English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира"

Дорогие друзья, я почти закончила новую редакцию романа "Валтасаров пир". Эта расширенная версия будет теперь "канонической" и заменит прежнюю; в ней появятся конспирологические линии и новые персонажи -- вроде аббата Баррюэля, Томаса Джефферсона. Значительно расширена будет трактовка образов короля и Марии Антуанетты, отца Сюзанны и Франсуа (ему будет уделено гораздо больше внимания). Познакомиться с фрагментами этой новой книги можно ниже.

По окончании этой работы я берусь за завершение и подготовку к печати романа "К чужому берегу", потому что уже давно пора сдержать слово перед читателями)))

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

 

ЛЮБОВЬ МАСОНА

 

 

1

 

Сквозь пышную завесу снежинок загадочно мерцали одинокие огни площади Карусель. Ветер бился в стены, и позванивали стекла в оконных рамах. Снова снегопад! Кареты лишь изредка проезжали по улице, прохожих и вовсе не было видно. Стоял сильный мороз, сугробы подступали к самому дому, а на каждой ветке в саду лежало по два дюйма снега.

Не только в Париже, но и во всей Франции зима не собиралась сдавать  позиции. Вокруг острова Ре замерзли атлантические воды, а когда после этого над Шарантой пронесся ураган, огромные глыбы льда сдвинулись с места, подались вглубь океана и в щепки разнесли четыре сотни суден. Ураган с громом и молниями свирепствовал и над югом: от Антиба до Сен-Тропе разметал судна, покрыв море множеством деревянных обломков, сорвал крыши с домов, а налетевшая после него cнежная буря довершила картину разрушений, уничтожив лимонные, апельсиновые и масличные деревья. По слухам, в Провансе погибла треть оливковых рощ.

Море вблизи Кале замерзло на два лье вокруг, и прекратилась всякая навигация с Дувром. Никто из ныне живущих французов не помнил таких холодов... В Париже и больших городах к холоду прибавлялась угроза голода: муки на складах не хватало, и Государственный совет заседал теперь каждую неделю, изыскивая способы привлечь торговцев зерном во Францию, обещал заплатить импортерам солидное вознаграждение, лишь бы не допустить голода. Каждое утро на улицах столицы подбирали два-три десятка закоченевших трупов, а богадельни, в которых оказывали помощь обмороженным, были переполнены.

В моей гостиной между тем было тепло и уютно. Источали мягкий свет свечи в серебряных и фарфоровых канделябрах, жарко пылал огонь в мраморном камине. Я поправила складки на оконных портьерах и села на диван к детям. Сегодня была пятница, 16 января 1789 года, день святого Гонората (Saint Honorat), епископа Арльского. Утром мы были в церкви. С тех пор, как королева отправила меня в парижскую ссылку, я много времени проводила с детьми.

Я попросила Жоржа почитать вслух «Жизнеописания» Плутарха, которые он взял в военной академии Сен-Сир. Аврора прижалась ко мне, потребовала, чтобы я обняла ее, и тихо шептала мне о том, как хорошо мы сегодня провели день и как она любит своего друга Жоржа.

Они давно подружились, хотя эта дружба была несколько странной. Аврора отдавалась ей со всей серьезностью, а Жорж, которому шел пятнадцатый год, относился к девочке немного свысока. Но мне нравилось то, что у Авроры есть хотя бы такой товарищ.

-- Когда Жорж закончит учебу, я выйду за него замуж, -- твердила она, хотя прекрасно знала, как злят его такие заявления.

-- Ну, что ты такое болтаешь? – воскликнул Жорж краснея. – Не слушайте ее, мадам Сюзанна, она просто глупа…

-- Ты не можешь выйти замуж, Аврора, -- терпеливо объяснила я. – Не только Жоржу надо закончить учебу, но и тебе надо подрасти. Кроме того, ты спросила, возьмет ли Жорж тебя в жены?

-- Спросила!

-- Ничего она у меня не спрашивала, мадам! – завопил Жорж. – Девчонка все выдумывает!

-- Так что же Жорж тебе ответил?

-- Он сказал, что никого пока не любит! – торжествующе заявила Аврора, глядя на меня широко открытыми фиалковыми глазами. – Значит, может полюбить меня!

-- Какая же ты нахалка! – крикнул Жорж, бросая на девочку гневный взгляд. – Ты просто сопливая дурочка, и я никогда на тебе не женюсь!

Он бросил книгу и в ярости выбежал из гостиной. Аврора ничуть не обиделась. Ей было свойственно упорство. Соскочив с дивана, она бросилась разыскивать Жоржа – то ли чтобы исправить свою ошибку, то ли чтобы еще немного подразнить.

Вздохнув, я попросила Маргариту уложить девочку спать. Было уже поздно. Когда горничная удалилась, чтобы исполнить мое распоряжение, я достала из заветного резного шкафчика бутылку красного муската. В прозрачном бокале вино имело цвет чайной розы с легким цитроновым оттенком, пронизанным отблесками свечей. Я почувствовала запах свежих горных лугов… О Господи, закончится ли когда-нибудь эта длинная, ужасная, неудачная зима? Мне было так скучно и тоскливо, что я уже не раз за последние две недели прибегала к помощи вина. И оно помогало мне.

Мускат разливался по телу приятной теплотой. Я смахнула слезы с ресниц. В Париже я была совсем одна, никто мною не интересовался. Я уже давно поняла, какой глупостью была та комедия, которую я разыгрывала с Водрейлем. Пыталась таким образом завоевать капитана… Да, я вела себя, как идиотка. Я испортила себе репутацию и ничуть не приблизила к себе Франсуа де Вильера. Мне уже никогда-никогда не вернуть его. Я обречена на брак с Эмманюэлем, придворную жизнь и поверхностные чувства. Максимум, что у меня есть в жизни, -- это флирт, а не любовь. Граф д’Артуа всегда может быть рядом, а вот моего ребенка у меня отняли. И как можно не расплакаться от подобной перспективы? Я шмыгнула носом, вытирая слезы.

Неделю назад я пережила грандиозную ссору с отцом. Да что там говорить – не ссору, а настоящий разрыв! В доме Изабеллы де Шатенуа я провела десять дней, скрываясь от света, а прежде всего – от него. Вскоре после святок он должен был уехать из Парижа, и я надеялась, что, укрывшись у Изабеллы, избегну объяснений. Прошел слух, что маршал де Тальмон действительно уехал. По крайней мере, так мне сообщил Жак, мой кучер, который слышал подобное от своих напарников в конюшне Версальского полка. Я решилась перебраться в отель д’Энен, и когда приехала – столкнулась в гостиной с принцем.

Я даже сейчас содрогнулась, вспоминая, какую оторопь пережила, увидев его здесь, в этой комнате, -- высокого, с ледяным выражением синих глаз, и услышав его напряженный, вибрирующий от гнева голос. Никогда раньше мне не доводилось видеть его таким – даже в тот день, когда он решил отправить меня на Мартинику.

Впрочем, начал он издалека. Сказал, что вскоре после приема в Версале ездил в Бретань, наведывался в Сент-Элуа. И что в Ренне застал кровавые события, заставившие его пожалеть, что он там один, без своего лотарингского полка...

-- Вы знаете уже, вероятно, о прискорбном решении короля удвоить число представителей третьего сословия в будущих Генеральных штатах? Так вот, стоило его величеству согласиться на это, третье сословие в Ренне возжаждало большего. Получив двойное представительство, оно теперь требует общего подсчета голосов. Не отдельного заседания для каждого сословия, а общего собрания... Так разбойники, забравшиеся в дом через окно и не встретившие достойного отпора, без стеснения завладевают столом, обедают за ним и даже начинают давать хозяину указания.

Я молчала, сжав зубы, подозревая, что это только прелюдия. Принц приблизился ко мне, лицо его было белым от ярости.

-- Бретонское дворянство не согласилось с этим. И тогда бездельники из числа студентов, которых чаще можно видеть в кабаке, чем в школе, стали бегать по улицам, вооружаться, кричать о том, что им угрожают расправой. Им на помощь прибыли четыре сотни студентов из Нанта. Удивительная организация студентов, не правда ли? В конце концов, они ворвались в монастырь кордельеров, где заседали дворянские депутаты, и убили двух молодых дворян. Я видел эту кровь. Первую кровь Генеральных штатов... Смотрел на это и ничего не мог поделать.

-- Вы же предвидели все это, -- сказала я без особой приязни. – Еще летом...

-- Да, но меня никто не послушал. Даже моя дочь...

Его голос стал таким угрожающим, что протест внутри меня начал нарастать. В конце концов, доколе это будет продолжаться? Возможно, я совершила ошибку. Да, я стала виновницей скандала. Но мне все простила даже королева! Я замужняя женщина, и не должна часами выслушивать нравоучения. Своенравно вскинув голову, я выпалила:

-- Собираясь отчитывать меня, пожалуйста, не забывайте, что вы у меня дома.

-- А помните ли вы, кто дал вам этот дом?

Он наклонился ко мне и произнес почти свистящим шепотом:

-- Кто вытащил вас из грязи вашего тосканского детства и вознес до высот Версаля? Кому вы были нужны, кроме меня? Я бы смирился с вашей неблагодарностью, если б видел, что вы просто глупы. Но вы не просто глупы. Вы нахальны сверх всякой меры, и с годами это только усиливается, черт возьми!..

Я возмутилась:

-- Кому я нужна, кроме вас? И это говорит отец?

-- Это говорит человек, который устал стыдиться своей итальянской дочери. Вы хотя бы изредка вспоминали, что носите громкое имя, звучавшее еще при Номиноэ и Алэне Великом![1]

Он в который раз повторил, что мое удочерение стоило ему множества усилий. Но результат этих усилий не оправдал: вместо достойной наследницы он обрел постоянный источник скандалов и сплетен. Меня, дескать, не изменили ни Мартиника, ни замужество! Он дал мне молодого красивого мужа, от которого я ворочу нос. Он дал мне состояние и место статс-дамы королевы, а я опозорила себя перед лицом всего Версаля, ввязавшись в склоку между двумя дворянами не самой лучшей репутации!

-- Ладно бы Водрейль. Но что делал там Вильер, этот прощелыга? Какие узы связывают вас с ним? Почему он оказался подле вас? Вы хоть задумывались, Сюзанна?

-- Возможно, я нравлюсь ему! – вскричала я возмущенно. – Да, так бывает! Вашу дочь считают красавицей многие мужчины!

Он саркастически усмехнулся.

-- С этим я не спорю. Но бесспорно так же и то, что мою дочь многие мужчины считают глупой гусыней!

-- Это почему же?! – взвизгнула я, топнув ногой.

-- Потому что моя дочь не понимает, что, когда рядом с ней начинают обретаться скользкие типы вроде Лозена или Вильера, то это не из-за ее красоты, а из-за ее глупости!

-- Что же они могут из этого извлечь?! Какая чушь!

-- Им не надо ничего извлекать, Сюзанна! Им достаточно втянуть вас в скандал, так, чтобы все афишки Парижа писали о вас как о расточительнице денег и развратной особе. Это все, что им нужно! Вы не читали бульварных газет? Так почитайте. Изваляв вас в грязи, они в который раз попали в королеву. И в меня, чего уж скрывать... Представить наше семейство в гнусном виде, вызвать к нему ненависть, раздуть до невиданных размеров все сплетни о нас и рассказать простонародью – вот их цель. И они ее добились!

Махнув рукой, он кулаком сшиб на пол бронзовый канделябр.

-- Добились, черт побери! Они не смогли добраться до меня лично, но попали в вас. Этого ли я ждал, когда приехал за вами в Тоскану десять лет назад?! Моя дочь стала орудием в руках моих врагов!

Я слушала его, глядя исподлобья. В груди у меня скапливался ледяной ком ненависти. Как он может? Почему осмеливается так открыто обижать меня? Кажется, он намекает на то, что никто на свете не может полюбить меня ради меня самой? Ничто не имеет значения – ни моя красота, ни молодость, ко мне могут приблизиться только из расчета! Да никто на свете не имеет права так унижать меня!

Потом ужасная мысль пронзила меня.

-- А вы уверены в том, что я – ваша дочь?

Подхватив юбки, я отбежала в сторону, в дальний угол гостиной, и там, уже не сдерживаясь, дала волю своему исступлению.

-- С чего вы взяли, что я – ваш ребенок? А, может, вы и никогда не были уверены, что я ваша дочь, просто воспользовались мной, чтобы решить вопрос с наследником? Ха! Да ведь это все объясняет. Десять лет я ломала себе голову, почему вы так холодны со мной, почему приехали ко мне только после смерти матери... А теперь мне все ясно! Говорят, что герцог Орлеанский подменил собственного ребенка, девочку, на мальчика, рожденного в итальянской таверне, чтобы не потерять имущество Пантьевров[2]. Так вы поступили точно так же, как я раньше не догадалась?!

-- Вы с ума сошли, Сюзанна?

-- Почему это? Я мыслю трезво. Моя мать не была воспитанницей монастыря, когда повстречалась с вами. Откуда вам знать точно, чья я дочь?! Вы просто ухватились за меня, чтобы решить свои проблемы!..

Меня душили чувства обиды и унижения. В этот миг я действительно верила в то, что говорила, и все непонятные события прежней жизни внезапно в моем сознании приобрели объяснение. Вот почему этот человек не любил меня, был всегда так холоден. Вот почему...

-- А, вот почему вы так жестоко разлучили меня с Жанно! – вскричала я, сжимая кулаки. – Вам наплевать было на моего сына. Еще бы! Кто он для вас? Какой-то бастард, ноль, ничтожество! Я и сама для вас ничего не значу, так что вам стоило поиздеваться над мальчиком!

Следуя примеру принца, я схватила со стола фарфоровую вазу и с силой грохнула ее о паркет. Потом сама, не устояв, рухнула на пол, рядом с осколками, и зарыдала.

-- Будьте вы прокляты! Думаете, я буду хоть когда-нибудь вас слушать? Мне безразлично все, что вы говорите. Я буду жить сама. Своим умом! И не смейте переступать порог этого дома, я не желаю вас больше видеть никогда!..

В гневе принц схватился за шляпу.

-- Я найду способ привести вас в чувство, несчастная идиотка! Будьте уверены, ваш муж вернется в Париж в ближайшие дни. И ваш управляющий получит от меня инструкции, как минимизировать ваши безумные траты!

-- А вы... вы... будьте уверены, что мой сын вернется ко мне! И очень скоро! А на остальные ваши угрозы мне наплевать!..

После его ухода я еще долго рыдала, сидя на полу. Страшно мне не было, конечно, потому что после опыта с Клавьером я прекрасно знала, что сумею решить любые денежные проблемы. В Париже много банкиров. Найти деньги для меня не составит труда... Однако мне было очень больно и обидно. Я и без того не могла похвастать множеством родных людей вокруг или обилием друзей, я всегда тосковала по Жанно именно потому, что он был для меня – родная душа, и вот, в таком одиночестве, узнать, что твой отец, по сути, твой враг, -- каково это?! Он считает меня ничтожеством, не достойным ни любви, ни преданности, объектом для чужих интриг, средоточием глупости. Зачем мне такой отец? Зачем отношения с ним?!

После этой чудовищной ссоры настроение у меня оставалось подавленным, и я стала часто доставить из шкафчика бутылку с мускатом. Я чувствовала, что теряю самое главное – веру в себя, которая доселе никогда меня не подводила. Мне срочно нужна была поддержка, чье-то тепло, эмоциональная встряска, но вокруг не было ничего, хотя бы отдаленно похожего на это, и мне оставалось лишь обреченно ждать, когда отец исполнит свою угрозу и Эмманюэль вернется в Париж. После чего моя жизнь станет еще тягостней...

У двери раздались шаги Маргариты, и я встала, чтобы поскорее спрятать бутылку – свидетельство моего отчаяния. Горничная сегодня ходила к приятельнице, обитавшей в Сент-Антуанском предместье, и вернулась замерзшая, полупростуженная, с ворохом не самых веселых новостей.

-- Хлеб вздорожал почти вдвое, мадам, -- сказала она. – Настроение у горожан невеселое.

-- А почему же он дорожает?

Мне припомнился разговор с аббатом Баррюэлем о том, что голод может быть спланирован. Как были спланированы мучные бунты в столице двенадцать лет назад...

-- Сена уже два месяца как замерзла, -- пояснила Маргарита. -- Баржи стоят во льду, продовольствие не поступает в город... Да и урожай был плох. Вы, должно быть, помните  страшный град в июле.

Она поведала, что слушала в квартале Сент-Антуан проповедь кюре из прихода святой Маргариты. Он призывал срочно создавать бесплатные столовые для голодающих и просил всех добрых людей пожертвовать средства для этой цели.

-- С кюре был еще один господин, по фамилии Пармантье. Он выращивает какое-то новое растение – картофель. И уверяет, будто накормить голодных картофельным супом и хлебом будет довольно дешево. Рассказывает даже про какой-то картофельный хлеб, но это, должно быть, просто гадость.

