чем я мечтала. Наши губы встретились. Я полагала, поцелуй будет ласков и короток, как у людей, которым пора расставаться, но он не отпускал меня. А мощь его мужской плоти, вжимавшейся в меня, свидетельствовала, что он вполне готов к пятому заходу...

-- Девочка в тюльпане? – проговорила я задыхаясь. – Почему так?

-- Это просто мои фантазии. Я буду называть вас Сюз, хорошо?

Застонав, он подмял меня под себя сильнее, развел мои ноги и, прежде чем я успела что-либо сообразить, вошел в меня.

-- Хорошо, -- прошептала я, чувствуя Франсуа в себе.

Это и вправду было хорошо: мои ноги были прижаты к его бедрам, руки он завел мне за голову и удерживал их на подушке, и я вся была в его власти. Толчки внутри были такие быстрые и сильные, а ситуация – такой пикантной, почти насильственной, что уже через пару минут я вскрикнула, а потом и закричала от острого наслаждения, и крепче приникла щекой к его щеке. «Еще несколько таких ночей, -- мелькнула у меня мысль, -- и я буду беременна, это без сомнения...»

-- Я не хочу уходить, -- пробормотал он позже, зарывшись лицом мне в волосы. – Две недели остается до отплытия, а потом на двадцать пять дней – только океан и матросы. Никаких женских лиц...

-- А вы их постоянно ищете, эти женские лица?

-- Ищу, как всякий мужчина. Но такой женщины, как вы, я давно не находил.

-- Вы бывали раньше в Виргинии?

Он улыбнулся, обводя пальцем контур моих губ.

-- Вы бы еще спросили, выходил ли я когда-либо в море. Конечно, бывал. Я участвовал в американской войне. Адмирал де Грасс был моим крестным, я плавал на 120-пушечном «Цезаре», который входил в его эскадру.

-- Адмирал де Грасс – тот самый, что победил при Чезапике? – спросила я, вспоминая разговоры, которые слышала в монастыре, когда мне было лет двенадцать.

-- ...и отличился при осаде Йорктауна. Да, это был мой наставник, меня назвали в его честь. Я вырос вместе с его сыном Александром.

Я бы охотно послушала о прошлом Франсуа, потому что ровным счетом ничего о нем не знала. Но мне не давали расслабиться мысли о служанках.

-- Франсуа, я все-таки замужем...

-- Вашего мужа нет в Париже. А вы разве не хозяйка в своем доме?

-- Хозяйка, разумеется. Но дом полон слуг, преданных лично Эмманюэлю.

-- И что, у вас не найдется верной камеристки, которая провела бы меня через гардеробную, и нет преданного лакея, который открывал бы для меня тайную калитку в саду? – поддразнил он меня.

Я задумалась. Пожалуй, такие люди найдутся. Маргарита – она, конечно, не подведет меня, а что до лакеев, то в доме живет Арсен, которого я привезла из Бретани. Да и его невеста Дениза тоже здесь, и она тоже будет верна мне... Пока я думала, Франсуа откинулся на спину, блаженно вытянулся рядом, сжимая мои пальцы своими.

-- Вы изголодались по любви, как и я, Сюз. Это трудно не заметить. Нам не так много отпущено, поэтому я не хочу терять ни одного часа. Я хочу быть вместе с вами эти десять дней. Ночью – чтобы любить вас. Днем – чтобы развлекаться...

-- Днем тоже можно любить меня, -- засмеялась я. – Не имею ничего против.

-- Да, это так. Но я хочу показать вам Париж. Тот Париж, который вы, версальские затворники, не знаете.

Я фыркнула, вспоминая свои весенние прогулки про столице:

-- В этом городе для меня нет особых тайн.

-- Не обольщайтесь, -- невозмутимо парировал Франсуа. – Бьюсь об заклад, что вы ни разу не были в Итальянской комедии. И не видели Томаса Джефферсона.

-- Американского посла?

Мне доводилось слышать о «Декларации независимости США», автором которой был Джефферсон. Он уже не первый год распространял ее по Парижу. Но самого автора мне видеть не приходилось, хотя, конечно, это была фигура, овеянная в столице легендами. Я знала, что Мария Антуанетта не любит Америку и никогда не одобряла участия Франции в американской войне. Этого было для меня достаточно, чтобы не ощущать особого интереса к персоне Джефферсона. Но если о нем хорошо отзывается Франсуа, почему бы не заинтересоваться им? Моя жизнь не посвящена всецело королевскому двору... Кроме того, я в ссылке...

-- Американского посла и моего друга, -- сказал капитан де Вильер весело. – Как раз сегодня он дает обед. Хотите побывать там со мной? Я представлю вас ему.

-- А будет ли это прилично? Под каким предлогом мы появимся там вместе?

-- Не будьте ханжой, Сюз. Такой страстной женщине, как вы, это не идет! Кроме того, сам Джефферсон принимает у себя любовницу, мадам Косуэй, которая приехала к нему из Англии. Поэтому он не задаст лишних вопросов.

Это было спорно, конечно, и когда я говорила Франсуа о приличиях, я имела в виду не отношение американца к нашему появлению, а те сплетни, которые разнесутся по Парижу вследствие моих с Вильером совместных визитов. Отец был бы против этого... Впрочем, одно воспоминание об отце затопило меня волной гнева. Не хочу больше подчиняться этому человеку! Он говорил, что Вильер находится рядом со мной из корысти – но сейчас, после этой ночи, я прекрасно знала, что это чушь!