Я пожала плечами. Пармантье знал уже весь Версаль. Он повсюду пропагандировал свой картофель, будь его воля – и мороженое делал бы из него. Поддавшись его идеям, даже король приказал разбить под своими окнами небольшую плантацию этих сомнительных клубней.

-- Скажи завтра Кантэну, Маргарита, пусть отправит тысячу ливров этому кюре. Люди в столице мира не должны голодать...

В этот миг раздался громкий голос дворецкого, долетевший из вестибюля.

-- Принцесса никого не принимает! Сейчас слишком поздно для гостей, сударь!

-- Я не гость, черт побери!

Звук этого голоса морозом пробежал по моей коже.

-- Помилуйте, сударь, но кто же вы, если не гость?

-- Я – капитан де Вильер... У меня срочное дело к принцессе!

Это прозвучало так высокомерно, что старый дворецкий Кола Бренно не нашелся, что возразить. У меня сердце ушло в пятки. Что за визит в такой час, когда даже служанки удалились к себе на чердак и повар потушил плиту? Не явился ли капитан сюда, чтобы продолжить скандал? Ничего хорошего я от Вильера не ждала. Его выпустили из Венсенна, это очевидно, и он явился, чтобы отыграться на мне за свое двухнедельное заключение. Когда дуэлянтов арестовали, парижские газетки столько писали о королевском произволе, о том, что двор не уважает человеческие права, что правительство ничему не учится и ни в грош не ставит законы!..

Я бросилась к двери, чтобы успеть выбежать из гостиной и запереться в спальне, но прямо на пороге столкнулась с высоким мужчиной в темном заснеженном плаще и военной шляпе.

Чувствуя безотчетный страх, я попятилась. Я боялась этого человека. Когда-то он изнасиловал меня, а теперь, может быть, изобьет? Мои пальцы невольно потянулись к звонку, который стоял на столике. Если капитан посмеет хоть пальцем меня тронуть, я буду трезвонить что есть силы и разбужу всех слуг!

Но он смотрел на меня со странной улыбкой на жестких губах.

-- Зачем вы здесь? – спросила я, быстро дыша от волнения. – Что все это значит?

-- К чему такие вопросы? Я вижу, что вы взволнованы моим визитом. Разве этого недостаточно?

Это была наглость, конечно. И дворецкий – тот дворецкий, который так любил моего мужа и знал его мальчиком – стоял у капитана за спиной и все слушал... Мне надо было возмутиться, конечно, -- хотя бы ради приличия. Но я поймала себя на мысли, что слова, которые сейчас сказал капитан, -- это, пожалуй, первые нормальные человеческие слова, которые я от него услышала. Если он уйдет, что я выиграю? Новое одиночество. Еще одну скучную ночь... Я же не старуха, черт побери, чтоб вот так коротать время!

Я сделала повелительный знак, и Маргарита захлопнула дверь гостиной, оставив меня с капитаном наедине.

После этого я, конечно, дала волю своему возмущению. Во-первых, ожесточение, которое я чувствовала к Вильеру, было сильнее меня. Во-вторых, из памяти не выходили слова отца о том, что Вильер – проходимец, оказавшийся рядом со мной только из корысти... Так ли это, Боже мой?

-- Прийти сюда, на виду у слуг, среди которых, несомненно, есть и продажные, да еще в такое позднее время... О Господи! Я ведь замужем. Вы и карету наверняка оставили возле моего дома, у всех на виду!

-- Я почти никогда не езжу в карете. Я хорошо держусь в седле, мадам. И единственное желание, что привело меня сюда, -- это желание узнать, что заставило вас явиться в Венсеннский лес две недели назад...

-- Но вам же угрожала смерть, -- сказала я не задумываясь.

-- А вам было бы жаль меня?

Я вспыхнула.

-- Нет, не было бы!

-- Зачем же столько беспокойств? – медленно спросил он. – Прискакав в лес, вы только увеличили свою роль в скандале... Или вы переживали за Водрейля?

-- За графиню де Водрейль! Она изводила меня слезами и упреками! – произнесла я гневно. – И вообще, что это за допрос? Чего вы от меня хотите?

-- Ответа на один вопрос, -- кратко бросил он, снимая плащ. Снег с его одежды искристым облачком посыпался на пол.

-- Вы рассчитываете остаться здесь надолго? – спросила я, заметив его движение. – Предупреждаю вас, мне не о чем с вами разговаривать. Я требую, чтобы вы удалились...

-- Я удалюсь, когда сочту нужным, -- надменно изрек он.

В бешенстве я не находила слов для ответа. Что было делать? Устроить новый скандал, привлечь слуг и полицию? Не слишком ли это будет для моей репутации? Может, мне удастся спровадить его без шума? Тяжело вздохнув, я позвала дворецкого, который принял у капитана плащ, шляпу и перчатки.

-- Хорошо. Садитесь. Но помните, что мое терпение не безгранично...

Он смотрел на меня с весьма заинтересованным видом, так, что я слегка растерялась. Вильер застал меня в шелковом белом чепце, из-под которого падали золотистые пряди волос, в муслиновом пеньюаре, затканном розами, и домашних туфельках на босу ногу. Честно говоря, в таком нескромном виде можно показываться только мужу...

Капитан внимательно рассмотрел меня и произнес:

-- Ну так как же быть с моим вопросом?

-- Каким?

Он двумя пальцами приподнял мой подбородок.

-- Будем говорить начистоту, мадам? Нас связала не только страстная встреча в Версальском парке. Мы наблюдаем друг за другом со времени совместного плавания. И этот ублюдочный Водрейль – с ним вы, безусловно, ломали комедию? Вы думали обо мне – это так?

Освободившись от его рук, я отошла к окну, чтобы подавить смятение. Конечно, все было так, как он говорил. Даже хуже... Об этом мужчине я грезила еще в Жу. Огня моей увлеченности капитаном поддала Адель де Бельгард, конечно: приревновав Вильера к ней, я только тогда толком обратила на него внимание. А потом уже не могла освободиться от его грубого обаяния. Порой мне казалось, от капитана исходит какая-то магия. Я не могла понять, что конкретно мне в нем так сильно нравится; было даже много такого, от чего я была далеко не в восторге. Но мне хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он овладевал мною, снова и снова, хотелось чувствовать силу его рук – как тогда, под шум дождя в храме Амура...

-- С чего вы взяли? – прерывисто произнесла я оборачиваясь.

Наши глаза встретились. Губы у меня дрожали, и я никак не могла взять себя в руки.

-- Признайтесь, мадам!

-- Нет, Водрейль нравился мне, -- произнесла я упрямо.

-- Лжете, -- произнес он очень уверенно. – Вы можете не признаваться, лгунья, но правда у вас на лице написана. Вы не кокетка до кончиков ногтей, и флер кокетства часто соскальзывает с вас. И тогда легко узнать правду.

Я фыркнула, не считая нужным опровергать или подтверждать это.

-- Что же вы молчите?

-- Я молчу, потому что нам не о чем говорить. В сущности, неважно, кто кому нравился раньше. Важно, что происходит сейчас. А сейчас я поняла, что мы – слишком разные. Вам лучше уйти из этого дома.

-- Оставьте это! Я не уйду. И мне надоело слышать об этом. Знаете, зачем я пришел?

-- Нет.

-- Может, догадываетесь?

-- Нет, нисколько, клянусь вам.

-- Зачем же клясться? – медленно произнес он. – Я хочу остаться у вас.

-- Не понимаю.

-- Не понимаете?

Он пересек комнату, приблизился, его рука скользнула вдоль моей талии. Наклонившись к моему уху, он произнес тихо, но властно:

-- Я хочу тебя. Хочу взять тебя. Не в парке. А в постели...

Потрясенная такой наглой откровенностью, я снова отступила на шаг.

-- Что это такое, сударь? С чего вы взяли, что можете на что-то надеяться? К тому же, у меня в доме!

-- Я предлагал вам свою квартиру. Вам она не нравится почему-то... – лукаво произнес он.

-- О-о, достаточно уже издевательств! Забудьте о том, что было в парке. Это больше не повторится. Такое случается только один раз – когда желания двух людей совпадают.

-- Этим желаниям ничего не стоит совпасть еще раз. Именно за этим я и явился сюда прямиком из Венсеннского замка.

-- Вам не мешало бы для начала взять несколько уроков вежливости, -- сказала я язвительно. – Вы совсем не умеете ухаживать.

-- В том смысле, как вы думаете, -- да, не умею. И не собираюсь учиться.

-- Вы даже этого не хотите делать!

-- Однако то, что я все-таки умею, обычно не оставляет женщин равнодушными. Хотите удостовериться?

-- Ни за что! – выпалила я.

-- Почему такая нерешительность?

-- Потому что если я хоть раз с вами соглашусь, мне потом придется пережить весьма скверные минуты, а я слишком люблю себя и не хочу этого. Как только вы ни называли меня – и куртизанкой, и любовницей принца, -- может быть, вы и правы, но теперь я оставляю вас наедине с вашей правотой. Наслаждайтесь ею! А я поберегу себя от возможных разочарований...

Он подошел и встал у меня за спиной совсем близко. Его дыхание почти касалось моей щеки.

-- Сюзанна, а если я скажу вам, что сожалею о том, что говорил раньше? Что, если я признаю, что из-за вашего романа с графом д’Артуа чувствовал непонятную, необъяснимую ревность?

-- Вы слишком поздно говорите это, слишком поздно!

-- Да почему же поздно, черт побери?! – взорвался он. – Я не старик, а вы даже не вышли из юности. О каком опоздании речь?

-- По какому праву вы позволяете себе настаивать?

Сердце у меня взволнованно билось, но я не могла отказать себе в удовольствии помучить капитана.

-- Я вижу, как вы ко мне относитесь, мадам... У вас трепещут ресницы, хоть вы и прячете от меня взгляд.

-- Ресницы – еще не причина. Может быть, я просто волнуюсь? Вы находитесь у меня в доме в такой поздний час. Что, если приедет мой муж?

-- Он в Альпах, я знаю.

-- Но должен вернуться со дня на день. Он...

-- Помолчите вы немного со своим «он»! Ваш муж – пустое место. Мне случалось лицезреть его. За таких выходят, чтобы быть свободной.

-- Это не позволяет мне вконец забывать о приличиях. Хватит и того, что я стала героиней скандальной хроники после того, как ударила вас в Версале.

-- О, для меня это была последняя капля, -- загадочно произнес капитан.

Удивленная, я искоса взглянула на него. Он тихо рассмеялся.

-- Признаюсь вам, мадам, что еще ни одна женщина никогда не била меня, даже мать. А если бы попыталась сделать это, то не осталась бы безнаказанной.

-- Это как раз свидетельствует о вашем безупречном воспитании. На каком китобойном судне вы учились отвешивать оплеухи женщинам?

-- Я не хочу говорить об этом сейчас...

Его сильные теплые руки скользнули по моим плечам, спустились ниже и сжали мои локти. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала прикосновение его твердых бедер.

-- Вы не можете знать, насколько красивы... Это может видеть только тот, кто наблюдает вас со стороны. Каким прелестным жестом вы поправляете волосы. Как вы идете, окруженная толпой поклонников, надменная и восхитительная, как сказочная фея... И какой необычный у вас изгиб бровей... А эти глаза – в них спрятано солнце...

Пораженная, я быстро-быстро дышала, не веря своим ушам.

-- Не может быть! Вы заговорили, как трубадур из Лангедока!

-- Я учусь, моя дорогая... – Он засмеялся, потершись щекой о мою щеку. – Однажды, на корабле, я видел, как ты спускаешься по лестнице. В белом платье... Я стоял внизу и видел тебя под юбкой. Видел твои ноги. Длинные, стройные... Ты была без чулок... Мне показалось тогда, что я не смогу жить, если не овладею тобой. Я был готов ради этого на все. Даже на преступление. На насилие... Это было как наваждение. Но твой отец – он так тебя стерег...

Он обжег дыханием мне ухо:

-- С той поры я уверен, что каждый мужчина, который смотрит на тебя, чувствует то же самое. Но не каждому ты попалась в парке. Если б ты не убежала тогда, я бы взял тебя еще дюжину раз.

Кровь стучала у меня в висках. Этот мужчина говорит так откровенно о своем вожделении – стало быть, отец был абсолютно не прав! Капитана неудержимо влекло ко мне, но и меня к нему, признаюсь, влекло не меньше. Я хотела его со всем пылом неутоленной чувственности и нерастраченной нежности. Сколько раз в ночной тишине я мечтала об его ласках, представляя такое, от чего меня саму бросало в краску. Мне хотелось, чтоб его губы целовали меня – до боли, до крика. Чтобы он положил свою руку мне на грудь...

-- Я не откажусь от тебя. Я хочу твоей любви, Сюзанна.

Будто угадывая мои желания, его руки легко ласкали мою грудь. Он вдруг прижал мою голову к своему плечу, прижал крепко-крепко – так, что я не могла пошевельнуться, и, наклонившись, поцеловал меня. Мои губы будто обожгло жаром...

Как хочется разрешить ему все... Он эгоист, он деспот, он так и заявил: «Вы мне нужны», -- и никаких разговоров. Он пришел сюда, чтобы успокоить себя, а не меня. И все-таки я готова это терпеть, лишь бы он был рядом. Только... не станет ли он снова груб и презрителен, как тогда, в храме Амура, когда его страсть была удовлетворена? При мысли, что я могу снова пережить такое унижение, меня охватил ужас.

-- Нет, уйдите! Оставьте меня! Слышите? Я запрещаю вам!

Я с силой вырвалась из его объятий.

-- Не нужно всего этого! Ничего хорошего все равно не выйдет.

-- Значит, я уеду без всякого залога вашей привязанности ко мне? – спросил он хриплым голосом.

-- Разве вы уезжаете?

-- Мне предписано покинуть Париж. Мой корабль вскорости отправляется из Сен-Мало в Америку, к берегам Виргинии.

-- Сколько вы еще пробудете в столице?

-- Не больше десяти дней. И я не могу уехать, не заполучив вас...

Он взял в руки мое лицо, снова привлек к себе. Его губы коснулись моих ресниц, глаз, щек. Он целовал меня легко, едва слышно. В сладком возбуждении я закрыла глаза, и он поцеловал мои закрытые веки, а потом спустился ниже и сильно припал губами к коже за ухом. Это место было у меня всегда особенно чувствительным, и глухой возглас страсти сорвался с моих губ.

-- Нет, -- прошептала я, высвобождаясь из его объятий, -- нет, остановитесь же...

Он разжал свои руки. В глазах у него был гнев.

-- О, мне следовало бы знать ваше коварство. Вы подносите к моим губам напиток, а потом отнимаете его...

-- Не болтайте чепухи, Франсуа. Дайте мне руку!

Загадочно улыбаясь, я вывела его из гостиной, провела через темный вестибюль и, поднявшись на несколько ступенек лестницы, остановилась в полумраке. Теперь мне уже не хотелось улыбаться. Желание захлестывало меня, дыхание участилось, и я едва скрывала это.

-- Сюзанна, неужели вы...

-- Т-с-с! – Я приложила палец к губам. – Все давно спят... Вы хотели меня в постели? Идите за мной и ничего не спрашивайте.

Да и что было спрашивать? Он и так все понял.

В спальне было немного прохладно, но руки Франсуа казались такими горячими, что я вся пылала. Пальцы сами развязывали пояс пеньюара. С тихим шелестом упала к моим ногам муслиновая ткань. Я переступила через нее, протягивая руки, и встретила жадные, сильные объятия Франсуа.

У него было мощное, мускулистое, загорелое тело, казавшееся в рассеянном свете ночника почти черным, и природа самым щедрым образом наградила его мужскими достоинствами. Франсуа был властен и нетерпелив, он мало обращал внимания на мои желания, но сейчас это нетерпение мне льстило – оно доказывало, как он желал меня и как долго ждал. Я многое готова была стерпеть ради этого... В том состоянии, в каком я находилась тогда, боль и радость сливались воедино, а наслаждение рождалось уже от того, что он прикасается ко мне, принадлежит мне. Он был мой, а остальное казалось неважным.

Ночник вскоре погас, и мягкие обюссоновские ковры надежно заглушали исступленные стоны, раздававшиеся этой ночью в спальне.

 

 

 



[1] Легендарные герцоги Бретани, правившие в IX веке.

[2] Ходили упорные слухи о том, что во время путешествия по Италии весной 1773 года у герцога и герцогини Орлеанских (тогда носивших титул герцогов Шартрских) родилась дочь, которую герцог в тот же день заменил мальчиком – новорожденным сыном деревенского старосты, чтобы не лишиться, согласно брачному контракту, огромного наследства герцогов Пантьевров, право на которое имела его супруга. В XIX веке эта история имела продолжение в виде громкого судебного процесса баронессы Штернберг, которая требовала засвидетельствовать факт подмены, что и было сделано.

Сентябрьская скидка на amazon.com

С 7 по 30 сентября 2016 года на сайте amazon.com будет действовать 30-процентная скидка на книгу "Лилии над озером". Это же самое будет касаться и еще двух книг -- "Хозяйка розового замка" и "Сюзанна и Александр".

Ссылка на книгу здесь

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

4

 

-- Вы снова говорили с де Кастелем? Кажется, вы встречаетесь с ним каждый день. Понятия не имею, чем так интересны разговоры со старым толстяком, который ни разу не ездил дальше Понтарлье.

Эти слова Эмманюэль произнес за ужином, поглощая десерт, поданный местным поваром Купри. Мой муж вечно заказывал ему либо крем-брюле, либо клафути[1], либо молочный пирог -- флан,  и ни одну трапезу не мог считать законченной, не отведав сладкого. Впрочем, несмотря на сладость блюда, тон его был почти раздраженным. Я, стоя у окна, наблюдала за закатом, но голос мужа заставил меня обернуться.

-- А что прикажете мне делать, сударь? Читать?

-- Почему бы нет?

-- Здешняя библиотека так велика! – сказала я с сарказмом. – Думаете, старые подшивки журнала «Литературный обозреватель» очень для меня интересны?

Этот журнал, да еще «Комический роман» Поля Скаррона, -- вот то единственное, что я нашла в форте для чтения. С каждым днем мне становилось здесь все скучнее, не помогали даже прогулки с Авророй и верховая езда. Прошло уже полтора месяца с тех пор, как мы сюда приехали, и за это время я только раз покинула крепость на сравнительно долгое время: в Понтарлье устраивали бал в честь городских старейшин, и я ездила туда танцевать. Таким образом, вечеринки были весьма редки, тогда как Эмманюэль являлся каждую ночь ко мне в спальню, и все это казалось мне отвратительным. Обедали и ужинали мы тоже почти всегда вдвоем... в общем, я находила свою нынешнюю жизнь довольно дурацкой.

Каждое утро я просыпалась с тайной надеждой: может быть, пришло письмо от короля или от принца Конде с приказом возвращаться в Париж? Впрочем, я сама понимала тщетность таких надежд. Если уж граф д’Артуа уговорил Конде отправить Эмманюэля в Альпы, сломать такой приказ будет трудно. Граф, может быть, ждет, чтобы у меня лопнуло терпение в этой глуши и я, бросив мужа, сама вернулась бы в Париж, в его объятия. Здесь мог помочь только мой отец, но достаточно ли настойчиво Эмманюэль просил его об этом?

-- Скажите лучше, отправили ли вы письмо принцу де Тальмону?

-- Безусловно.

-- И почему же он не едет, в таком случае?

Взгляд больших карих глаз Эмманюэля был довольно мрачен.

-- Возможно, он приехал бы быстрее, если бы написали ему вы, мадам. Но, с другой стороны, он очень занят: государь послал его в Гренобль, а там сейчас большие беспорядки.

-- А что там творится?

-- Спросите лучше у него, когда он приедет, -- ответил Эмманюэль и встал, загремев стулом. – А что касается капитана де Кастеля, то я в который раз прошу вас держаться от него подальше и не делать этого мужчину своим постоянным спутником!

Я почувствовала, как во мне закипает злость. Вот уже полтора месяца я жила не только в скуке, но и постоянном гнетущем опасении почувствовать себя беременной: Эмманюэль не пропускал ни одного случая осуществить свои супружеские права, и я, помня, насколько легко забеременела Жанно, очень боялась новой беременности. На днях мои страхи развеялись, потому что пришло обычное женское недомогание, и я повеселела, но Эмманюэль своими попытками оградить меня от всякого, даже самого невинного, общения с мужчинами снова вызвал во мне вспышку раздражения. Ах ты Господи, этот мальчишка еще будет мне говорить, что мне можно делать, а чего нельзя!

-- Вы что, боитесь рогов, сударь? – вскричала я, забыв даже, что в столовой присутствует служанка. – Ваша прелестная голова еще не отягощена ими, но если вы будете так ко мне приставать по любому поводу, я не ручаюсь, что вы убережетесь от подобного украшения!

Он повернулся ко мне, явно ошарашенный:

-- О, вот как вы говорите! Выходит, я ошибался, когда думал, что вы ангел!

-- Ха! – сказала я насмешливо. – А я ошибалась, когда думала, что вы умны. Надо же, ревновать к шестидесятилетнему мужчине! Полагаете, меня очаровывает его брюхо?

-- Не знаю я, что вас очаровывает! В Жу не один Кастель, здесь полно мужчин... и вы со всеми любезничаете! Все солдаты видят вас... любуются вами...

-- Не могу же я стать невидимой!

-- Но вы можете не кокетничать с ними.

Я очень выразительно постучала пальцем по лбу:

-- Вы что, рехнулись? Сударь! В форте полно инвалидов... и вообще здесь нет ни одного мужчины, который бы стоил моего внимания! И вы... вы тоже его не стоите!

Эти слова подействовали на него, как красная тряпка на быка. Эмманюэль весь сжался и вспыхнул.

-- Да вы... да вы... вы сравниваете своего мужа с остальными мужчинами?

-- Уж не считаете ли вы себя совершенством? – спросила я с недоброй усмешкой, чувствуя, как меня охватывает ярость.

-- Это вы, вы должны так считать!

-- Надо сказать, сударь, вы себя явно переоцениваете! Черт возьми! Я знала мужчин куда лучше вас!

-- Ну да! Вспомните еще своих любовником вкупе с графом д’Артуа! Я все знаю о вас! По крайней мере, теперь. Вспомните их! И подумайте, почему мы здесь, в Жу. Моя ли это вина?! Это вина моей жены, которая оказалась просто...

И тут он произнес такое слово, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Остолбенев от гнева, я замерла на месте. Он посмел назвать меня так! Он! Этот противный мальчишка, которого я скрепя сердце столько ночей вынуждена была терпеть в своей постели!..

Эмманюэль, кажется, сам испугался того, что сказал, но я не желала этого замечать. Гнев и крайнее отвращение так смешались во мне, что с меня полностью слетели великосветский лоск и католическое воспитание, и я снова стала итальянкой с побережья Тосканы.

Стремительно подскочив к Эмманюэлю, я закатила ему такую пощечину, что сама чуть не вскрикнула от боли. Я мстила уже не за то слово, а за свое счастье, которое с ним было недостижимо, за жизнь, которую я буду вынуждена провести с этим молокососом, за те обстоятельства, что привели меня в Жу. Как, черт возьми, их исправить?!

Выскочив из столовой и задыхаясь от ярости, я уже знала, что мне делать. Понятно, что спасение может прийти от моего отца, но не только! Я не стану унижаться перед ним, а напишу письмо королю. Я напомню Людовику, что он обещал мне вернуть ребенка, и акцентирую внимание его величества на том, что это дитя немыслимо воспитывать в Юрских горах. Мой сын будет жить в Париже, и я хочу быть рядом с ним. Стало быть, очень нужно подыскать Эмманюэлю достойное место в столице...

Мое нетерпение было так велико, что я писала письмо даже в то время, когда Маргарита расчесывала мои волосы на ночь. Писала, рвала, переписывала...

«Не забывайте о моем сыне, сир. Это дитя, которое я произвела на свет, принадлежит не только мне; в этом ребенке течет кровь Бурбонов. Умоляю вас, ваше величество, обратите внимание на мое письмо. Уважая государственные заботы вашего величества, я все-таки прошу Вас внять моим мольбам, ибо такой мудрый правитель, как Вы, еще больше возвеличит себя в глазах потомков, если не будет забывать о судьбах самых ничтожных своих подданных...».

Мне казалось, подобное письмо должно было подействовать на короля. Но вот кто подействовал на Эмманюэля? Кто рассказал ему о моем прошлом? Не граф ли д’Артуа? Это можно было допустить: нет ничего легче, чем прислать в Жу анонимное письмо. Оно, вероятно, и вывело принца д’Энена из равновесия.  Он же вообще-то не глуп, и вряд ли мои невинные разговоры с толстяком де Кастелем могли вызвать у него такую необузданную ревность. Здесь явно была рука задействована рука «доброжелателя»...

«Ах, да наплевать на это! – подумала я со злостью. – К чему ломать голову? Рано или поздно он должен был узнать обо всем. И к тому факту, что у меня есть сын, ему тоже придется привыкнуть. И если уж на то пошло, то этот скандал – к лучшему: теперь я имею полное право выгнать его из своей постели хоть на неделю!»

Это успокоило меня, и я, окрыленная надеждой, заснула почти счастливой. В полудреме мне вспомнился Франсуа де Вильер, капитан «Коммерс-де-Марсей». Я будто снова увидела его: мощного, уверенного в себе мужчину; будто снова услышала его голос, глубокий, низкий, совсем не такой визгливый, как у Эмманюэля. Жаркая волна поплыла по моему телу, я вскинулась, ощутив сладкую истому и трепет внизу живота, и была очень разочарована, увидев в окне очертания башен Жу.

Я не в Париже... Я – во Франш-Конте, и встретить капитана здесь нет никаких шансов. «Он бывает в столице каждые три месяца», -- сказал мне Брике, мальчишка из таверны. Если это так, в конце августа он должен вернуться из плавания...

А я? Вернусь ли я в Париж? Когда придет ко мне избавление? Этого я не знала.

 

 

 

5

 

 

Отец прибыл быстрее, чем ответ из Версаля. В середине июля 1788 года ворота Жу распахнулись, пропуская кавалькаду всадников: это был принц де Тальмон в сопровождении адъютантов и гвардейцев. Свита его была многочисленна и блестяща, но сам генерал выглядел мрачным, подавленным и постаревшим. Эмманюэль с первых минут встречи обрушил на него просьбы о переводе в столицу, но тесть слушал зятя без внимания, как будто то, о чем он говорил, являлось самым ничтожным предметом.

-- Вы жаждете столичных удовольствий? Мой дорогой зять, сколь ни скучна здесь жизнь, я могу вам сказать, что в Жу вы в большей безопасности, чем в Париже.

Не обращая внимания на моего мужа и никак не объясняя столь странное заявление, он, звеня шпорами, удалился в свою комнату и не показывался до вечера. Я посылала Маргариту узнать, чем отец занимается; она ходила подслушивать и сообщила мне, что генерал все время беседует со своим адъютантом бретонцем Лескюром (Lescure) и аббатом Баррюэлем.

--  Но ведь ваш отец уже и не генерал вовсе? За Гренобль король дал ему звание маршала, -- доложила Маргарита.

-- Почему же он так расстроен? – Я пожала плечами. – Его карьера идет в гору, а он сердится!

Эмманюэль тоже ничего не понимал и был солидарен со мной. Как нашкодившие дети, ничуть не похожие на самостоятельных супругов, мы ожидали появления принца де Тальмона в гостиной и с некоторым трепетом готовились высказать ему все свои неудовольствия. Неудобства крепости заставили нас забыть о разногласиях; я не напоминала Эмманюэлю об оскорблении, а он делал вид, что не помнит пощечины. Надеясь на мое вмешательство в дела его службы, он разъяснил мне, что в Гренобле происходило нечто ужасное, поэтому отец так и недоволен.

-- Принца послали туда заменить герцога де Клермон-Тоннера, которому не повиновались войска. Ваш отец справился с заданием и разогнал бунтовщиков, но на это ушло несколько недель.

  -- Ах ты Господи, но чем же был вызван бунт?

  -- К-как чем? Решением короля распустить парламенты.

  В гостиную спустился адъютант отца, синеглазый маркиз де Лескюр. С его слов мы узнали, что парламент провинции Дофинэ отважился не подчиниться приказу короля. Гренобль был наводнен листовками, призывающими бить в набат и собираться вокруг дворца правосудия. Когда брожение среди горожан достигло пика, отдельные мятежники забрались на крыши близлежащих домов и стали забрасывать королевских солдат черепицей, проломив многим головы. Войска в ответ открыли огонь. В городе началась бойня.

  Такие же волнения прокатились во всей стране. Протестовали Дижон и Тулуза. Когда армия закрыла дворец парламента в По, депутаты подняли крик о нарушении старых договорных прав страны, а взбунтовавшиеся горожане осадили интенданта в его доме и силой вернули членов парламента во дворец. Армия повсюду бежала, бросала оружие...

  -- Это и огорчает принца? – негромко спросила я.

  -- Да, но не только, -- сказал Лескюр. – Когда мы уезжали из Гренобля, в котором восстановили порядок, стало известно, что его величество разрешил парламенту Дофинэ... собраться.

  -- Разрешил собраться? – вскричала я. – После того, как запретил?!

  -- Увы, да. Правда, депутатам позволили заседать в замке Визий (Vizille), а не в самом городе, но это довольно смехотворная реформа, потому что от Гренобля до замка всего пять лье.

  Я не верила своим ушам. В моей памяти всплыла картина: темная галерея Версаля, Талейран и Лозен, огорченные, обсуждают решение Людовика упразднить парламенты... Что же это такое? Получается, герцог Орлеанский взял верх, а король идет на попятную при первом же сопротивлении его воле? Так болонка, на которую цыкнул хозяин, пугливо устремляется прочь с дивана!

  -- Как это может быть? – спросила я, вне себя от возмущения. – Король делает себя посмешищем? И все усилия моего отца...

  Я не договорила, но присутствующие и так поняли, что я имею в виду. Мой отец усмирял восстание и заслужил за это не только звание маршала, но и жгучую ненависть орлеанистов. А король, стало быть, свел все его победы на нет?

  -- Король не хочет крови, -- робко сказал Эмманюэль.

  Я топнула ногой.

  -- Но кровь уже пролилась! Нет, это просто анекдот. Скажите мне, господа, что я сплю!..

  Мужчины предпочли промолчать. Лескюр прятал взгляд, будто был виноват передо мной. Всем было мучительно стыдно. Преисполненная негодования, я удалилась к себе. Моя фамильная гордость была задета, и оставалось только догадываться, как уязвлен был сам отец, которому звание маршала поднесли как ненужную погремушку, призванную утешить его в политическом поражении.

  Утром, в часовне крепости, после мессы и причастия я поговорила с аббатом Баррюэлем. Он был так же огорчен, как и я, и не скрывал, что положение в стране даже хуже, чем я себе представляю.

  -- Будто чья-то скрытая рука в один миг поднимает на дыбы всех адвокатов, судейских, мелких клириков. Они говорят в один голос и по условному знаку поднимаются на бунт. Это очень тревожит, мадам. И всего ужаснее, что его величество, по-видимому, совершенно не осознает опасности положения. Он полагает, что финансы – это единственное, чему стоит уделять внимание... В стране, по сути, нет армии, а полиция – пустой звук.

  -- Нет армии, святой отец? А чем же тогда командует принц де Тальмон?

  -- Его сиятельству кое-как удается поддерживать дисциплину. Но он не всесилен. Тем более, что при равнодушии короля...

  Он заметил, что к нашей беседе встревоженно прислушивается Маргарита, и прервал свою речь.

  -- О, я знаю этих служанок из Версаля: стоит им сказать слово, и они разнесут его повсюду. Часто ли вы исповедуетесь, дочь моя?

  -- Дважды в год, святой отец, -- сказала Маргарита насупившись.

  -- А сплетничаете, должно быть, дважды в день. Или я не прав?

  Он оставил нас, весьма недовольных. Близился час завтрака, и пора было отправляться в столовую. Проходя мимо кабинета Эмманюэля, я остановилась: дверь была полуоткрыта, и оттуда слышались взволнованные голоса. Заглянув, я увидела своих мужа и отца. Они спорили.

  -- Если в прошлом году каждый второй офицер был членом масонской ложи, то теперь в масоны вступают даже солдаты! К чему это? Чем они там занимаются? Непостижимо. Как прикажете управлять такой армией? А тут еще король... король, который ни разу в жизни не выехал за пределы Версаля!

  В голосе отца звучала ярость. Эмманюэль робко возразил:

  -- Его величество ездил в Шербур, когда там открывался военный порт.

  -- Ах, ездил в Шербур! В то время как его шурин император Иосиф, австриец, приехав во Францию всего на пару месяцев, посетил Ренн и Лион, Тулузу и Марсель! Вы знаете историю о Доме инвалидов?[2] Это просто позор.

  В крайнем гневе отец ходил взад-вперед по кабинету. Грудь его тяжело вздымалась.

  -- Здравый смысл подсказывает мне, что весь этот хаос добром не кончится. Французы будто сходят с ума.  И вы хотите в Париж? Меня отныне там ненавидят. Ненависть перенесется на вас... Разве вы не боитесь, Эмманюэль?

  -- Чего же мне бояться? – растерялся он. – И к-кого? В чем я виновен?

  -- Никто не знает, чем обернется нынешнее слабое правление. Орлеанисты берут верх, у них есть огромные деньги, и они используют их очень хитроумно. А кроме них, в стране действует еще какая-то сила, более страшная. Король сам создает себе врагов, восстанавливая парламенты. В такой ситуации, зять мой, быть в Жу – подарок судьбы!

  -- Я так не считаю, -- упрямо твердил Эмманюэль. – И ваша дочь, сударь, совершенно не хочет тут находиться!

  -- Ну, ясно! Отказать ей вы никак не можете.

  Мой муж почти плачущим голосом произнес:

  -- Если я останусь здесь, она почти наверняка уедет в столицу без меня. Ее даже трудно будет в этом упрекать... потому что Жу – грустное место для красивой дамы.