-- Он приготовил багаж, который мне надо будет захватить в Виргинию, -- проговорил Франсуа уже полусонно. – Чего только он ни накупил во время своих путешествий по Италии и югу Франции! Два пробковых дерева! Четыре абрикоса! Белая фига, пять лиственниц и четыре груши. Он передает в свое поместье Монтичелло не только ящики с французским вином и сыром, но и кровати, часы, картины, бюсты, вазы. И я уже не впервые доставляю это в Виргинию. Так что Джефферсон примет вас радушно, не сомневайтесь...

Меня заинтересовало это итальянское название – Монтичелло[1], название, которое я никак не ожидала услышать в контексте США. Но Франсуа уже почти спал. Он лишь на миг приоткрыл один глаз и попросил меня позаботиться о завтраке. Уходить он, по-видимому, не собирался ни под каким предлогом, уверенный, что я позабочусь о соблюдении тайны и допущу в спальню только верных служанок.

Что ж, он был прав. Благодаря ему зима перестала казаться мне скучной, длинной и тяжелой. День заиграл новыми красками, и я почти вприпрыжку выбежала из спальни, чтобы отдать Маргарите соответствующие приказания и принять душистую ванну – после столь бурной ночи она была мне крайне необходима.

 

 

3

 

 

 

Мистер Джефферсон был вдов, и роль хозяйки на приемах в отеле Ланжак исполняла его давняя подруга, англичанка Мэри Косуэй. Привлекательная брюнетка, с большими черными глазами на круглом личике, она, впрочем, была англичанкой лишь наполовину: ее отец, Джон Хэтфилд, держал постоялый двор в Тоскане. Женившись на итальянке, он стал отцом семерых детей, четверо из которых странным образом скончались в одну ночь.

-- Это случилось вскоре после того, как отец нанял новую няньку, -- пояснила мне мадам Косуэй. – Отец поручил слугам наблюдать за ней,  и однажды они услышали, как та, качая меня на коленях,  припевает: «Ты хорошая девочка, солнышко, я уже отправила на небеса четвертых твоих сестер, скоро отправлю туда и тебя...» Когда учинили расследование, оказалось, что она безумна и действительно причастна к этому ужасному преступлению. Так отец спас мне жизнь.

Эта жуткая история в духе романов Рэдклиф и то, что Мэри, как и я, полукровка, была родом из Тосканы, очень нас сблизили. Мы проболтали целый час кряду, как заправские подруги, и я была в восторге от этой болтовни, находя ее куда более интересной, чем коротать дни при королеве или в доме с детьми. Мэри сказала мне, что вышла замуж за английского художника Ричарда Косуэя, знаменитого и богатого, но вид у нее при этом был грустный. Видимо, ее брак тоже не оказался счастливым, иначе зачем бы она постоянно приезжала в Париж и стала любовницей американского посла?

-- Я тоже рисую, мадам, и получаю в Париже множество заказов, -- сказала она, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Если хотите, я могу нарисовать и ваш портрет.

-- Вы еще долго пробудете во Франции?

-- До весны, пока не пройдут эти ужасные холода.

Такой меркантильный поворот разговора – сразу к заказу портрета, несколько меня смутил. Но Франсуа, которому я поведала об этом, засмеялся и развеял мои сомнения.

-- Она рисует бесподобно! Ее образованием занималась Анжелика Кауфман[2]. Кстати, супруг Мэри невероятно популярен. Он рисует для принца Уэльского. Правда, зарабатывает в основном на табакерках...

-- Каким образом?

-- Расписывает их. У меня есть одна такая.

Словно опасаясь свидетелей, он увлек меня в угол салона и там показал свою табакерку: с виду самая обычная, она содержала на внутренней стороне крышки рисунок эмалью совершенно неприличного свойства. Там была дама, стоящая у стола и уткнувшаяся лицом в вазу с цветами; пышные юбки ее платья были вздернуты, а обнаженные бедра – отданы во власть кавалеру в парике, пристроившемуся сзади... У меня запылали щеки.

-- О Боже мой! Закройте это немедленно!

Франсуа хохотал.

-- Вот как? Значит, вам понравилось! Это тонкая работа.

-- Неужели вы хотите, чтобы я заказывала портрет у такого семейства?

-- Причем тут семейство? Мэри – добрая католичка и совершенно не разделяет безнравственности мужа, который изменяет ей и с женщинами, и с мужчинами.

-- Что-что? Вы сказали – «с мужчинами»?

Франсуа ласково потрепал меня за ухо:

 -- У вас будет чудесный портрет. Думайте лучше об этом. Кроме того, Мэри -- чудесная рассказчица, и вы не заскучаете позируя. Такая красавица, как вы, Сюз, просто обязана иметь в гостиной портрет себя самой, и с вашей стороны его отсутствие – большое упущение.

Я была в восторге от него, его дерзости, даже его распущенности. Поэтому неприкрытая лесть, хотя я и почувствовала ее преувеличенность, не оставила меня равнодушной. В самом деле, почему нет? Королеву много раз рисовала Виже-Лебрен, а меня пусть нарисует Мэри Косуэй. Это будет стоить пять-десять тысяч ливров – не так много, чтобы не попробовать!



[1] В переводе с итальянского – «маленький холм».

[2] Знаменитая художница того времени.

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира"

Дорогие друзья, я почти закончила новую редакцию романа "Валтасаров пир". Эта расширенная версия будет теперь "канонической" и заменит прежнюю; в ней появятся конспирологические линии и новые персонажи -- вроде аббата Баррюэля, Томаса Джефферсона. Значительно расширена будет трактовка образов короля и Марии Антуанетты, отца Сюзанны и Франсуа (ему будет уделено гораздо больше внимания). Познакомиться с фрагментами этой новой книги можно ниже.