  -- А если Париж превратится в опасное место, сможете ли вы защитить ее там, Эмманюэль?

  Мой супруг, моргая, слушал и не знал, что ответить.

  Взволнованная, я некоторое время размышляла над услышанным разговором. Мне многое было непонятно. То есть я понимала, что отец расстроен слабоволием короля, недоволен разболтанностью армии и усилением герцога Орлеанского. Но все это не казалось мне таким уж страшным, чтоб строить ужасные предположения насчет будущего. Париж – опасное место? Что за вздор! По его улицам все так же ездят экипажи, в гостиных играют в вист, в городе звонят колокола, угольщики носят уголь, молочницы ставят у порога заказчиков кувшины с молоком. Там ничего не изменилось из-за того, что какой-то парламент в Гренобле перечеркнул волю короля!

  И, в сущности, что этот Гренобль? Где он? И что такого страшного в герцоге Орлеанском? В этом прыщавом, самодовольном кузене короля? Он мечтает о троне, это всем известно, но трон для него недосягаем абсолютно! У Людовика, помимо двух сыновей, имеется еще и два брата. Может, своими интригами герцог надеется устроить бунт и возвыситься с помощью мятежа? Но чернь его терпеть не может: он высокомерен, развратен, жесток... Возвращаясь в Париж, он иногда несется по улицам с такой скоростью, что сбивает прохожих! О нем даже сочинили песенку:   

Au sein de Paris, un grand, noble de race,

Sans respect pour les droits des gens,

écrase quelques habitants

Pour goùter le plaisir de la chasse.[3]

  Да и вообще, весь его род – скопище никчемных развратников. Граф д’Артуа – невинная овца по сравнению с тем, что вытворяли эти Конти и Орлеаны, щеголявшие по парку Монсо с гулящими девками едва ли не нагишом! Дебоши герцога известны всем, равно как и его пристрастие к пьянству. Он англоман и вынес из Англии все «лучшее», что там есть: виски, азартные игры. Ах да, еще и спорт! Спорт в виде ставок на скачках, костюмов спортивного типа, брюк из оленьей кожи и высоких сапог. Но все отнюдь не вызывает у простонародья любовь к нему!

  Все это я высказала отцу, когда мне, наконец, удалось уединиться с ним. Возможно, ему уже хотелось отдохнуть от тяжелых разговоров, но, поскольку мои проблемы не были решены, я не собиралась давать ему отдых. Выслушав меня, он покачал головой:

  -- Сюзанна, герцог Орлеанский как таковой мало меня волнует. Он устраивает заговоры и полагает, что является их главой. Но является ли? Что, если он и его никчемная свита – просто стадо, которое некие пастухи гонят туда, куда надо?

  -- Вы хотите сказать... что герцогом кто-то управляет? Но кто?

  -- Если бы я знал! В нем искусственно разжигают честолюбие, внушают ложные надежды. Вокруг него собираются дворяне, жаждущие большей власти, чем сейчас. Им кажется, что Генеральные штаты решат все проблемы...

  -- А вам так не кажется?

  Отец устало посмотрел на меня:

  -- Я полагаю, это может сломать Францию. Нашу старую добрую католическую Францию, которая отнюдь не так плоха, как они убеждают в этом чернь!..

  Я молчала, кусая платочек. Все это было слишком сложно для меня. И потом, ну почему в свои восемнадцать лет я должна столько думать о подобных нудных вещах! Пусть с ними разбираются король, Государственный совет, мой отец, еще кто-то! Я хочу немедленно в Париж, и это единственное, что я сейчас чувствую!

  -- Признаться, я удивлен, -- сказал отец, выслушав меня. – Вы казались мне такой пламенной матерью, что я был уверен: выйдя замуж, вы поскорее родите себе законное дитя, чтоб было, с кем забавляться. А вы стремитесь убежать от мужа?

  Я метнула на него самый мрачный взгляд, на какой только была способна.

  -- Не стоит касаться подобных тем!

  -- Но в чем же я не прав? Не вы ли проклинали меня за то, что я оставил вашего сына на Мартинике?

  -- Ребенок ребенку рознь! И я не собираюсь заводить детей от Эмманюэля. По крайней мере, в ближайшие десять лет!

  Было видно, что страсти, бушевавшие у меня в душе, очень далеки от забот, волновавших принца де Тальмона, ранее генерала, а ныне – маршала. Он потер лоб, попросил принести себе бульона и сказал: так и быть, уезжая из Жу, он заберет меня с собой.

  Я даже зажмурилась от радости. О Господи, какая прекрасная у меня будет жизнь! Принц д’Энен останется пока здесь, и я на некоторое время буду свободна от его ночных посещений! Я поселюсь в Версале, с головой окунусь в развлечения, буду ездить на все приемы и пикники, сама буду устраивать вечеринки... И я обязательно заведу себе любовника! Красивого, страстного, сильного мужчину! Я буду искать того, кто мне понравится! Мне пора отведать хоть немного человеческого тепла, немного чувства.

  Служанка принесла бульон в серебряной чашке. Я сама поднесла отцу это горячее свежее варево из дичи, пахнущее ароматными кореньями, и осторожно спросила: что будет делать Эмманюэль? Это была дань приличиям, не более; по мне, так пускай бы он до самой смерти сидел в Юрских горах.

  Отец с некоторой иронией принял у меня чашку:

  -- Спасибо, дочь моя. Этот бульон восстанавливает силы лучше, чем шартрез достопочтенных отцов картезианцев, который я пробовал в Гренобле. Жу сделал вас почти заботливой, Сюзанна.... Что до вашего мужа, то он тоже вернется в столицу.

  -- И как скоро? – спросила я упавшим голосом.

  -- Как только подберут другого коменданта. Полагаю, Эмманюэль станет начальником гвардии графа д’Артуа, как мы того и хотели.

  Прикрыв глаза, он добавил:

  -- Я увожу вас не только потому, что замечаю вашу усталость от семейной жизни. О вас мне говорила королева. Ее величество хочет видеть вас своей статс-дамой.

  -- Меня? Неужели?

  -- Да. Надеюсь, вы понимаете, какие обязанности налагает на вас такая придворная должность. Вы должны повзрослеть, Сюзанна, и оставить свою итальянскую дикость.

  «Поглядим», -- подумала я, но вслух ничего не сказала.

 

 



[1] Пирог с вишней.

[2] Брат Марии Антуанетты, император Иосиф, осмотрев Париж, сообщил Людовику XVI, что тот владеет «прекрасным зданием» в столице. «Каким?» -- осведомился король. -- «Домом инвалидов». – «Ах да! Так говорят». – «Говорят? Разве вы сами не видели его?» -- «Нет, не приходилось».

 

[3] В сердце Парижа

 знатный, благородный господин

без всякого уважения к правам людей

сбивает горожан,

чтоб ощутить удовольствие от охоты (франц.)

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой клятве. Построив павильон и выиграв пари у королевы, он вскоре станет героем Версаля, мужчиной номер один. Он станет домогаться меня, будучи в блеске своей новой славы, а я… я…  О, я совсем не была уверена, что устою, если он будет так же настойчив, как два с половиной года назад! Я чувствовала в себе слабость, и это приводило меня в отчаяние.

-- Может, обратиться к его величеству? – проговорила я нерешительно. – Он может освободить вас от этой должности.

Эмманюэль покачал головой.

-- Его величество не поддержит просьбу такого рода…

Да, он был прав. Король, при всем расположении ко мне и при всей своей доброте, никогда не поощрял просьбы военных об облегчении службы. Он не интересовался армией, но хорошо знал, что военный человек должен быть готов к любым тяготам. Известен был случай, когда два молодых офицера, слывшие прекрасными танцорами на балах, должны были возвращаться в свой полк, но Мария Антуанетта не хотела терять хороших партнеров в танцах и уговорила их написать прошение королю об отсрочке возвращения в армию. С этим письмом королева обратилась к его величеству, но он, узнав содержание просьбы, возвратил бумагу супруге, не читая.

«Я не хочу даже знать имена офицеров, которые предпочитают удовольствия славе», -- сказал Людовик XVI. Просьба Эмманюэля выглядела бы в глазах короля подобным же образом…  

 -- Возможно, нужно обратиться к вашему отцу, Сюзанна?

Теперь я покачала головой. Эта идея мне не нравилась. Во-первых, отец был далеко, во-вторых, я не хотела, чтоб он думал, что мы с Эмманюэлем – малые дети, которым постоянно нужны опека и помощь. В-третьих, при вмешательстве отца проблема графа д’Артуа никак не решалась. И тогда я подумала: что, собственно, держит меня в Версале? Мне здесь пока никто не нравится. Я могу на некоторое время уехать вместе с мужем, и принц крови увидит, что я не меняю «нет» на «да» даже под его нажимом…

Когда я сказала о своем желании Эмманюэлю, его глаза заблестели.

-- Мой Бог! Вы вправду готовы уехать со мной? Уехать в…

Он явно хотел добавить «уехать в провинцию, в такую глушь», но осекся. Я пожала плечами.

-- Почему бы нет, сударь? Лето в Версале все равно будет скучным.  Денег в казне нет, король не допустит больших празднеств.

-- Но вы так красивы… вас все так любят… Неужели вы способны на такое самопожертвование?

Я отвела взгляд. Конечно, не способна! Как не способен Эмманюэль понять истинные мотивы моего поступка: скуку и жажду новых впечатлений.

-- Я не так уж много жертвую, -- сказала я уклончиво. – Мой отец, когда узнает о вашем назначении, обязательно вмешается. Долго вы в этом Жу не пробудете. А я… я ведь всегда могу уехать раньше вас, разве не так?

Эмманюэль погрустнел, но с готовностью кивнул головой.

 

 

Я подумала, что мне лучше вернуться к себе. Было уже поздно, во дворе зажигали факелы, и бродить в потемках по бесконечным галереям огромного дворца казалось мне небезопасным. Путь мой пролегал мимо Эй-де-Беф, главной приемной короля, которая, как мне казалось, в этот час должна быть безлюдной. Однако из-под дверей пробивался свет, будто там продолжались какие-то аудиенции. А в одной из полутемных ниш коридора я заметила две фигуры: одну – в сутане (это был мой недавний партнер по картам, епископ де Талейран), другим человеком был герцог де Лозен. Я бы прошла мимо них абсолютно равнодушно, но имя моего отца, которое я уловила в их разговоре, заставило меня остановиться, отойти во мрак и прислушаться.

-- Принц де Тальмон одержал верх. – Это говорил епископ де Талейран, я узнала его по тягучему выговору. – Э-э... планы рухнули. Генеральные штаты не будут созваны.  А если и будут, то очень не скоро.

-- Это решил король?

-- Только что. Его величество одобрил новый заем, в четыреста миллионов ливров, который позволит правительству маневрировать еще три-четыре года, и решил принудить парламент зарегистрировать новые налоги.

Собеседник епископа издал смешок.

-- Налоги будут адресованы аристократам? Его величество снова пытается навесить на нас это бремя?

-- Полагаю, да.

Между ними воцарилось молчание. Я затаила дыхание прислушиваясь. Потом епископ заговорил снова, уже более энергичным тоном:

-- Я отправлюсь к мадам Батильде. Пусть она пошлет гонца к своему брату. Вряд ли мы что-то сможем исправить, но герцога нужно предупредить о таком повороте дела.

Батильда, принцесса Конде, – так звалась скандальная сестра герцога Орлеанского, разведенная дама, в особняке которой на Елисейских полях вызывали духов и устраивали сеансы животного магнетизма. Ее брат, принц крови, герцог Орлеанский, интриган, не так давно был отправлен королем в ссылку – причем не в Лондон, как хотел, а в свои имения в Виллер-Коттре. С сыном этой мадам Батильды я сегодня вечером флиртовала у фонтана...

-- А я дам знать Мирабо[1], -- отозвался Лозен. – Он снова без денег, так что может стать сговорчивым.

-- Да, верно. Нам всем нужно собраться с мыслями. Прощайте, герцог.

-- Прощайте, ваше преосвященство.

Они разошлись. Я с облегчением вздохнула. Потом пожала плечами. Вероятно, передо мной приоткрылась завеса какой-то интриги, но что из этого? Стоит ли сообщать отцу об услышанном? Наверное, нет. Во-первых, я не знаю, где он сейчас находится, во-вторых... разве не сказали они сами, что принц де Тальмон уже одержал над ними верх? Видимо, речь шла  о том предмете, по поводу которого мой отец в начале мая разговаривал с королем. Его величество прислушался к его доводам. Вот и славно! Я находила, что король поступил абсолютно правильно, потому что мой отец, несмотря на все свои недостатки и нашу с ним вражду, казался мне весьма трезвомыслящим человеком. А эти прислужники герцога Орлеанского – просто авантюристы, не стоящие доброго слова.

Я отправилась к себе, чуть ли не напевая. Я никогда бы себе в этом не призналась, но мое настроение явно улучшилось, когда я услышала о победе моего отца.

 

 

3

 

 

Мощный форт Жу... Он, как и его собрат форт Лармон, уже пятьсот лет нависал над зигзагообразным ущельем, расколовшим Юрские горы в этом месте, и защищал дорогу, ведущую из Франш-Конте в Невшатель, к берегам озера Леман и к Берну. Его могучие стены вздымались выше черных сосен, которыми были покрыты здешние скалы. Часто, глядя со стены в долину, можно было видеть, как клубятся внизу облака и испытывать странное чувство, понимая, что находишься выше их, почти в небесах. Возможно, это было самое романтичное место во Франции, но, отправляясь сюда, я не учла, что, кроме этого, это самое холодное и унылое место в стране.

Путешествие из Парижа заняло чуть больше недели. Мы ехали через Шампань и Бургундию; я никогда прежде не бывала на востоке Франции и наслаждалась прекрасными летними пейзажами, проплывающими за окном. Страна, казалось, переживала расцвет: зеленели пшеничные и ячменные поля, кудрявились бескрайние виноградники, вино с которых, великолепное шампанское, полюбилось уже не только англичанам, но и всей Европе. Селяне, отнюдь не оборванные и не несчастные, по вечерам усаживались у порога своих жилищ, курили трубки, играли в карты и домино. Единственной жалобой, которую можно было услышать от них, были сетования на невозможность свободно распоряжаться урожаем: королевские эдикты с давних времен регулировали торговлю зерном. А городское простонародье, наоборот, требовало строгого контроля за этим процессом и тревожилось по поводу деятельности крупных хлеботорговцев. Эти богачи, согласно дурной традиции последних тридцати лет, боролись против строгого учета урожая, введенного еще аббатом Терре[2], и постоянно осуществляли разнообразные спекуляции. Разрешить это противоречие могла разве что сильная королевская власть, но король, довольно апатичный правитель, именно силу и не спешил продемонстрировать Франции.

Эмманюэль организовал путешествие наилучшим образом и поверг меня в изумление своей предусмотрительностью: мы ехали в дормезе – огромном экипаже, в котором при желании или при отсутствии приличной гостиницы можно было и спать, за нами в карете следовали слуги и Аврора. Когда дорога мне надоедала, мой муж всегда приказывал остановиться на час-полтора, чтобы горничная могла накрыть стол, а я --  прогуляться. Я бродила по лужайкам, собирала полевые цветы и находила путешествие очень приятным. Меня особенно грела мысль о том, что к тому времени, когда я решу вернуться в Париж, то есть осенью, король уже сможет исполнить свое обещание, и я наверняка встречусь с Жанно. Покладистость Эмманюэля позволяла надеяться, что мой ребенок сможет жить неподалеку от меня в Париже, и это обстоятельство примиряло меня с браком.

Вот почему после теплой, купающейся в солнце Бургундии вид замка Жу произвел на меня удручающее впечатление. Во-первых, он был мрачен, во-вторых, я сразу поняла, что при всей предупредительности Эмманюэля особого комфорта здесь не достичь. В моих покоях, устланных коврами, сохранялась сырость, и никакие гобелены не могли полностью скрыть грубого камня стен. В-третьих, и это было самым разочаровывающим, Эмманюэль, до сей поры обращавшийся со мной как брат, в один из первых вечеров в Жу пришел ко мне и дал понять, что собирается остаться в моей постели до утра.

Вид этого черноволосого кудрявого юноши, облаченного в ночное одеяние и шелковый халат, на пороге моей  спальни не вызвал у меня никакого восторга. Я поняла, что доктор Лассон преуспел в своем лечении, и это тоже меня не обрадовало. Любая другая женщина, возможно, сочла бы Эмманюэля  привлекательным, но мне он совсем не нравился. Даже его запах как-то мне не импонировал, поэтому первым моим побуждением было поссориться и прогнать его прочь. Но потом... Потом я подумала, что рано или поздно наша брачная ночь должна случиться. Версальские дамы уверяют, что неестественно и неправильно для женщины так долго оставаться без мужчины, как оставалась я. А Эмманюэль, какой-никакой, а все-таки мужчина... Да и в этом ужасном Жу с ним надо как-то уживаться. Поэтому я, подавив раздражение, сказала ему, своенравно вскинув голову:

-- Хорошо. Проходите, сударь.

Я сама взбила подушки на большой старинной кровати и улеглась у стены.

-- Ваше место здесь, с краю. И до утра совсем не обязательно оставаться, я люблю спать одна.

Эмманюэль понимающе кивнул, скинул халат, задернул полог и аккуратно улегся рядом со мной под одеяло. Ноги и руки у него были ледяные, словно он долго стоял перед моей дверью в холодном коридоре, не решаясь войти. Он был строен и хорошо сложен, и несмотря на то, что на нем была длинная рубашка, я сумела разглядеть, что кожа у него светлая и гладкая, почти без волос, как у девушки. Все остальное осталось для меня тайной, потому что он принялся целовать меня – почти душить поцелуями, не особенно, впрочем, стараясь при этом раздеть. Путаясь в кружевах, его пальцы подцепили подол моей сорочки; застонав, он оказался на мне и, ошеломленная, я почувствовала, как его плоть скользнула внутрь меня. Мне осталось лишь удивленно терпеть все то, что он проделывал со мной. 

К моему удивлению, он оказался не так уж неумел. Конечно, как о любовнике о нем нельзя было сказать ничего лестного, но он знал, что следует делать и справился со своим супружеским долгом довольно деликатно. Отодвинувшись от него, я  некоторое время с удивлением глядела на его тонкий профиль, на кудри, рассыпавшиеся по влажному лбу, и в голове у меня метались мысли: наверняка он побывал у какой-то женщины после своей операции, иначе и быть не может! А, может, Лассон нарочно водил его к каким-то девкам.  И еще я думала о том, что меньше всего на свете мне хотелось бы иметь детей от этого нежного юноши. Его род -- очень древний и знатный, происходит от пикардийских рыцарей, воевавших еще с Людовиком Святым, стало быть, вопрос о наследнике рано или поздно встанет. Но я с большим неудовольствием думала о своем возможном участии во всем этом.

Эмманюэль думал совершенно о другом. Счастливый, с розовым румянцем на щеках, он поцеловал мои пальцы и заявил, что любит меня безумно, причем уже очень давно.

Я смотрела на него со смешанным чувством смеха и растроганности. С одной стороны, как смешно то, что я впервые услышала признание в любви от столь нелепого мужчины, как мой муж! С другой стороны, он, кажется, говорит вполне искренне... Но выглядит слишком большим размазней, несмотря на свою классическую красоту Антиноя, и в этом-то главная беда!

-- Ну, -- сказала я после паузы, -- когда же вы успели так меня полюбить?

-- Вообще-то сразу же, как только увидел, -- вырвалось у него восторженно. – Но в тот день, когда вы совершили такой самоотверженный, такой жертвенный поступок, покинув двор ради меня, ради уединения в Жу, я просто жизни без вас не представляю. Нет женщины прекраснее вас! И я вам клянусь: вы никогда не пожалеете о своем решении. Я готов посвятить вам все свое время. Если хотите, мы будем проводить все вечера вместе у камина. Я буду читать вам стихи, как трубадуры во времена Филиппа Августа. Да что там говорить, я сам могу писать вам стихи!..

Я ничего не отвечала, чувствуя, что подобная идиллия меня  не прельщает. Эмманюэль воспитывался в Сен-Сире, получил военное образование, откуда же такая восторженность? Мне абсолютно нечего было ответить на его обожание.

-- Нужно послать за моей лошадью, -- сказала я наконец. – Я хочу ездить верхом. В горах, наверное, есть на что посмотреть.

-- Еще бы! Здесь красиво не только летом, но и зимой. Жу выглядит великолепно в декабре, когда его припорошит снег, так мне сказал капитан де Кастель.

«Не дай Бог мне остаться здесь до зимы», -- подумала я. Но то, что у меня будет Стрела, очень меня утешило. Здесь есть поблизости город, кажется, Понтарлье. Там наверняка устраивают балы. Так что кроме езды верхом у меня будет еще кое-какая светская жизнь. Эмманюэль, конечно, не сможет сопровождать меня повсюду, его отвлекут дела службы, и вечера у камина, равно как и наши ночные встречи, возможно, сократятся.

Отношение моего мужа к браку вызывало у меня раздражение. Я привыкла слышать, что аристократы женятся не по любви, и супруги не очень докучают друг другу, иногда даже годами живут в разных местах. Это делает жизнь гораздо проще. А принц д'Энен – какое-то исключение из этого обычая. Я предвидела, что при таком отношении ко мне он, в конце концов, окажется еще и ревнив. О том, чтоб он завел себе любовницу и оставил меня в покое, наверное, не стоило и говорить. Все это вызывало у меня сомнения в удачности нашего брака, и я плохо представляла себе, как мы годами будем уживаться вместе.

Но в ту ночь я, конечно, ничего Эмманюэлю не сказала.

 

 

 

В горах и вправду было на что посмотреть. Когда выдавался солнечный денек, окрестности Жу превращались в райское место. Воздух здесь был прохладнее и чище, чем в долине, небо – пронзительно-лазоревое. Июнь украсил крутые хребты Юры кудрявыми кружевами зелени, среди которых проглядывали нитки каменистых троп, проложенные стадами овец и коз. В отверстиях скал нежно попискивали ласточки.

На западе цепь гор была особенно грандиозна. Вершины терялись  в белых облаках, подернутые холодной лиловой дымкой, сквозь которую можно было различить лишь смутно белеющие шапки снега. У самого подножия снежных вершин, на почве, постоянно увлажняемой талой снеговой водой, цвели маки и ярко-синие горечавки, сиреневые сольданеллы и белоснежные эдельвейсы. Спускаясь вниз, низкорослая растительность мало-помалу крепла и сливалась с буйной зеленью подножия гор.

Однако погода часто портилась, и тогда единственным моим пристанищем становился замок. О, этот Жу! Он был довольно престижным местом службы для военных, но в моих глазах это был просто пустынный форт, в котором служили старые инвалиды, безрукие или безногие. Здешние средневековые казематы и невероятной глубины колодец, выдолбленный в скале, навевали ужас, особенно есть учесть, что замок был овеян легендой о жуткой судьбе дамы Берты, супруги одного из давних властителей Жу. Она была заточена мужем за неверность в каменный мешок, куда можно было войти только согнувшись вдвое, и провела там в заключении двенадцать лет, пока ее муж, крестоносец, не умер. Даму эту освободил сын, но в своей тюрьме она потеряла рассудок.

Эту историю поведал мне капитан де Кастель, словоохотливый старый вояка, служивший в Жу еще при прежнем коменданте:

-- Когда мадам Берту вывели из темницы, она напоминала узловатый ствол мертвой виноградной лозы. Это была такая трагедия! Ее несчастного любовника обманутый муж убил и приказал выбросить тело на съедение стервятникам.

-- Благодарение Богу, с тех времен нравы изменились, -- сказала я, не скрывая своего отвращения к этой истории. – Прошло пятьсот лет. Меня больше интересует современность... скажем, граф де Мирабо. Кажется, вы были свидетелем его заключения в Жу, не так ли, господин капитан?

Шарль де Кастель  подкрутил седые усы:

-- Я видел все собственным глазами, сударыня! И не только его заключение, но и его шашни с госпожой де Моннье... Он даже обращался ко мне с просьбой передавать ей письма. Но я на это не пошел. Я сочувствую любви, но то, как эта парочка поступила с маркизом де Моннье, – это была большая низость!

В то лето едва ли было во Франции имя более громкое, чем Мирабо. Я никогда не видела его, но знала, что он – герой всех парижских гостиных, кумир толпы. Его брошюры вмиг расхватывали; господа обсуждали их достоинства за утренним туалетом, а парикмахеры, горничные и лакеи жадно прислушивались к таким разговорам и несли весть о Мирабо еще более простому люду. Раньше о нем говорили, что он транжира, разоривший отца, и преступник, укравший чужую жену, но нынче как-то само собой утвердилось мнение, что на самом деле он – невинная жертва произвола, тех пресловутых королевских  lettres de cachet, которые раньше позволяли любого человека засадить в тюрьму без суда на неопределенный срок и которые отменил Людовик XVI.

-- А что же они такого сделали? – поинтересовалась я, чертя зонтиком узоры на песочной дорожке. – В чем их низость?

-- Маркиз де Моннье не только лишился законной супруги, но и накоплений за многие годы. Его жена, сбегая с Мирабо, прихватила все, что было в сундуках старого мужа... Ему остались только рога и разорение!

Такой поступок и вправду выглядел весьма дурно. Я могла бы понять Софи де Моннье: молодая девушка, выданная замуж за старика семидесяти лет, совершенно естественно поддалась чарам молодого соблазнителя... я даже находила некоторое сходство между собой и ею, ибо обе мы были жертвами навязанных родителями браков. Но украсть деньги мужа, убегая с любовником? Это что-то чересчур плебейское.

Капитан де Кастель, будто опомнившись, добавил:

-- Однако, мадам! Не присягну, что к этому поступку причастен сам Мирабо. Возможно, это были проделки беглянки маркизы, потому что его самого я запомнил как довольно благородного и искреннего человека. Иногда – даже безрассудно смелого.

-- Где же он тут мог показать свою смелость?

-- Я запомнил такой эпизод. Сюда, в крепость, к нему приезжал принц Конти, теперешний герцог Орлеанский, и во время встречи между ними разгорелась ссора. Принц спросил: « Что бы вы сделали, сударь, если бы вам дали пощечину?» «Монсеньор, -- отвечал Мирабо, -- этот вопрос был затруднительным до изобретения пистолетов и пороха».

Капитан заразительно засмеялся, будто заново переживая все это.

-- Каков ответ? Господь одарил его языком острым, как бритва, и живым умом! Если б в королевстве для него нашлось дело, я думаю, он мог бы принести много пользы.

«С герцогом Орлеанским Мирабо, может, и ссорился, но явно уже помирился, -- подумала я, вспоминая разговор между Талейраном и Лозеном, подслушанный в темной галерее Версаля. – По-видимому, даже поступил к нему на службу. Судя по всему, он стал выполнять самые грязные его поручения». Усмотрев недоверие на моем лице, капитан принялся убеждать меня, что иной раз дурные знакомства и равнодушие родителей могут испортить даже самого хорошего человека.

-- Отец Мирабо был уж слишком к нему придирчив. С ранних лет муштровал его, будто простого солдата, оставлял без денег и даже запрещал называться своим именем. А потом, уже здесь, в Жу, у графа появились подозрительные приятели. Бриссо и Клавьер. Они ездили к нему из Невшателя, заказывали ему всякую писанину.

-- Клавьер? – воскликнула я вздрогнув.

-- Да, был тут такой авантюрист. Он вечно затевал интриги. В Швейцарии за ним охотилась полиция. Он прятался в Понтарлье.

-- Рене Клавьер? – снова переспросила я, пытаясь удостовериться, что мой собеседник говорит именно о том сероглазом красавце, о котором я думаю.

Капитан кивнул. Потом засмеялся.

-- Именно! За ним сохла местная красотка, жена судьи. Но он был не так глуп, как Мирабо! Похищать ее он не стал, оставил мужу и спокойно перебрался в Париж. Говорят, сколотил там неплохое состояние, стал ростовщиком.

«Странно, что человек с подобной репутацией обслуживает наши счета», -- подумала я. Капитан стал говорить, что все это было очень давно, почти двенадцать лет назад, и с тех пор люди могли измениться и исправиться, но я не смогла дослушать. Глянув в нижний двор замка, я заметила, как в массивные ворота Жу въезжает Эмманюэль. Ему не нравилось, что я часто и подолгу беседую с капитаном, и, чтобы избежать ссоры, я поспешно простилась со словоохотливым собеседником.

 

 

 



[1] Оноре Габриэь Рикетти, граф де Мирабо (1749-1791) – знаменитый публицист и оратор того времени. Аристократ по рождению, он много времени провел в тюрьмах за долги и распутство, где пристратился к написанию политических, а так же порнографических книг. Пользовался необычайной популярностью, оказывал большое влияние на общественное мнение.

[2] Последний генеральный контролер финансов Людовика XV (1771-1775 гг.)

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая

Дорогие читатели,

для особо интересующихся сериалом публикую начало четвертой главы книги "Валтасаров пир". Это та редакция, которая с этого года будет канонической (именно она будет переведена на английский язык замечательным профессором из Бристоля, Дэвидом Моссопом). В этом отрывке -- новые обстоятельства появления Брике в жизни Сюзанны. Франсуа носит новое имя, потому что прежнее -- неблагозвучно в английском, плюс к образу отца Сюзанны я добавила новых свежих красок, соответствующих моему новому пониманию этого человека. Он был одним из последовательных и принципиальных столпов Старого режима и противостоял катастрофе. Он заслуживает более пространного повествования, нежели это было у меня раньше...

И да, тут мелькает тень Талейрана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

АЛЬПИЙСКИЙ ПЛЕН

 

1

 

Был вторая половина мая 1788 года, и Париж, с каждым днем все более освобождавшийся от своих постоянных обитателей – буржуа, уезжавших на лето в провинцию, выглядел необычно пустым, свежим и почти чистым. В легком сиреневом платье и вышитой бисером накидке, в широкополой шляпе с приспущенной на лицо густой вуалью я шла по улице Катрфис, направляясь к Сене. Я была совершенно одна, затерявшаяся среди прохожих. Меня никто не сопровождал. Любой придворный из Версаля, встретив меня на улице, непременно подумал бы, что новоявленная принцесса д'Энен, не успев выйти замуж, уже живет по законам адюльтера.

Но у меня не было любовника, и спешила я не на свидание с ним. Я просто гуляла. Вот уже не в первый раз я устраивала себе такие прогулки по городу инкогнито, наслаждаясь полнейшей свободой. Это было невероятно: никто не узнавал меня в толпе, никто ничего от меня не ждал, и я никому ничего не была должна! Я чувствовала себя птицей, вырвавшейся из клетки. Впервые за долгое время я могла делать все, что хочу: изучать витрины магазинов, смотреть уличные спектакли, покупать цветы у миловидных крестьяночек в красных косынках, играть в  уличную лотерею и, выиграв дешевое пирожное, тут же его съесть, чувствуя себя при этом свободной тосканской девчонкой, какой  я была когда-то. Теперь, впрочем, мое положение было даже более привлекательно, потому что, кроме свободы, у меня был дом, деньги и хорошее положение в обществе. В сущности, разве этого мало, чтобы быть счастливой? За ощущение счастья я заплатила сущей безделицей – браком с Эмманюэлем, и это была такая скромная плата, что о ней о печалиться не стоило!

В такие дни я много ходила пешком. Приближался вечер, и из окон домов доносились запахи скорого ужина. Окна почти везде были распахнуты; на подоконниках цвела герань и стояли клетки с канарейками.  Плетистые розы, вьющиеся по облупленным стенам домов, уже начинали распускаться.

Я расточала улыбки всем, кто удостаивал меня взглядом. Мне казалось все таким знакомым, милым, родным, я была в восторге от того, что снова оказалась в Париже и Париж принял меня так дружелюбно. Эмманюэль уехал с Лассоном куда-то в провинцию, отец больше не докучал мне, отправившись в армию, сердце мое не было затронуто никакой любовью, и даже жгучая боль от разлуки с Жанно стала глуше. Словом, душа моя была почти умиротворенной. Впервые за несколько месяцев мне хотелось петь – что угодно, даже избитый мотив вроде «Il etait un petit navire», что пиликал на углу шарманщик. Услышав звуки музыки, я прибавила шагу и замурлыкала песенку. Взгляды встречных мужчин говорили мне, что я привлекательна.

Я подошла к набережной и перешла Сену по мосту Нотр-Дам, очутившись, таким образом, на острове Сите.  Здесь сгружали сено, и воздух пристани был напоен запахом свежей травы. Будто в деревне! Ветерок был так прохладен, точно прилетел в Париж из изумрудной Бретани.  Я с новой силой ощутила, как мне хочется туда. Версаль так великолепен, так роскошен, что от его роскоши порой тягостно. Мне хочется походить босиком по траве, мокрой после дождя, ощутить теплое дыхание земли и соленые брызги океана…  Закрыв глаза, я на мгновение отдалась во власть свежего ветра. Потом причалила баржа, и на берег стали выводить лошадей, пристань наполнилась приехавшими пассажирами – кормилицами, монахинями, лакеями, – и я продолжила свой путь.

Переходя на левый берег Сены, на Малом мосту, я купила букетик фиалок у цветочницы, в порыве щедрости заплатив за него целое экю. Цветочница долго выкрикивала мне вслед благословения… Мне понравилось делать покупки. Выйдя на улицу Нуайе, я пристроилась к толпе детей, окруживших торговку сладостями. За пятнадцать су я купила у нее целую пачку теплых вафель и с радостью отдала их детям. Их восторг вызвал у меня чувство изумления. Господи, как же хороша жизнь! Если б мне еще влюбиться в кого-нибудь, я чувствовала бы себя абсолютной счастливой!

Но это были лишь первые впечатления.