По окончании этой работы я берусь за завершение и подготовку к печати романа "К чужому берегу", потому что уже давно пора сдержать слово перед читателями)))

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

 

ЛЮБОВЬ МАСОНА

 

 

1

 

Сквозь пышную завесу снежинок загадочно мерцали одинокие огни площади Карусель. Ветер бился в стены, и позванивали стекла в оконных рамах. Снова снегопад! Кареты лишь изредка проезжали по улице, прохожих и вовсе не было видно. Стоял сильный мороз, сугробы подступали к самому дому, а на каждой ветке в саду лежало по два дюйма снега.

Не только в Париже, но и во всей Франции зима не собиралась сдавать  позиции. Вокруг острова Ре замерзли атлантические воды, а когда после этого над Шарантой пронесся ураган, огромные глыбы льда сдвинулись с места, подались вглубь океана и в щепки разнесли четыре сотни суден. Ураган с громом и молниями свирепствовал и над югом: от Антиба до Сен-Тропе разметал судна, покрыв море множеством деревянных обломков, сорвал крыши с домов, а налетевшая после него cнежная буря довершила картину разрушений, уничтожив лимонные, апельсиновые и масличные деревья. По слухам, в Провансе погибла треть оливковых рощ.

Море вблизи Кале замерзло на два лье вокруг, и прекратилась всякая навигация с Дувром. Никто из ныне живущих французов не помнил таких холодов... В Париже и больших городах к холоду прибавлялась угроза голода: муки на складах не хватало, и Государственный совет заседал теперь каждую неделю, изыскивая способы привлечь торговцев зерном во Францию, обещал заплатить импортерам солидное вознаграждение, лишь бы не допустить голода. Каждое утро на улицах столицы подбирали два-три десятка закоченевших трупов, а богадельни, в которых оказывали помощь обмороженным, были переполнены.

В моей гостиной между тем было тепло и уютно. Источали мягкий свет свечи в серебряных и фарфоровых канделябрах, жарко пылал огонь в мраморном камине. Я поправила складки на оконных портьерах и села на диван к детям. Сегодня была пятница, 16 января 1789 года, день святого Гонората (Saint Honorat), епископа Арльского. Утром мы были в церкви. С тех пор, как королева отправила меня в парижскую ссылку, я много времени проводила с детьми.

Я попросила Жоржа почитать вслух «Жизнеописания» Плутарха, которые он взял в военной академии Сен-Сир. Аврора прижалась ко мне, потребовала, чтобы я обняла ее, и тихо шептала мне о том, как хорошо мы сегодня провели день и как она любит своего друга Жоржа.

Они давно подружились, хотя эта дружба была несколько странной. Аврора отдавалась ей со всей серьезностью, а Жорж, которому шел пятнадцатый год, относился к девочке немного свысока. Но мне нравилось то, что у Авроры есть хотя бы такой товарищ.

-- Когда Жорж закончит учебу, я выйду за него замуж, -- твердила она, хотя прекрасно знала, как злят его такие заявления.

-- Ну, что ты такое болтаешь? – воскликнул Жорж краснея. – Не слушайте ее, мадам Сюзанна, она просто глупа…

-- Ты не можешь выйти замуж, Аврора, -- терпеливо объяснила я. – Не только Жоржу надо закончить учебу, но и тебе надо подрасти. Кроме того, ты спросила, возьмет ли Жорж тебя в жены?

-- Спросила!

-- Ничего она у меня не спрашивала, мадам! – завопил Жорж. – Девчонка все выдумывает!

-- Так что же Жорж тебе ответил?

-- Он сказал, что никого пока не любит! – торжествующе заявила Аврора, глядя на меня широко открытыми фиалковыми глазами. – Значит, может полюбить меня!

-- Какая же ты нахалка! – крикнул Жорж, бросая на девочку гневный взгляд. – Ты просто сопливая дурочка, и я никогда на тебе не женюсь!

Он бросил книгу и в ярости выбежал из гостиной. Аврора ничуть не обиделась. Ей было свойственно упорство. Соскочив с дивана, она бросилась разыскивать Жоржа – то ли чтобы исправить свою ошибку, то ли чтобы еще немного подразнить.

Вздохнув, я попросила Маргариту уложить девочку спать. Было уже поздно. Когда горничная удалилась, чтобы исполнить мое распоряжение, я достала из заветного резного шкафчика бутылку красного муската. В прозрачном бокале вино имело цвет чайной розы с легким цитроновым оттенком, пронизанным отблесками свечей. Я почувствовала запах свежих горных лугов… О Господи, закончится ли когда-нибудь эта длинная, ужасная, неудачная зима? Мне было так скучно и тоскливо, что я уже не раз за последние две недели прибегала к помощи вина. И оно помогало мне.

Мускат разливался по телу приятной теплотой. Я смахнула слезы с ресниц. В Париже я была совсем одна, никто мною не интересовался. Я уже давно поняла, какой глупостью была та комедия, которую я разыгрывала с Водрейлем. Пыталась таким образом завоевать капитана… Да, я вела себя, как идиотка. Я испортила себе репутацию и ничуть не приблизила к себе Франсуа де Вильера. Мне уже никогда-никогда не вернуть его. Я обречена на брак с Эмманюэлем, придворную жизнь и поверхностные чувства. Максимум, что у меня есть в жизни, -- это флирт, а не любовь. Граф д’Артуа всегда может быть рядом, а вот моего ребенка у меня отняли. И как можно не расплакаться от подобной перспективы? Я шмыгнула носом, вытирая слезы.