Когда я пересекала площадь Мобер, из нескольких подворотен на меня повеяло отвратительным запахом нечистот, я услышала непристойные песни и брань… Мне стало не по себе. Не только потому, что здесь царствовала бедность. Здесь было много оборванных субъектов подозрительного вида, пристроившихся у стен домов и будто высматривавших себе добычу, обнищавших девиц легкого поведения,  унылых изможденных поденщиц, которые тащили в руках корзины с покупками, охапки дров, тяжелые тюки стирки.  Я почувствовала себя здесь неуютно и даже пожурила себя за то, что забрела сюда. Бессознательно я поискала глазами полицейского, но никакой полиции здесь, конечно, не было. Пробираясь вдоль грязных склонов речки Бьевр, которая тут протекала и  пахла далеко не так приятно, как Сена, я поспешила выбраться из этого района.  Да, конечно, мое место – не здесь… И не может быть здесь, даже если Версаль исчезнет.

Впрочем, как может исчезнуть Версаль? Тем более странно допускать это теперь, когда у меня дома лежит приглашение на маленький бал в версальском салоне принцессы де Роган… Нет, Версаль существует, Версаль вечен, как вечны красота, женственность и легкомыслие.

Я зашагала дальше, вскоре добравшись до монастыря святой Женевьевы. Отсюда было рукой подать до Люксембургского сада. Именно там, у фонтана Медичи, я договорилась встретиться с Кантэном. Он должен был проводить меня к карете, ожидающей где-то неподалеку. Дойдя до широкой многолюдной улицы Сен-Жак, я остановилась на тротуаре, пропуская группу монахов-доминиканцев, облаченных в белоснежные сутаны и черные шляпы. В этот момент, бросив взгляд на ворота Люксембургского сада, я с удивлением заметила рядом с ними знакомого мужчину.

Это был капитан де Вильер, без сомнения. Капитан, который столько недель вез меня с Мартиники во Францию на своем могучем судне «Коммерс-де-Марсей»… С ним была какая-то женщина. В гражданском платье, не скрывавшем, впрочем, его безупречной офицерской выправки и великолепной фигуры, он остановился у лотка, где торговали сладкой водой, и, казалось, спрашивал у своей спутницы: «Какой напиток вы предпочитаете? Малиновый или смородиновый?» Его дама, прелестная и молодая, в лиловом платье с белой косынкой, в соломенной шляпе, украшенной крупными маками, смеялась, показывая жемчужные зубки. Я с удивлением узнала в ней Адель де Бельгард, замужнюю особу, которую встречала иногда в Версале. Она входила в круг Дианы де Полиньяк. Значит, муж мадам де Бельгард, старый и глухой, предпочитает не замечать измен супруги?

Но что делает в Париже он, капитан? Разве его место – не в море?

Я сама не могла бы объяснить, откуда взялась та внезапная злость, вспыхнувшая во мне по отношению к этой паре. Нет, даже не так. По отношению к Адель. И даже не злость это была, а какая-то жгучая, необъяснимая ревность. Столько дней я находилась неподалеку от этого красавца, не раз прогуливалась по палубе, наблюдая за ним, не раз обедала с ним за одним столом – и что же? Он достался другой женщине, а я, восемнадцатилетняя красавица, обладательница нелепого мужа, брожу по Парижу одна, уверяя себя, что компания Кантэна и болтовня с ним – вершина счастья?!

Он так красив, этот капитан. Я разглядывала его сейчас даже с какой-то жадностью, очень сожалея, что мало внимания обращала на него на судне. А ведь он поначалу пожирал меня глазами! Стоит вспомнить, как он взглянул на меня, когда я впервые появилась за общим столом в корабельной столовой, -- в белом муслиновом платье, с волосами, подхваченными алой лентой,  -- чтобы понять: если б я хоть раз улыбнулась ему, он влюбился бы в меня без памяти. А теперь…  Теперь он занят!

В этот миг капитан де Вильер, будто почувствовав на своей спине мой ревнивый взгляд, обернулся. Сперва он не разглядел меня на другой стороне улицы, но потом, оглянувшись еще раз, присмотрелся внимательнее. Я была одета, конечно, без всякой пышности и мало походила на великосветскую даму, но он, кажется, узнал меня. По его лицу промелькнуло сначала безграничное удивление, а потом он сделал жест, будто собирался меня поприветствовать.

Этого еще не хватало! Я не хотела, чтобы Адель де Бельгард видела меня, и тем более не хотела, чтоб он сам догадался о тех мыслях, которые только что меня посетили. Вспыхнув, я отвернулась, быстро пошла прочь, потом почти побежала и, опасаясь, как бы капитан не вздумал последовать за мной, опрометью скрылась за дверью кабачка (brasserie), над которым висела кривая вывеска --  «У Бробеля».

Тут было немноголюдно, и в полумраке прохладного, темного, со сводчатыми потолками зала я смогла перевести дух. Встречу с капитаном никак нельзя было назвать удачной. Всего хуже то, что он обернулся и увидел меня… Впрочем, может, не узнал? Вряд ли он может предположить, что дама моего ранга, недавно вышедшая замуж, способна на такие прогулки по Парижу. Хорошо бы, если б он не был уверен в том, что видел именно меня.

«И что он нашел в этой Адель? Совершенно скучная особа! Даже королева говорит, что разговоры с ней хороши только перед сном!»

-- Что желаете, мадам? За четырнадцать су могу предложить вам отличный обед: похлебку и мясо. За двадцать четыре су похлебка превратится в суп, а мясо – в говядину, и я даже постелю вам на стол белую скатерть. А может, вы любите рыбу? Сегодня нам доставили свежую рыбу из Нормандии, и студенты, которые у нас столуются, съели еще далеко на все!

С этой тирадой ко мне обратился озорной мальчишка лет четырнадцати, видимо, официант этого заведения. Его белый длинный фартук свидетельствовал об этом. Я удивленно выслушала его, но не успела ответить, потому что он заговорил снова.

-- Я Бастьен Пино, хотя все называют меня Брике[1] (Briquet).  Признайте, имечко как раз для меня! Я раньше жил на улице, а теперь стал лучшим официантом у папаши Бробеля. И хотя дамы заходят к нам не так уж часто, я бьюсь об заклад, что уговорю вас хотя бы на суп!

У него были черные плутовские глаза и ястребиный нос. Да и вообще, выглядел он необычно, а уж говорил так, что, однажды услышав подобную болтовню, ее невозможно было забыть.

-- Нет, -- сказала я, улыбнувшись. – То есть, так и быть, я возьму у тебя суп, но ты сделаешь для меня кое-что.

-- Что именно, мадам?

-- Надо пойти к фонтану Медичи и сообщить человеку по имени Кантэн, что я жду его здесь.

Брике присвистнул.

-- Только и всего? А почему вы сами не сделаете этого?

Я нахмурилась. Идти к фонтану мне не хотелось, потому что там прогуливался капитан де Вильер с мадам де Бельгард. Но я не собиралась объяснять это мальчишке.

-- Я добавлю к плате за суп еще несколько су, если ты будешь поменьше спрашивать.

-- Ясное дело, мадам! Огромная вам благодарность.

Слегка прищурившись, он наклонился ко мне:

-- Я, честно говоря, был на улице и все видел. Вы убегали от одного господина, которого я прекрасно знаю!     Это капитан де Вильер, он уже неделю в Париже. Масонская ложа, в которую он входит, заседает наподалеку, и когда братья каменщики вдоволь наговорятся, они заказывают у папаши Бробеля ужин. Обычно пять или даже семь блюд… Ох и славную трапезу мы им накрываем! А ваш знакомый, мадам, весьма жалует белое вино.

Я слушала его с натянутым видом. То, что мальчишка обрушил на меня столько сведений о капитане, казалось мне неуместным и ненужным. Масонская ложа… Какое мне дело до этих глупостей?

-- Мало ли кто где собирается? – прервала я его разглагольствования. – Мне это совершенно неинтересно. Ты собираешься заработать свои деньги, или я могу уйти без супа?

Он подпрыгнул на месте.

-- Сию минуту, мадам! Все будет в лучшем виде. Вы еще увидите, какой Брике смышленый! И даже, может быть, возьмете меня на службу.

«Вот уж вряд ли», -- подумала я раздраженно. Слишком уж он проницателен, этот юный официант! Впрочем, обслужил он меня и вправду блестяще.  Одним взмахом руки постелив на стол скатерть, он вприпрыжку устремился на кухню и принес мне тарелку горячего супа с бобами. В целом кушанье выглядело вполне аппетитно, но я не спешила есть.  Брике метнулся к двери.

-- Я в два счета приведу сюда этого вашего Кантэна, мадам!

Я села за стол, размышляя о превратностях судьбы, которая сводит меня то с Кантэном, то с Брике – с кем угодно, только не тем, кто способен воспламенить сердце. Что за жизнь у меня, в конце концов? Я хочу любви. Хочу ласки молодого, красивого, сильного мужчины… И раз чувство не зажигается в моей душе, надо завести кавалера хотя бы для того, чтоб не жилось так скучно. Молодые дамы вроде меня развлекаются, ходят на свидания, устраивают галантные встречи с привлекательными мужчинами, и я должна заниматься тем же. Чем же еще заниматься в моем возрасте? Не вышивкой же? Завтра, вернувшись в Версаль, я присмотрюсь к тамошним герцогам и графам. Многие из них держатся от меня подальше, потому что боятся принца крови, но, безусловно, среди них найдется смельчак, который пренебрежет этой опасностью. Тем более, что нашу предполагаемую связь мы афишировать никак не будем. Мне будет достаточно вот таких романтических прогулок и встреч под полным покровом тайны…

Брике, раскрасневшийся, втащил в трактир удивленного Кантэна.
            -- Вот ваш мулат, мадам! Однако ж вы не предупредили, что он мулат, и я был несколько сбит с толку. Никак не думал, что у вас может быть такой слуга.

-- Почему? – спросила я.

-- Потому что слуги-мулаты бывают только у знатных дам. Не из королевского ли вы дворца?

Я поджала губы, чтобы не рассмеяться.

-- Успокойся. Все не так, как ты думаешь. Кроме того, Кантэн – не мулат…

-- А кто же?

-- Карибский индеец.

Это ничего Брике не говорило. Он несколько секунд помолчал, глядя, как я пробую суп, а потом сообщил, хотя я его ни о чем не спрашивала:

-- Капитан де Вильер бывает в Париже каждые три-четыре месяца. Сейчас у него отпуск,  а через несколько дней его судно, говорят, отправится куда-то в Квебек. Так что его долго не будет.

Я ничего не ответила, чувствуя, что этот сообразительный мальчишка из любого сказанного мной слова выудит для себя кучу информации.

-- Если оставите адрес, я сообщу вам, когда он появится, -- добавил Брике многозначительно.

-- Нет. Твои услуги мне не понадобятся.

Я велела Кантэну выдать неугомонному официанту заработанные деньги и вышла, надеясь, что больше с Брике не увижусь. А капитан де Вильер… Что мне до него? Я встречу дюжину таких капитанов, если поставлю себе подобную цель. Кроме того, завести роман с версальским завсегдатаем будет куда удобнее, чем с моряком, который вечно в море и появляется в столице три раза в год.

 

 

 

 

2

 

 

Танцы утомили меня, и граф де Водрейль любезно взялся проводить меня в салон. Я приняла его предложение. Проходя мимо большого золоченого зеркала, я не преминула вновь полюбоваться своим новым платьем, сшитым к балу у принцессы де Роган и уже завоевавшим множество комплиментов. Над платьем трудилась сама Роза Бертен и сотворила это маленькое чудо из роскошного сиреневого бархата со сверкающей диасперовой нитью, отделав его бесчисленными вогезскими кружевами и муаровыми лентами, сплошь затканными золотом. Низкий вырез был заколот тяжелой сапфировой брошью – яркой, как сгусток морской синевы. Причесывал к сегодняшнему приему меня Леонар: волосы пышно подобраны на затылок и в золотистые пряди вплетены нити  жемчуга, один вьющийся локон спускается на грудь с чарующей изящной небрежностью… По счастью, Соланж де Бельер, самой красивой дамы Франции, на бале не было, а принцесса де Монако, слывшая красавицей, была старше меня на десять лет – словом, нынешним вечером мне нечего было опасаться соперниц.

– Вы оставили мадам де Гистель (Ghistelles), граф – берегитесь! – сказала я смеясь. – И ради кого? Ради меня, своей старой знакомой!

– Ах, мадам, вы мне льстите. Я никогда не тешил себя надеждой назвать вас своей знакомой, и вы это знаете.

– Но и не слишком старались завязать со мной знакомство. На первом месте у вас всегда была служба графу д'Артуа.

Эти совсем не любезные слова я произнесла с такой очаровательной кокетливой улыбкой, что у графа недостало духу оскорбиться. Граф был довольно умен и довольно образован, о его похождениях и долгах ходили скандальные легенды, но, в сущности, он был мне безразличен. Я не любила графиню де Гистель, его теперешнюю любовницу, и была рада досадить ей. Ради такого удовольствия я дала от ворот поворот герцогу де Куаньи (Coigny) и шевалье де Монлозье (Montlosier). Я чувствовала себя свободной и совершенно не задумывалась о своем замужестве.

– Где ваша жена, граф? – спросила я, вспоминая свою подругу Терезу.

– В Бель-Этуаль. Она снова беременна.

– Святая пятница! Это в который же раз?

– В четвертый.

– За четыре года замужества!

Я мысленно поблагодарила Пресвятую Деву за то, что мне такая возможность не грозит. Эмманюэль, надеюсь, вряд ли когда-либо будет прыток в исполнении супружеского долга. Перспектива повторить судьбу Терезы де Ла Фош, вышедшей замуж за этого повесу Водрейля, меня вовсе не прельщала. За четыре года брака она всего семь месяцев была в Версале, тем временем как ее муж, отослав ее рожать в провинцию, развлекается со своими любовницами!

-- Не знаете ли вы, граф, как обстоят у его высочества дела со строительством павильона? Он все так же упорствует в своем желании выиграть пари?

  Графа д’Артуа давно нигде не было видно. Он, обычно не пропускавший ни одного придворного увеселения, страстный игрок, теперь подолгу отсутствовал в Версале. Стало быть, весь ушел в строительство? Граф де Водрейль подтвердил мои догадки:

  -- Это дело так захватило его, что он не доверяет его управляющим.

  -- И что, оно продвигается? Вы были там?

  -- Однажды. Прелестное место, но сейчас там совершенно невыносимо. Пыль стоит столбом, как в каменоломне, дороги разрыты, повсюду корыта с раствором. Его высочество нанял людей, которые конфискуют телеги с кирпичом и камнем на всех дорогах Иль-де-Франса и направляют в Булонский лес.

  -- Но ведь за это приходится платить двойную цену?

  Водрейль пожал плечами.

  -- Двойную? О, порой даже тройную. То, что его высочество замыслил, безусловно, будет радовать глаз, но сроки такие сжатые, а деньги -- такие огромные, что я, право, не понимаю, зачем все это нужно.

  Я слегка закусила губу. Действительно, зачем? Для кого принц крови старается? Обо мне он не вспоминает, и слава Богу. Но не для Розали же Дюте?

Граф провел меня к игорному столу. Хозяйка бала, тощая принцесса де Роган (Rohan), прижимая к груди свою любимую собачку, любезно протянула мне бокал с черным мускатом. Я сделала три глотка и присоединилась к играющим. Играли в брелан, и барону де Круамар (Croismare) сегодня явно везло. Кроме него за зеленым столом находился епископ де Талейран, известный больше своими авантюрами, чем благочестием, Жюль де Полиньяк со своим молодым сыном, маркиза де Руазен (Roisin) и тетка короля ее высочества Виктория Луиза.

Мне сегодня везло, хотя я никогда не могла похвастать особым умением играть в карты. Поставив два луидора, я выиграла целых десять, составив конкуренцию самому барону де Круамар. Козыри сами шли мне в руки – у меня постоянно складывался карре брелан,[2] и я выигрывала.

– Вам сегодня невероятно везет, – заметил епископ проигравшись.

– Еще бы! – сказала принцесса Виктория Луиза. – Видит Бог, счастье всегда льнет к счастью, – а ведь вы, мадам, уже были счастливы, получив такого великолепного мужа.

У меня так и вертелось на языке замечание о том, что эту принцессу крови еще ее отец, покойный Людовик XV, называл пустомелей, но я, конечно, сдержалась. В конце концов, ее высочество не виновата в том, что глупа.

Интерес к игре у меня пропал. Я собрала выигрыш в изящный вышитый кошелек и вышла в музыкальный салон. Там пела что-то из оперы «Вечер на бульварах» Фавара (Favart) знаменитая певица мадемуазель Арну (Arnault). Вообще-то доступ ко двору для нее был закрыт, но здесь, в так называемом обществе без предрассудков, принимали кого угодно – от актрисы до доктора магнетизма Месмера, необычайно модного нынче. Считалось, что такой гость придает прелесть всему вечеру.

Когда Арну закончила петь, выступил какой-то клавесинист. Нежные серебристые переливы мелодий Перголезе, Кампра (Campra) и Детуша (Detouches) немного меня расслабили. Я напомнила себе о том, что запланировала жить, не чураясь любви, и взглянула на графа де Водрейля поласковее. Он просто расцвел и стал до того смел, что принялся нашептывать мне на ухо эротические стихи Дюра (Duras) и Лафара (Lafare).

– Перестаньте, сударь! – сказала я. – Вы стали невыносимо дерзки.

– Мадам, разве есть на свете хоть что-то, что удивило бы Версаль своей дерзостью? Все непристойное и скабрезное здесь, в этих стенах, уже сказано и сделано. Может быть, вы не любите литературу?

– Мои литературные вкусы немного отличны от ваших… Признаться, я предпочитаю «Киллеринского настоятеля» аббата Прево.[3]

– Фи, это же сочинение для монастырских воспитанниц!

– А ваши стихи придутся по вкусу разве что Розали Дюте!

– Что же тут плохого? Эта танцовщица, по-моему, великолепная женщина, и ничуть не уступит многим версальским жеманницам!

– Надеюсь, вы не оскорбите меня сравнением с этой особой? – спросила я высокомерно, с ясно ощутимым холодком в голосе.

Граф понял свою ошибку и рассыпался в извинениях.

– Я сегодня так сражен вами, что говорю невпопад. Если хотите, я почитаю вам «Ночи» Юнга – эта меланхолическая поэма вас устроит? Кроме того, это последнее, что я знаю наизусть.

– Читайте, я слушаю вас…

На самом деле я слушала графа невнимательно. Во-первых, я плохо понимала английский, во-вторых, поэзия в данный момент была мне мало интересна. Я занималась наблюдением за мужчинами, присутствующими в салоне принцессы де Роган. Инстинктивно я чувствовала, что могла бы заполучить для себя почти любого из них. Но, увы, ни один из них не интересовал меня так сильно, чтобы зажечь во мне хотя бы желание флирта. Жюль де Полиньяк? Ему уже за сорок, и он кажется слишком грубым. Внешность хромого епископа де Талейрана, известного сластолюбца, ничуть меня не привлекала, да и как помыслить о любви с духовным лицом? Это будет непотребство какое-то. Граф де Мерод (Merode) красив, но нельзя не заметить, что он чуточку ниже меня ростом. Куаньи слишком стар, Монлозье слишком худ. Лозен слишком развратен, Монконсей (Monconseil) слишком болтлив, а все они – да, все вместе взятые – скучны до невозможности. Я заранее знала, что они скажут, как поведут себя. Все было известно наперед, и мне было скучно от этого. Вряд ли из подобных аристократов способен доставить мне хотя бы физическое наслаждение; о душевном удовлетворении и речи быть не может…

Я снова посмотрела на графа де Водрейля. Вид у него был совсем недурен, и к тому же его имя окружают сплетни и легенды. Пожалуй, он самый интересный среди версальских кавалеров. Я едва сдержала улыбку, вспомнив одну из историй, ходивших о нем. Мария Антуанетта, выданная замуж прелестной пятнадцатилетней девушкой, из-за физического недостатка у Людовика XVI до двадцати двух лет оставалась девственницей, а король все не решался на операцию. Именно тогда она близко подружилась с Водрейлем. Говорят, он был так пылок и настойчив, что невинность королевы подверглась серьезной опасности – такой серьезной, что испуганная Мария Антуанетта сама решила удалить графа со двора, а потом, огорченная своим поступком, доверительно призналась принцессе де Ламбаль: «Видит Бог, моя дорогая, если в течение двух недель государь не отважится на операцию, я уступлю ухаживаниям этого дерзкого Водрейля». Девственность королевы все-таки досталась королю, но граф сохранил благосклонность Марии Антуанетты.

– О чем вы задумались, мадам? Поэзия Юнга уже закончена.

– Ах, она оказалась так скучна, что закончилась явно слишком поздно!

Из благодарности я протянула графу руку и позволила прижаться к ней губами – чуть дольше, чем следовало, и не совсем в том месте, как того требовали приличия. Граф явно собирался сказать мне что-то насчет будущего свидания, но не успел: в салон вошел герцог Энгиенский (duc d'Enghien) – шестнадцатилетний юноша, смазливый принц крови со смуглым лицом и пробивающимся на подбородке пушком. Герцог был внуком принца крови Конде и одним из самых юных членов королевской династии. Он был в компании Луи Филиппа, герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского и также принца королевской крови.

Юный герцог Энгиенский уставился на меня с нескрываемым восхищением – можно было подумать, он видит меня впервые. Впрочем, раньше он был мальчишкой и не обращал на меня внимания… ну, а сейчас явно возмужал.

– Каким взрослым и сильным вы стали, ваше высочество! – воскликнула я, улыбаясь и делая легкий реверанс.

– Спасибо, кузина, – произнес он, заливаясь румянцем. – Я всегда знал, что вы самая любезная… и самая красивая дама при дворе.

Он поцеловал мне руку и назвал кузиной – словом, я могла быть уверена, что благоволение этого принца крови, когда он вырастет, мне обеспечено. Луи Филипп последовал примеру своего приятеля и тоже покраснел, когда я сказала, что он стал необыкновенно мил.

– Мы слышали, у вас много талантов, кузина, – сказал герцог Энгиенский, – и один из них – пение.

– И что же дальше, принц?

– О, мы хотели… словом, мы пришли сюда с единственным желанием попросить вас спеть. Однажды я встретил вас у королевы и слышал, как вы поете в компании герцога де Куаньи. Это было так восхитительно, кузина.

Он смотрел на меня так умоляюще, что я рассмеялась.

– Ваше высочество, в этих стенах только что пела знаменитая Арну. Не кажется ли вам, что после этого я покажусь слишком неумелой?

– Вы? Вы покажетесь неумелой? Кузина! Да вы же всегда так ослепительны, а сейчас… сейчас в особенности.

Я подошла к клавесину, пригласив с собой маркизу де Руазен – она любезно согласилась составить мне компанию.

Посоветовавшись, мы выбрали одну из старинных фривольных песенок, которые непременно шокировали бы короля, если б он тут был, и спели ее с игривым лукавством:

 

Douce et belle bouchelette,

Plus fraîche et plus vermeillette

Que le bouton églantin,

Au matin ;

Plus suave et mieux fleurante

Que l’immortelle amarante,

Et plus mignarde cent fois

Que n’est la douce rosée

Dont la terre est arrosée…[4]

 

Я никогда не воображала, что так уж хорошо пою, но, едва мы закончили, герцог Энгиенский бросился ко мне и с жаром покрыл поцелуями мои руки. Я прекрасно видела, что он подошел ко мне слишком близко и явно заглядывает за корсаж, поэтому мягко отстранила юношу и, чтобы смягчить это действие, вынула из вазы влажную алую розу и протянула ее принцу:

– Это вам будет воспоминание о том светло-алом шиповнике, о котором мы с маркизой пели.

– Вы… вы были божественны, принцесса! Разве я мог надеяться на такое счастье?

Я прекрасно видела по его глазам, что надеется он и на счастье гораздо большее, но только улыбалась, ничего не отвечая. Граф де Водрейль от того, что юный принц ухаживает за мной, был в бешенстве. Маркиза де Руазен, наклонившись к моему уху, прошептала тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

– Кажется, душенька, вы решили повторить роль Изабеллы де Шатенуа (Châtenois) в отношении принца Луи Филиппа и просветить нашего милого девственника герцога Энгиенского?

Я так же спокойно улыбалась, не обратив внимания на эту едкую остроту и позволяя принцу жарко сжимать мою руку в своей. Я не преувеличивала меры его восхищения мной: в его возрасте думают только об одном и каждую женщину, кажущуюся доступной, считают необыкновенной красавицей. Я сегодня вела себя так мило, что принц действительно мог сделать вывод о моей доступности. Во всяком случае, он кажется мне куда более обаятельным и чистосердечным, чем все эти опытные развращенные аристократы. В нем, по крайнем мере, есть надежда на свежесть чувства.

Я ждала, пока он наберется смелости, и наконец дождалась.

– Ах, мадам, – сказал юноша, краснея, – не откажете ли вы мне в прогулке по парку? Там церемониймейстер устроит взрывы петард, а это зрелище лучше наблюдать не из окон и балконов, а из парка.

Сегодня был праздник Вознесения Господня, и небольшой фейерверк действительно ожидался. Желая досадить дамам, уж слишком недовольным моим сегодняшним успехом, я вложила свою руку в руку принца крови, сказав при этом громко, чтобы все слышали:

– Ваше предложение, принц, просто замечательно. Разумеется, я принимаю его.

Мы вышли из правого крыла дворца и, побродив по аллеям, направились к бульвару Королевы. Юный герцог едва сдерживал волнение и говорил так искренне, что это меня тронуло.

– Я очень несчастен, мадам, и все потому, что так мало видел любви и искренности. Я принц крови, мой дед – принц Конде, отец – герцог Бурбонский, меня зовут «ваше высочество», и все полагают, что этого достаточно для счастья. Нет, кузина. Вы, наверное, чувствуете то же самое, что и я.

– Поэтому вы и уделили мне так много внимания?

– Да… Другие дамы насмешливы и развратны, а в ваших глазах то же, что и у меня. Вы чем-то озабочены, я вижу это. Но ведь те красивые мужчины, что окружают вас, этого не замечают. Они видят в вас только прелестную черноглазую блондинку, изящную и элегантную, хотя, надо сказать, вы так хороши, что немудрено потерять голову. Даже кузен д'Артуа – и тот влюблен в вас.

– Это заблуждение, друг мой.

– Может быть… Но я-то, я! Я вижу, что вы одна смотрите на меня так, как того мне хочется. Все аристократки почему-то считают меня девственником, а я, между прочим, никакой не девственник. У меня уже есть опыт, – добавил он с наивной гордостью.

Я едва не рассмеялась. Ну разве можно поверить, что этот мальчик младше меня всего на два года? Он говорит со мной как с матерью…

Вечер был теплый, душный, совсем по-майски благоухали свежие душистые травы. Воздух был пропитан росой и запахом жимолости. Вдалеке мерцали огни дворца, томно поблескивала гладь водных партеров и тихо шумели водопады фонтанов, смешиваясь с треском цикад. Тускло сияли светлячки. Мы повернули к бассейну Нептуна, полускрытому стеной высоких буков и мраморными статуями, смутно белеющими в темноте.

Я положила руки принцу на плечи, ласково погладила щеку. Он был выше меня, и его руки, несмело обвившиеся вокруг моей талии, оказались неожиданно сильными. Герцог Энгиенский был такой юный, такой чистый, что я невольно ощутила нежность. Что станут говорить обо мне при дворе? Наверное, скажут, что принцесса д'Энен, едва выйдя замуж, принялась прокладывать себе дорогу в будущее, соблазняя молодых членов династии Бурбонов. Пусть болтают что вздумается! Я-то знаю, что это не так.

– Ну, – прошептала я ласково.

Юноша наклонился ко мне, и наши губы встретились. Его поцелуй был не так уж умел, но настолько страстен и нежен, что это меня тронуло. Мои губы приоткрылись, дрогнули, отвечая, и поцелуй стал так глубок, что у меня закружилась голова. Мы принялись целоваться со все возрастающей страстью, но даже теперь поцелуй не терял известной доли целомудрия. Со мной такое было впервые.

Склонив голову ему на грудь, я переводила дыхание, чувствуя, как он целует мои волосы. Мне было немного стыдно. Зачем я вношу смятение в душу этого мальчика, между тем как моя душа остается незатронутой? Не играю ли я в этом случае роль Мессалины?

– Вы испортите мне прическу, – прошептала я, поднимая голову.

Принц несмело, даже робко прикоснулся к моей груди, волновавшейся под сиреневым бархатом. Я снова подставила ему губы… Вокруг неистовствовал май, душистые запахи дурманили голову, обволакивали сознание. Возможно, я была уже готова уступить этой юной страсти, была готова немного потерять голову…

Под чьими-то шагами потрескивал гравий аллеи. Я отпрянула от принца, поспешно приводя в порядок платье. Незнакомец любезно остановился в темноте, выжидая, пока пройдет наше замешательство, а потом подошел ближе.

– Принцесса д'Энен, вы здесь?

– Да.

– Ваш муж ждет вас в апартаментах принца Конде.

Мы переглянулись. Посыльный, сказав то, что было ему приказано, удалялся по аллее к дворцу.

– Вас ищет ваш муж, кузина? Почему он в такой день находится в покоях моего деда?

– Не знаю. – Я ощутила легкую тревогу. Уж не была ли я слишком беспечна? Но что я сделала? Всего лишь прогулялась по парку с юным принцем! Ни Эмманюэль, ни принц Конде не могут поставить мне это в упрек…

– Кузина, вы пойдете?

– Друг мой, я полагаю, это может быть что-то важное. Муж обычно не беспокоит меня по пустякам.

Эмманюэль до сегодняшнего дня вообще не беспокоил меня ни по какому поводу, но герцогу Энгиенскому знать об этом было необязательно. Подобрав юбки, я почти бегом направилась к Версалю. Принц, сознавая, что мы не должны возвращаться во дворец одновременно, остался у бассейна Нептуна.

Я остановилась посреди зеркальной галереи, приводя себя в порядок и поправляя волосы: правда, мне было ясно, что чудесное творение Леонара нарушено. Тут-то меня и настиг граф де Водрейль.

– Этот сопляк, герцог Энгиенский, явно ищет со мной ссоры!

– О Боже, граф, – отвечала я, – вы явно переоцениваете себя в глазах герцога, и потом – разве слово «сопляк» допустимо по отношению к его высочеству?

– Но он нарушил все наши планы!

– Что-то я не помню, чтобы наши планы совпадали.

Моя холодность поразила Водрейля.

– Вот как? Значит, вы… вы…

– Ах, перестаньте! – взмолилась я. – Только ссоры мне и не хватало. Чего вы хотите?

– Проклятье! Конечно, свидания!

Мне не хотелось ссориться с графом, и я не стала возражать.

– Я заеду к вам завтра на ужин, – прошептал Водрейль. – Вы согласны?

Желая покончить с этим и разом избавиться от Водрейля, я поспешно кивнула. На ходу протянув ему руку для поцелуя, я почти побежала по лестнице, к апартаментам принца крови Конде.

 

 

Меня действительно ожидал там Эмманюэль. Со дня свадьбы я видела его только мельком, два или три раза, потому что покои, отведенные нам в Версале, были в разных концах дворца. Меня это вполне устраивало, и я не переживала, что думает по этому поводу сам принц д’Энен. Но сейчас его растерянное лицо и поникшие плечи вызвали у меня тревогу.

-- Что случилось? Надеюсь, вы здоровы, сударь? – спросила я почти испуганно.

Вместо ответа он протянул мне бумагу. Это было распоряжение, подписанное принцем Конде. Прочтя его, я была ошеломлена: мой муж назначался комендантом крепости Жу где-то во Франш-Конте и должен был выехать туда незамедлительно.

-- Это что… где-то в горах? В Альпах? – выговорила я.

Эмманюэль кивнул. Вид у него был самый несчастный.

-- В Юрских горах. О, мадам, это с-совсем не то, что я ожидал. Граф д’Артуа должен был сделать меня начальником своей гвардии. Ваш отец говорил, что все уже решено. Какое несчастье!

-- Граф д’Артуа, -- повторила я и задумалась.

Можно было предположить, что желанное назначение, которого так ждал мой муж, не состоялось именно по воле принца крови. Почему бы нет? «Я не отступлюсь», -- сказал он мне не так давно, когда я обрисовала ему радужную картину отношений между мной и мужем. Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой

"Звезда Парижа", глава четвертая

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Первые вершины

 

 

Красота – тоже добродетель.

Красивая женщина

 не может иметь недостатков.

 

Фридрих Шиллер

 

1

 

 

Они созерцали Вилла Нова с холма, сдерживая нетерпеливых лошадей, -- всадник и всадница, молодой изящный блондин и ослепительно красивая синеглазая брюнетка.

            -- Мне нравится, -- произнесла графиня де Легон своим низким, чувственным голосом. Белоснежный муслиновый шарф на ее  цилиндре подчеркивал густую смоль темных волос: стан был обтянут тугим жакетом амазонки. -- Да, мне нравится место, куда мы едем.

            -- Что до меня, -- нетерпеливо сказал герцог Немурский, -- то мне больше нравится женщина, которая там живет, а к вилле я равнодушен.

            Графиня, смеясь, произнесла с легким акцентом:

            -- Что вы хотите -- это мне известно. А вот чего хочу я? Сама не знаю. И как это странно – то, что мы едем туда вместе!

            Мгновение спустя она добавила:

            -- Впрочем, я буду рада, если она примет ваше приглашение.

            Графиня де Легон и двадцатидвухлетний герцог Немурский вот уже полгода, как были любовниками, хотя, надо сказать, у непостоянной жены посла было одновременно столько связей, что она не придавала продолжительности знакомства большого значения. Ее отношения с герцогом Немурским были такие свободные и дружеские, что она, прекрасно зная, что он едет в Вилла Нова лишь ради Адель Эрио, нисколько этому не удивлялась и не препятствовала. Она составляла ему компанию потому, что с тех пор, как увидела Адель в Опере, та представляла для нее известный интерес.