Неделю назад я пережила грандиозную ссору с отцом. Да что там говорить – не ссору, а настоящий разрыв! В доме Изабеллы де Шатенуа я провела десять дней, скрываясь от света, а прежде всего – от него. Вскоре после святок он должен был уехать из Парижа, и я надеялась, что, укрывшись у Изабеллы, избегну объяснений. Прошел слух, что маршал де Тальмон действительно уехал. По крайней мере, так мне сообщил Жак, мой кучер, который слышал подобное от своих напарников в конюшне Версальского полка. Я решилась перебраться в отель д’Энен, и когда приехала – столкнулась в гостиной с принцем.

Я даже сейчас содрогнулась, вспоминая, какую оторопь пережила, увидев его здесь, в этой комнате, -- высокого, с ледяным выражением синих глаз, и услышав его напряженный, вибрирующий от гнева голос. Никогда раньше мне не доводилось видеть его таким – даже в тот день, когда он решил отправить меня на Мартинику.

Впрочем, начал он издалека. Сказал, что вскоре после приема в Версале ездил в Бретань, наведывался в Сент-Элуа. И что в Ренне застал кровавые события, заставившие его пожалеть, что он там один, без своего лотарингского полка...

-- Вы знаете уже, вероятно, о прискорбном решении короля удвоить число представителей третьего сословия в будущих Генеральных штатах? Так вот, стоило его величеству согласиться на это, третье сословие в Ренне возжаждало большего. Получив двойное представительство, оно теперь требует общего подсчета голосов. Не отдельного заседания для каждого сословия, а общего собрания... Так разбойники, забравшиеся в дом через окно и не встретившие достойного отпора, без стеснения завладевают столом, обедают за ним и даже начинают давать хозяину указания.

Я молчала, сжав зубы, подозревая, что это только прелюдия. Принц приблизился ко мне, лицо его было белым от ярости.

-- Бретонское дворянство не согласилось с этим. И тогда бездельники из числа студентов, которых чаще можно видеть в кабаке, чем в школе, стали бегать по улицам, вооружаться, кричать о том, что им угрожают расправой. Им на помощь прибыли четыре сотни студентов из Нанта. Удивительная организация студентов, не правда ли? В конце концов, они ворвались в монастырь кордельеров, где заседали дворянские депутаты, и убили двух молодых дворян. Я видел эту кровь. Первую кровь Генеральных штатов... Смотрел на это и ничего не мог поделать.

-- Вы же предвидели все это, -- сказала я без особой приязни. – Еще летом...

-- Да, но меня никто не послушал. Даже моя дочь...

Его голос стал таким угрожающим, что протест внутри меня начал нарастать. В конце концов, доколе это будет продолжаться? Возможно, я совершила ошибку. Да, я стала виновницей скандала. Но мне все простила даже королева! Я замужняя женщина, и не должна часами выслушивать нравоучения. Своенравно вскинув голову, я выпалила:

-- Собираясь отчитывать меня, пожалуйста, не забывайте, что вы у меня дома.

-- А помните ли вы, кто дал вам этот дом?

Он наклонился ко мне и произнес почти свистящим шепотом:

-- Кто вытащил вас из грязи вашего тосканского детства и вознес до высот Версаля? Кому вы были нужны, кроме меня? Я бы смирился с вашей неблагодарностью, если б видел, что вы просто глупы. Но вы не просто глупы. Вы нахальны сверх всякой меры, и с годами это только усиливается, черт возьми!..

Я возмутилась:

-- Кому я нужна, кроме вас? И это говорит отец?

-- Это говорит человек, который устал стыдиться своей итальянской дочери. Вы хотя бы изредка вспоминали, что носите громкое имя, звучавшее еще при Номиноэ и Алэне Великом![1]

Он в который раз повторил, что мое удочерение стоило ему множества усилий. Но результат этих усилий не оправдал: вместо достойной наследницы он обрел постоянный источник скандалов и сплетен. Меня, дескать, не изменили ни Мартиника, ни замужество! Он дал мне молодого красивого мужа, от которого я ворочу нос. Он дал мне состояние и место статс-дамы королевы, а я опозорила себя перед лицом всего Версаля, ввязавшись в склоку между двумя дворянами не самой лучшей репутации!

-- Ладно бы Водрейль. Но что делал там Вильер, этот прощелыга? Какие узы связывают вас с ним? Почему он оказался подле вас? Вы хоть задумывались, Сюзанна?

-- Возможно, я нравлюсь ему! – вскричала я возмущенно. – Да, так бывает! Вашу дочь считают красавицей многие мужчины!

Он саркастически усмехнулся.

-- С этим я не спорю. Но бесспорно так же и то, что мою дочь многие мужчины считают глупой гусыней!

-- Это почему же?! – взвизгнула я, топнув ногой.

-- Потому что моя дочь не понимает, что, когда рядом с ней начинают обретаться скользкие типы вроде Лозена или Вильера, то это не из-за ее красоты, а из-за ее глупости!

-- Что же они могут из этого извлечь?! Какая чушь!

-- Им не надо ничего извлекать, Сюзанна! Им достаточно втянуть вас в скандал, так, чтобы все афишки Парижа писали о вас как о расточительнице денег и развратной особе. Это все, что им нужно! Вы не читали бульварных газет? Так почитайте. Изваляв вас в грязи, они в который раз попали в королеву. И в меня, чего уж скрывать... Представить наше семейство в гнусном виде, вызвать к нему ненависть, раздуть до невиданных размеров все сплетни о нас и рассказать простонародью – вот их цель. И они ее добились!

Махнув рукой, он кулаком сшиб на пол бронзовый канделябр.

-- Добились, черт побери! Они не смогли добраться до меня лично, но попали в вас. Этого ли я ждал, когда приехал за вами в Тоскану десять лет назад?! Моя дочь стала орудием в руках моих врагов!

Я слушала его, глядя исподлобья. В груди у меня скапливался ледяной ком ненависти. Как он может? Почему осмеливается так открыто обижать меня? Кажется, он намекает на то, что никто на свете не может полюбить меня ради меня самой? Ничто не имеет значения – ни моя красота, ни молодость, ко мне могут приблизиться только из расчета! Да никто на свете не имеет права так унижать меня!

Потом ужасная мысль пронзила меня.

-- А вы уверены в том, что я – ваша дочь?

Подхватив юбки, я отбежала в сторону, в дальний угол гостиной, и там, уже не сдерживаясь, дала волю своему исступлению.

-- С чего вы взяли, что я – ваш ребенок? А, может, вы и никогда не были уверены, что я ваша дочь, просто воспользовались мной, чтобы решить вопрос с наследником? Ха! Да ведь это все объясняет. Десять лет я ломала себе голову, почему вы так холодны со мной, почему приехали ко мне только после смерти матери... А теперь мне все ясно! Говорят, что герцог Орлеанский подменил собственного ребенка, девочку, на мальчика, рожденного в итальянской таверне, чтобы не потерять имущество Пантьевров[2]. Так вы поступили точно так же, как я раньше не догадалась?!

-- Вы с ума сошли, Сюзанна?

-- Почему это? Я мыслю трезво. Моя мать не была воспитанницей монастыря, когда повстречалась с вами. Откуда вам знать точно, чья я дочь?! Вы просто ухватились за меня, чтобы решить свои проблемы!..

Меня душили чувства обиды и унижения. В этот миг я действительно верила в то, что говорила, и все непонятные события прежней жизни внезапно в моем сознании приобрели объяснение. Вот почему этот человек не любил меня, был всегда так холоден. Вот почему...

-- А, вот почему вы так жестоко разлучили меня с Жанно! – вскричала я, сжимая кулаки. – Вам наплевать было на моего сына. Еще бы! Кто он для вас? Какой-то бастард, ноль, ничтожество! Я и сама для вас ничего не значу, так что вам стоило поиздеваться над мальчиком!

Следуя примеру принца, я схватила со стола фарфоровую вазу и с силой грохнула ее о паркет. Потом сама, не устояв, рухнула на пол, рядом с осколками, и зарыдала.

-- Будьте вы прокляты! Думаете, я буду хоть когда-нибудь вас слушать? Мне безразлично все, что вы говорите. Я буду жить сама. Своим умом! И не смейте переступать порог этого дома, я не желаю вас больше видеть никогда!..

В гневе принц схватился за шляпу.

-- Я найду способ привести вас в чувство, несчастная идиотка! Будьте уверены, ваш муж вернется в Париж в ближайшие дни. И ваш управляющий получит от меня инструкции, как минимизировать ваши безумные траты!

-- А вы... вы... будьте уверены, что мой сын вернется ко мне! И очень скоро! А на остальные ваши угрозы мне наплевать!..

После его ухода я еще долго рыдала, сидя на полу. Страшно мне не было, конечно, потому что после опыта с Клавьером я прекрасно знала, что сумею решить любые денежные проблемы. В Париже много банкиров. Найти деньги для меня не составит труда... Однако мне было очень больно и обидно. Я и без того не могла похвастать множеством родных людей вокруг или обилием друзей, я всегда тосковала по Жанно именно потому, что он был для меня – родная душа, и вот, в таком одиночестве, узнать, что твой отец, по сути, твой враг, -- каково это?! Он считает меня ничтожеством, не достойным ни любви, ни преданности, объектом для чужих интриг, средоточием глупости. Зачем мне такой отец? Зачем отношения с ним?!

После этой чудовищной ссоры настроение у меня оставалось подавленным, и я стала часто доставить из шкафчика бутылку с мускатом. Я чувствовала, что теряю самое главное – веру в себя, которая доселе никогда меня не подводила. Мне срочно нужна была поддержка, чье-то тепло, эмоциональная встряска, но вокруг не было ничего, хотя бы отдаленно похожего на это, и мне оставалось лишь обреченно ждать, когда отец исполнит свою угрозу и Эмманюэль вернется в Париж. После чего моя жизнь станет еще тягостней...

У двери раздались шаги Маргариты, и я встала, чтобы поскорее спрятать бутылку – свидетельство моего отчаяния. Горничная сегодня ходила к приятельнице, обитавшей в Сент-Антуанском предместье, и вернулась замерзшая, полупростуженная, с ворохом не самых веселых новостей.

-- Хлеб вздорожал почти вдвое, мадам, -- сказала она. – Настроение у горожан невеселое.

-- А почему же он дорожает?

Мне припомнился разговор с аббатом Баррюэлем о том, что голод может быть спланирован. Как были спланированы мучные бунты в столице двенадцать лет назад...

-- Сена уже два месяца как замерзла, -- пояснила Маргарита. -- Баржи стоят во льду, продовольствие не поступает в город... Да и урожай был плох. Вы, должно быть, помните  страшный град в июле.

Она поведала, что слушала в квартале Сент-Антуан проповедь кюре из прихода святой Маргариты. Он призывал срочно создавать бесплатные столовые для голодающих и просил всех добрых людей пожертвовать средства для этой цели.

-- С кюре был еще один господин, по фамилии Пармантье. Он выращивает какое-то новое растение – картофель. И уверяет, будто накормить голодных картофельным супом и хлебом будет довольно дешево. Рассказывает даже про какой-то картофельный хлеб, но это, должно быть, просто гадость.

Я пожала плечами. Пармантье знал уже весь Версаль. Он повсюду пропагандировал свой картофель, будь его воля – и мороженое делал бы из него. Поддавшись его идеям, даже король приказал разбить под своими окнами небольшую плантацию этих сомнительных клубней.

-- Скажи завтра Кантэну, Маргарита, пусть отправит тысячу ливров этому кюре. Люди в столице мира не должны голодать...

В этот миг раздался громкий голос дворецкого, долетевший из вестибюля.

-- Принцесса никого не принимает! Сейчас слишком поздно для гостей, сударь!

-- Я не гость, черт побери!

Звук этого голоса морозом пробежал по моей коже.

-- Помилуйте, сударь, но кто же вы, если не гость?

-- Я – капитан де Вильер... У меня срочное дело к принцессе!

Это прозвучало так высокомерно, что старый дворецкий Кола Бренно не нашелся, что возразить. У меня сердце ушло в пятки. Что за визит в такой час, когда даже служанки удалились к себе на чердак и повар потушил плиту? Не явился ли капитан сюда, чтобы продолжить скандал? Ничего хорошего я от Вильера не ждала. Его выпустили из Венсенна, это очевидно, и он явился, чтобы отыграться на мне за свое двухнедельное заключение. Когда дуэлянтов арестовали, парижские газетки столько писали о королевском произволе, о том, что двор не уважает человеческие права, что правительство ничему не учится и ни в грош не ставит законы!..

Я бросилась к двери, чтобы успеть выбежать из гостиной и запереться в спальне, но прямо на пороге столкнулась с высоким мужчиной в темном заснеженном плаще и военной шляпе.

Чувствуя безотчетный страх, я попятилась. Я боялась этого человека. Когда-то он изнасиловал меня, а теперь, может быть, изобьет? Мои пальцы невольно потянулись к звонку, который стоял на столике. Если капитан посмеет хоть пальцем меня тронуть, я буду трезвонить что есть силы и разбужу всех слуг!

Но он смотрел на меня со странной улыбкой на жестких губах.

-- Зачем вы здесь? – спросила я, быстро дыша от волнения. – Что все это значит?

-- К чему такие вопросы? Я вижу, что вы взволнованы моим визитом. Разве этого недостаточно?

Это была наглость, конечно. И дворецкий – тот дворецкий, который так любил моего мужа и знал его мальчиком – стоял у капитана за спиной и все слушал... Мне надо было возмутиться, конечно, -- хотя бы ради приличия. Но я поймала себя на мысли, что слова, которые сейчас сказал капитан, -- это, пожалуй, первые нормальные человеческие слова, которые я от него услышала. Если он уйдет, что я выиграю? Новое одиночество. Еще одну скучную ночь... Я же не старуха, черт побери, чтоб вот так коротать время!

Я сделала повелительный знак, и Маргарита захлопнула дверь гостиной, оставив меня с капитаном наедине.

После этого я, конечно, дала волю своему возмущению. Во-первых, ожесточение, которое я чувствовала к Вильеру, было сильнее меня. Во-вторых, из памяти не выходили слова отца о том, что Вильер – проходимец, оказавшийся рядом со мной только из корысти... Так ли это, Боже мой?

-- Прийти сюда, на виду у слуг, среди которых, несомненно, есть и продажные, да еще в такое позднее время... О Господи! Я ведь замужем. Вы и карету наверняка оставили возле моего дома, у всех на виду!

-- Я почти никогда не езжу в карете. Я хорошо держусь в седле, мадам. И единственное желание, что привело меня сюда, -- это желание узнать, что заставило вас явиться в Венсеннский лес две недели назад...

-- Но вам же угрожала смерть, -- сказала я не задумываясь.

-- А вам было бы жаль меня?

Я вспыхнула.

-- Нет, не было бы!

-- Зачем же столько беспокойств? – медленно спросил он. – Прискакав в лес, вы только увеличили свою роль в скандале... Или вы переживали за Водрейля?

-- За графиню де Водрейль! Она изводила меня слезами и упреками! – произнесла я гневно. – И вообще, что это за допрос? Чего вы от меня хотите?

-- Ответа на один вопрос, -- кратко бросил он, снимая плащ. Снег с его одежды искристым облачком посыпался на пол.

-- Вы рассчитываете остаться здесь надолго? – спросила я, заметив его движение. – Предупреждаю вас, мне не о чем с вами разговаривать. Я требую, чтобы вы удалились...

-- Я удалюсь, когда сочту нужным, -- надменно изрек он.

В бешенстве я не находила слов для ответа. Что было делать? Устроить новый скандал, привлечь слуг и полицию? Не слишком ли это будет для моей репутации? Может, мне удастся спровадить его без шума? Тяжело вздохнув, я позвала дворецкого, который принял у капитана плащ, шляпу и перчатки.

-- Хорошо. Садитесь. Но помните, что мое терпение не безгранично...

Он смотрел на меня с весьма заинтересованным видом, так, что я слегка растерялась. Вильер застал меня в шелковом белом чепце, из-под которого падали золотистые пряди волос, в муслиновом пеньюаре, затканном розами, и домашних туфельках на босу ногу. Честно говоря, в таком нескромном виде можно показываться только мужу...

Капитан внимательно рассмотрел меня и произнес:

-- Ну так как же быть с моим вопросом?

-- Каким?

Он двумя пальцами приподнял мой подбородок.

-- Будем говорить начистоту, мадам? Нас связала не только страстная встреча в Версальском парке. Мы наблюдаем друг за другом со времени совместного плавания. И этот ублюдочный Водрейль – с ним вы, безусловно, ломали комедию? Вы думали обо мне – это так?

Освободившись от его рук, я отошла к окну, чтобы подавить смятение. Конечно, все было так, как он говорил. Даже хуже... Об этом мужчине я грезила еще в Жу. Огня моей увлеченности капитаном поддала Адель де Бельгард, конечно: приревновав Вильера к ней, я только тогда толком обратила на него внимание. А потом уже не могла освободиться от его грубого обаяния. Порой мне казалось, от капитана исходит какая-то магия. Я не могла понять, что конкретно мне в нем так сильно нравится; было даже много такого, от чего я была далеко не в восторге. Но мне хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он овладевал мною, снова и снова, хотелось чувствовать силу его рук – как тогда, под шум дождя в храме Амура...

-- С чего вы взяли? – прерывисто произнесла я оборачиваясь.

Наши глаза встретились. Губы у меня дрожали, и я никак не могла взять себя в руки.

-- Признайтесь, мадам!

-- Нет, Водрейль нравился мне, -- произнесла я упрямо.

-- Лжете, -- произнес он очень уверенно. – Вы можете не признаваться, лгунья, но правда у вас на лице написана. Вы не кокетка до кончиков ногтей, и флер кокетства часто соскальзывает с вас. И тогда легко узнать правду.

Я фыркнула, не считая нужным опровергать или подтверждать это.

-- Что же вы молчите?

-- Я молчу, потому что нам не о чем говорить. В сущности, неважно, кто кому нравился раньше. Важно, что происходит сейчас. А сейчас я поняла, что мы – слишком разные. Вам лучше уйти из этого дома.

-- Оставьте это! Я не уйду. И мне надоело слышать об этом. Знаете, зачем я пришел?

-- Нет.

-- Может, догадываетесь?

-- Нет, нисколько, клянусь вам.

-- Зачем же клясться? – медленно произнес он. – Я хочу остаться у вас.

-- Не понимаю.

-- Не понимаете?

Он пересек комнату, приблизился, его рука скользнула вдоль моей талии. Наклонившись к моему уху, он произнес тихо, но властно:

-- Я хочу тебя. Хочу взять тебя. Не в парке. А в постели...

Потрясенная такой наглой откровенностью, я снова отступила на шаг.

-- Что это такое, сударь? С чего вы взяли, что можете на что-то надеяться? К тому же, у меня в доме!

-- Я предлагал вам свою квартиру. Вам она не нравится почему-то... – лукаво произнес он.

-- О-о, достаточно уже издевательств! Забудьте о том, что было в парке. Это больше не повторится. Такое случается только один раз – когда желания двух людей совпадают.

-- Этим желаниям ничего не стоит совпасть еще раз. Именно за этим я и явился сюда прямиком из Венсеннского замка.

-- Вам не мешало бы для начала взять несколько уроков вежливости, -- сказала я язвительно. – Вы совсем не умеете ухаживать.

-- В том смысле, как вы думаете, -- да, не умею. И не собираюсь учиться.

-- Вы даже этого не хотите делать!

-- Однако то, что я все-таки умею, обычно не оставляет женщин равнодушными. Хотите удостовериться?

-- Ни за что! – выпалила я.

-- Почему такая нерешительность?

-- Потому что если я хоть раз с вами соглашусь, мне потом придется пережить весьма скверные минуты, а я слишком люблю себя и не хочу этого. Как только вы ни называли меня – и куртизанкой, и любовницей принца, -- может быть, вы и правы, но теперь я оставляю вас наедине с вашей правотой. Наслаждайтесь ею! А я поберегу себя от возможных разочарований...

Он подошел и встал у меня за спиной совсем близко. Его дыхание почти касалось моей щеки.

-- Сюзанна, а если я скажу вам, что сожалею о том, что говорил раньше? Что, если я признаю, что из-за вашего романа с графом д’Артуа чувствовал непонятную, необъяснимую ревность?

-- Вы слишком поздно говорите это, слишком поздно!

-- Да почему же поздно, черт побери?! – взорвался он. – Я не старик, а вы даже не вышли из юности. О каком опоздании речь?

-- По какому праву вы позволяете себе настаивать?

Сердце у меня взволнованно билось, но я не могла отказать себе в удовольствии помучить капитана.

-- Я вижу, как вы ко мне относитесь, мадам... У вас трепещут ресницы, хоть вы и прячете от меня взгляд.

-- Ресницы – еще не причина. Может быть, я просто волнуюсь? Вы находитесь у меня в доме в такой поздний час. Что, если приедет мой муж?

-- Он в Альпах, я знаю.

-- Но должен вернуться со дня на день. Он...

-- Помолчите вы немного со своим «он»! Ваш муж – пустое место. Мне случалось лицезреть его. За таких выходят, чтобы быть свободной.

-- Это не позволяет мне вконец забывать о приличиях. Хватит и того, что я стала героиней скандальной хроники после того, как ударила вас в Версале.

-- О, для меня это была последняя капля, -- загадочно произнес капитан.

Удивленная, я искоса взглянула на него. Он тихо рассмеялся.

-- Признаюсь вам, мадам, что еще ни одна женщина никогда не била меня, даже мать. А если бы попыталась сделать это, то не осталась бы безнаказанной.

-- Это как раз свидетельствует о вашем безупречном воспитании. На каком китобойном судне вы учились отвешивать оплеухи женщинам?

-- Я не хочу говорить об этом сейчас...

Его сильные теплые руки скользнули по моим плечам, спустились ниже и сжали мои локти. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала прикосновение его твердых бедер.

-- Вы не можете знать, насколько красивы... Это может видеть только тот, кто наблюдает вас со стороны. Каким прелестным жестом вы поправляете волосы. Как вы идете, окруженная толпой поклонников, надменная и восхитительная, как сказочная фея... И какой необычный у вас изгиб бровей... А эти глаза – в них спрятано солнце...

Пораженная, я быстро-быстро дышала, не веря своим ушам.

-- Не может быть! Вы заговорили, как трубадур из Лангедока!

-- Я учусь, моя дорогая... – Он засмеялся, потершись щекой о мою щеку. – Однажды, на корабле, я видел, как ты спускаешься по лестнице. В белом платье... Я стоял внизу и видел тебя под юбкой. Видел твои ноги. Длинные, стройные... Ты была без чулок... Мне показалось тогда, что я не смогу жить, если не овладею тобой. Я был готов ради этого на все. Даже на преступление. На насилие... Это было как наваждение. Но твой отец – он так тебя стерег...

Он обжег дыханием мне ухо:

-- С той поры я уверен, что каждый мужчина, который смотрит на тебя, чувствует то же самое. Но не каждому ты попалась в парке. Если б ты не убежала тогда, я бы взял тебя еще дюжину раз.

Кровь стучала у меня в висках. Этот мужчина говорит так откровенно о своем вожделении – стало быть, отец был абсолютно не прав! Капитана неудержимо влекло ко мне, но и меня к нему, признаюсь, влекло не меньше. Я хотела его со всем пылом неутоленной чувственности и нерастраченной нежности. Сколько раз в ночной тишине я мечтала об его ласках, представляя такое, от чего меня саму бросало в краску. Мне хотелось, чтоб его губы целовали меня – до боли, до крика. Чтобы он положил свою руку мне на грудь...

-- Я не откажусь от тебя. Я хочу твоей любви, Сюзанна.

Будто угадывая мои желания, его руки легко ласкали мою грудь. Он вдруг прижал мою голову к своему плечу, прижал крепко-крепко – так, что я не могла пошевельнуться, и, наклонившись, поцеловал меня. Мои губы будто обожгло жаром...

Как хочется разрешить ему все... Он эгоист, он деспот, он так и заявил: «Вы мне нужны», -- и никаких разговоров. Он пришел сюда, чтобы успокоить себя, а не меня. И все-таки я готова это терпеть, лишь бы он был рядом. Только... не станет ли он снова груб и презрителен, как тогда, в храме Амура, когда его страсть была удовлетворена? При мысли, что я могу снова пережить такое унижение, меня охватил ужас.

-- Нет, уйдите! Оставьте меня! Слышите? Я запрещаю вам!

Я с силой вырвалась из его объятий.

-- Не нужно всего этого! Ничего хорошего все равно не выйдет.

-- Значит, я уеду без всякого залога вашей привязанности ко мне? – спросил он хриплым голосом.

-- Разве вы уезжаете?

-- Мне предписано покинуть Париж. Мой корабль вскорости отправляется из Сен-Мало в Америку, к берегам Виргинии.

-- Сколько вы еще пробудете в столице?

-- Не больше десяти дней. И я не могу уехать, не заполучив вас...

Он взял в руки мое лицо, снова привлек к себе. Его губы коснулись моих ресниц, глаз, щек. Он целовал меня легко, едва слышно. В сладком возбуждении я закрыла глаза, и он поцеловал мои закрытые веки, а потом спустился ниже и сильно припал губами к коже за ухом. Это место было у меня всегда особенно чувствительным, и глухой возглас страсти сорвался с моих губ.

-- Нет, -- прошептала я, высвобождаясь из его объятий, -- нет, остановитесь же...

Он разжал свои руки. В глазах у него был гнев.

-- О, мне следовало бы знать ваше коварство. Вы подносите к моим губам напиток, а потом отнимаете его...

-- Не болтайте чепухи, Франсуа. Дайте мне руку!

Загадочно улыбаясь, я вывела его из гостиной, провела через темный вестибюль и, поднявшись на несколько ступенек лестницы, остановилась в полумраке. Теперь мне уже не хотелось улыбаться. Желание захлестывало меня, дыхание участилось, и я едва скрывала это.

-- Сюзанна, неужели вы...

-- Т-с-с! – Я приложила палец к губам. – Все давно спят... Вы хотели меня в постели? Идите за мной и ничего не спрашивайте.

Да и что было спрашивать? Он и так все понял.

В спальне было немного прохладно, но руки Франсуа казались такими горячими, что я вся пылала. Пальцы сами развязывали пояс пеньюара. С тихим шелестом упала к моим ногам муслиновая ткань. Я переступила через нее, протягивая руки, и встретила жадные, сильные объятия Франсуа.

У него было мощное, мускулистое, загорелое тело, казавшееся в рассеянном свете ночника почти черным, и природа самым щедрым образом наградила его мужскими достоинствами. Франсуа был властен и нетерпелив, он мало обращал внимания на мои желания, но сейчас это нетерпение мне льстило – оно доказывало, как он желал меня и как долго ждал. Я многое готова была стерпеть ради этого... В том состоянии, в каком я находилась тогда, боль и радость сливались воедино, а наслаждение рождалось уже от того, что он прикасается ко мне, принадлежит мне. Он был мой, а остальное казалось неважным.

Ночник вскоре погас, и мягкие обюссоновские ковры надежно заглушали исступленные стоны, раздававшиеся этой ночью в спальне.

 

 

 



[1] Легендарные герцоги Бретани, правившие в IX веке.

[2] Ходили упорные слухи о том, что во время путешествия по Италии весной 1773 года у герцога и герцогини Орлеанских (тогда носивших титул герцогов Шартрских) родилась дочь, которую герцог в тот же день заменил мальчиком – новорожденным сыном деревенского старосты, чтобы не лишиться, согласно брачному контракту, огромного наследства герцогов Пантьевров, право на которое имела его супруга. В XIX веке эта история имела продолжение в виде громкого судебного процесса баронессы Штернберг, которая требовала засвидетельствовать факт подмены, что и было сделано.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script