            Сама Адель была совершенно застигнута врасплох этим неожиданным визитом. Пользуясь прохладой, наступившей в конце дня, она срезала цветы в парке. Принц крови и графиня застали ее в домашнем платье из прозрачного вышитого муслина, без корсета, в чулках розового шелка и домашних туфлях.

            У нее сердце невольно пропустило один удар, когда она увидела герцога Немурского. Эпизод на балу, хоть несколько и померк, но не испарился из ее памяти -- она хорошо помнила чувственный пыл, исходивший от этого юноши, и теперь, едва он взглянул на нее -- заинтересованно, дерзко -- все детали вновь ожили в сознании. Трепет пробежал по телу, в глазах вспыхнул теплый блеск.

             Беттина де Легон, казалось, угадывала многое из того, что думала Адель. Когда они, целуясь, приветствовали друг друга, ее поцелуй был одновременно лукав и горяч. Графиня шепнула, чтобы слышала только Адель:

            -- Я приехала, чтобы предложить вам обмен, моя милая.

Адель, невольно улыбаясь, указала глазами на принца:

            -- Хотите обменять моего Фердинанда на вашего Луи Филиппа?

            -- Вы догадливы, -- не переставая смеяться, сказала графиня.

            -- Не лукавьте. Мой Фердинанд уже давно ваш, не так ли?

            -- Зато мой Луи Филипп станет вашим, как только вы пожелаете. -- Графиня сжала руку Адель в своей, пожатие было чувственным и горячим. -- Хорошо, что мы так понимаем друг друга. Это поможет нам в дальнейшем. Ведь мы почти коллеги, не так ли?

            Ее синие глаза смеялись, когда она любезно отошла в сторону и взяла под руку Тюфякина. Разговор получился странным и возбуждающим: обе чувствовали взаимное притяжение и в то же время ревниво оглядывали друг друга. Адель облегченно вздохнула, когда графиня отошла. Ее тянуло к Филиппу Немурскому. От жары, летней духоты и долгого воздержания это чувственное влечение усиливалось десятикратно. Умом она понимала, что ничего хорошего из этой связи выйти не может, что Филипп так же не богат, как и Фердинанд, что он только втянет ее в новые долги. Но влечение было сильнее ее, она, вопреки доводам разума, хотела говорить с принцем, чувствовать его взгляды и, возможно, еще что--то.

            Они ушли вглубь парка и устроились на скамейке, окруженной цветущими кустами амаранта. Адель со вздохом села, алые розы, которые она срезала, лежали у нее на коленях. Принц тихо произнес:

            -- Когда-то вы призывали меня к терпению. Достаточно ли я был терпелив?

            Адель лукаво улыбнулась:

            -- Может быть, даже слишком.

            Потом, прежде чем он успел опомниться и принять ее слова как поощрение, она легко, беззаботно заговорила о другом. О музыке. Один Бог знает, как она любит Оперу. Да и вообще. импровизировать на рояле -- любимейшее ее занятие. Князь нанял ей учителей. Кто знает, возможно, при соответствующем образовании она даже сможет сама что-то сочинять -- иногда у нее в голове проносятся обрывки мелодий...

            Он слушал очень внимательно, хотя и был сбит с толку темой, которую она выбрала. Пока она говорила, он не сводил глаз с губ Адель, и ей даже казалось, что он смотрит на ее грудь, едва прикрытую легким муслином. И вдруг, словно не выдержав, герцог Немурский взял ее руку:

            -- Адель, разве вы не видите, что я люблю вас?

            Ничуть не удивленная, она освободила пальцы и очень легко ответила:

-- Меня нельзя не любить. Оттого меня все и любят.

Она все словно шутила. Он возразил:

            -- Все -- не я, Адель. Я действительно готов привязаться к вам.

             Она улыбнулась чуть насмешливо:

            -- Правда?

            -- Честное слово...

            -- Мне остается только пожалеть вас.

            -- Почему?

            -- Потому, что вы, мой дорогой мальчик, до сих пор не разучились выдавать желание за любовь. Надобно различать эти чувства. Мне не нравится, когда мне говорят о любви, а хотят всего лишь спать со мной.

            -- Это не совсем так, -- пробормотал он.

            -- Что, вы не хотите этого?

            -- Хочу. Но это не все. Я по-настоящему увлечен, Адель. Иначе я не говорил бы о любви.

            Она внимательно посмотрела на него. В темных глазах Филиппа ей почудилась не только заинтересованность и похоть, но и какое-то более теплое чувство. И внезапно, едва она осознала это, едва поняла, что он испытывает к ней что-то похожее на то, что она чувствует к Эдуарду, в ней проснулось жестокое желание дразнить его, играть с ним, сделать больно. Сейчас, в данную минуту, ей и самой хотелось ласк юноши, но тем сильнее она предвкушала миг, когда он ей надоест. Она еще не знала за собой таких дурных качеств.

             Выражение глаз Адель насторожило Филиппа.

            -- Что же вы скажете? -- спросил он.

            -- Если вы влюблены в меня, тем хуже для вас.

            -- Почему?

            Засмеявшись, она встала, прошлась по дорожке, скрывая от него недобрый странный блеск в глазах. Впервые ей попался человек по-настоящему уязвимый. Он даже сам открылся ей, показал свою незащищенность. Какое-то мгновение она еще колебалась, потом дурные чувства перевесили.

            -- Потому что я капризна, непостоянна, никому не верна. К тому же, я дорогая женщина, и то, что вы влюблены в меня, ничего не меняет. Что вы можете мне предложить?

            Он, в бешенстве, поднялся:

            -- Черт возьми, вы нарочно хотите казаться хуже! Я же знаю...

            Он намекал на то, что с Фердинандом дело обстояло иначе -- от него она ничего не требовала. Адель сказала:

            -- Ну, хорошо, положим, денег мне ваших не нужно. Но...

            -- Ничего больше не хочу слышать! Нет ничего такого, что остановило бы меня!

            -- Даже ваш брат? О, монсеньор, не кажется ли вам, что с моей стороны было бы некрасиво, уступи я вашим домогательствам?

            -- Моим домогательствам? Господи Боже! Адель, вы не можете так говорить. Мои ухаживания -- это больше и лучше, чем просто какие-то домогательства. Ради вас я распрощаюсь с графиней де Легон навсегда и не испытаю ни малейшего сожаления.

            -- Вы уверены?

            -- Больше, чем уверен. Ну, а вы сами, Адель? Помните бал в Опере? Я не слепец, я понял, чего вам не хватает. Вы ждали меня! Вы были рады, увидев меня сегодня! Разве не так?

            -- Нет, совсем не так. -- Глаза ее смеялись. -- С чего вы взяли? Какая самонадеянность! И какое пренебрежение к брату!

            -- У вас с Фердинандом все кончено, черт побери, я это знаю!

            Он в бешенстве обломал ближайшую ветку. Адель, так и не давая герцогу Немурскому понять, серьезно ли ее сопротивление -- было ведь так забавно держать его в неведении, произнесла:

            -- Все равно, это будет некрасиво... Станут говорить, будто я поклялась заполучить всех братьев Орлеанов до единого, включая даже герцога Монпансье*, которому всего десять. К чему мне такая слава?

            Ее загадочная, исчезающая улыбка, изящно наклоненная голова, длинная, словно выточенная шея с завитками локонов, каждое движение, каждый взгляд -- все было продумано и рассчитано на того, чтобы очаровать собеседника. Был август. Адель в белом легком платье, с ее золотистой кожей и сочными алыми губами, была словно создана для фона, на котором кокетничала, -- для этого парка, цветущих кустов амаранта, синего летнего неба. Скользнув еще раз по Филиппу чуть насмешливым взглядом, она, не приглашая его следовать за собой, молча пошла по тропинке, ведущей к берегу Уазы, -- там, внизу, все дышало речной влагой. Филипп, хотя и пребывал в крайне неясном положении, не мог оторвать глаз от того, как она шла, как струились прозрачные пышные юбки вокруг ее длинных ног, как покачивался стан; и он пошел следом за ней, ослепленный, одурманенный, так, как олени идут за важенкой.

            Минуту спустя он уже был рад, что оказался возле Уазы. Здесь, у реки, как он полагал, сама природа должна была действовать против Адель, звать к наслаждению, опьянять, ломать сопротивление. Казалось, Адель действительно поддавалась обаянию летнего вечера: она стояла очень прямо, обхватив локти руками, ноздри ее чуть раздувались, будто от волнения, глаза были устремлены вдаль, туда, где зеленое, цвета яшмы небо было подернуто бледно-розовыми облаками и на его фоне проступала далекая линия холмов. 

            -- Адель, -- шепотом произнес он ее имя.

            Она не ответила. В высокой траве перекликались кузнечики, а чуть дальше, в приречном тростнике, хором квакали лягушки. Солнце пряталось за горизонт, небо постепенно меняло свой цвет из зеленого на сизовато-серый. Помедлив немного, Филипп ступил шаг вперед, и его рука не слишком смело, но очень нежно обвила талию Адель.

            Она не сопротивлялась, лишь искоса взглянула на него, чуть повернув голову, в зеленом взгляде мелькнуло лукавство. Не в силах остановиться, чувствуя своей рукой, какая она гибкая и податливая, и надеясь, что его не остановят, Филипп принялся целовать тонкую изящную шею, чуть отогнув муслиновые оборки. Его затуманенный взгляд проникал ниже, угадывая очертания упругих полукружий грудей. Адель, ни вздохом, ни словом не поощряя его, но и не останавливая, запрокинула голову. От горячих губ Филиппа по телу плыли теплые волны. Его язык проник в ухо, стал ласкать так нежно и жарко, что сладкое томление разлилось под ложечкой, и на какой-то миг она ощутила себя как в тумане.

Одна рука Филиппа отводила в сторону тяжелую волну ее волос, вторая медленно, словно завороженная, ползла с талии вверх и, наконец, забравшись за корсаж, сжала левую грудь, мягко нажала на сосок -- следовало признать, что этот молодой человек терпелив, чуток и весьма страстен. Впервые за все объятие Адель повернула голову, оказалась к принцу в профиль. Филипп, уже долго ждавший этого движения и тосковавший по ее рту, обнял ее сильнее, почти прижал к себе. Их лица были сейчас совсем близко, их дыхания почти сливались, они балансировали на очень тонкой грани, всего миг оставался до горячего поцелуя, которого хотели оба, но Адель словно дразнила его, словно ни на что не решалась, тогда, решив проявить твердость, Филипп сам подался вперед, чтобы завладеть этими розовыми соблазнительными губами, чувственный изгиб которых сводил его с ума. В самый последний миг Адель отшатнулась, не позволив ему этого. 

            -- Почему? -- прошептал он, изо всех сил стараясь быть терпеливым.

            Она разомкнула кольцо его рук, неспешно поправила платье.

            -- Потому, что мне так хочется, Филипп... Мне.

            -- Но почему?

            -- О, мой дорогой принц, как бы нам обоим ни хотелось, мы не должны скверно относиться к вашему брату.

            Филипп так и не понял, шутит ли она, издевается или говорит серьезно. Она исчезла, скрылась среди деревьев, так  ничего и не объяснив. Герцог Немурский в бешенстве ударил ногой по пню, торчавшему из земли. Что это за женщина? Чего она хочет? Почему отказывает ему в том, что, по слухам, позволяет многим? Или, может быть, не отказывает, а просто смеется? В любом случае, желание владеть ею вошло в его кровь и плоть. Филипп поклялся, что не оставит дела, пока не добьется своего. Он давно понял, что она чувственна, а кто может удовлетворить ее чувственность здесь, в Компьене, если с Фердинандом она разошлась, а князь стар и болен? Надо сыграть на этом. Надо, черт возьми, не то она станет его проклятием... фантомом, который вечно будет посещать его по ночам.

            Любви Филиппа добивались многие женщины: отчасти потому, что он был сын короля, но и потому, что он имел известность как хороший любовник. Ему было странно поведение Адель. Не приезжая к ней  в течение месяца, он думал, честно говоря, слегка потомить ее, подразнить, заставить дожидаться приезда -- что ж, поначалу ему показалось, что расчеты оправдались. Но она вела себя как-то странно. Он много отдал бы за то, чтобы понять, что у нее в голове, и узнать, способна ли она любить кого-либо -- в частности, его самого. Ему почему-то  этого хотелось.

            Полузакрыв  глаза, он снова вспомнил, как она соблазнительна, как легко дышит ее полная упругая грудь, соски которой, казалось, вот-вот могли прорвать тонкий муслин, какие изящные и вместе с тем круглые очертания ее бедер, а кожа -- прохладная и нежная, как сам шелк... Кровь тяжело застучала в висках у Филиппа. В этот миг он даже пожалел, что обнимал ее, потому что только после этого объятия до конца понял, как нужна ему эта женщина и как бешено он жаждет ее... Без нее ему не будет жизни.

           

 

Возвращаясь на виллу, Адель заметила графиню де Легон. Та стояла, почти припав к стеклу веранды, и, казалось, не видела никого, кроме Мартена, расседлывающего лошадей. Мартен был главный конюх на Вилла Нова. Адель тоже обращала внимание на этого высокого, смуглокожего, могучего парня в вечно полурасстегнутой рубашке, из-под которой виднелась курчавая поросль на груди, парня с необыкновенно дерзким и блудливым взглядом. Графиня де Легон, похоже, отдавала ему должное. По крайней мере, наблюдала она за ним крайне заинтересованно. «Неужели? -- подумала Адель, едва сдерживая смех. -- Впрочем, я очень рада, что и для Беттины у нас нашлось занятие!»

             Уже много раз она ловила себя на мысли, что стала говорить «у нас». Ей действительно начинало казаться, что все хозяйство князя -- это и ее собственное хозяйство.

            Ужин был изысканный, хотя и очень тихий -- приходилось помнить о болезни старого князя. Если Тюфякин и догадывался о цели неожиданного визита Филиппа Немурского, с которым прежде был едва знаком, то ни словом не дал это понять. Адель вела себя так, что ее ни в чем нельзя было упрекнуть: равно беседовала со всеми, трогательно заботилась о Тюфякине, смеялась и шутила так сдержанно и изысканно, что ее манеры не уступили бы манерам герцогини. На уме у нее, впрочем, было только одно: она хотела как можно сильнее очаровать принца крови, так, чтобы к концу вечера он был опьянен до конца.

             Зачем ей это было нужно? Может, чтобы убедиться в своих силах? Цель ей вполне удалась, уже под конец ужина герцог Немурский заявил, что для него дорога в замок кажется крайне утомительной, а когда к его мнению любезно присоединилась графиня де Легон, князь предложил сыну короля и его спутнице располагать его домом для ночлега. Адель распорядилась насчет комнат. Когда после ужина все перешли в гостиную, мадемуазель Эрио села за рояль, решив испытать чары своего голоса еще и на герцоге. Филипп Немурский слушал, стоя рядом и чуть опираясь рукой на инструмент. Он впитывал голос Адель, казалось, всем своим существом и не отрывал от нее жадного взгляда. Порой его охватывало безумное, невероятное для светской гостиной желание схватить Адель в объятия тотчас же, на глазах у всех, почувствовать ее губы, ласкать это гибкое, изящное, сильное тело. Он пересилил себя, заведя руки за спину. Адель скользнула по нему взглядом, и глаза ее лукаво сверкнули -- она чувствовала, что с ним. И еще не знала, сможет ли отказать.

            Предвидя, что Филипп будет снова добиваться своего, она тем не менее не спешила. Не менее терпеливо, чем вчера, она устроила Тюфякину постель, проследила, чтобы лекарство, очки и сигары были у него под рукой, чтобы достаточно масла было в лампе и чтобы к его услугам были вечерние газеты. Как обычно, она провела у него полчаса перед сном. Князь спросил, собирается ли она принять приглашение  в Компьен -- герцог Немурский, получив недавно эполеты полковника, намеревался отпраздновать это событие большой пирушкой и приглашал Адель в замок. Она, еще сомневаясь, ответила вопросом на вопрос:

            -- Что вы сами думаете об этом, князь?

            -- Я был бы рад, если бы вы развеялись, однако мне кажется, что пирушка будет похожа на оргию.

            -- Вы думаете?

            -- Я сам военный и знаю, как празднуются такие оказии. Берегитесь, Адель, там бывают самые неприличные выходки.

            -- Что-то вроде того, когда уличные девицы танцуют на столах?

            -- Да.

            -- Благодарю вас, Пьер. Вы предупредили меня, и теперь я не боюсь.

            В его глазах промелькнуло беспокойство. Адель, мягко улыбнувшись, села рядом, пожала руку князя и поцеловала в щеку:

            -- Вам не о чем тревожиться. Вас я не променяю ни на кого, даже на десятерых принцев сразу. Мне с вами спокойно, Пьер, и я хочу, чтобы вы чувствовали то же самое.

            Жюдит, раздевавшая Адель, успела заметить, что мягкая улыбка госпожи, с  которой она вернулась от князя, сменилась на загадочную. Мадемуазель Эрио ничего не объясняла, но горничная и так поняла: ванна более душистая и тщательная, чем обычно, новая ночная рубашка и капелька духов, нанесенная на ложбинку между грудями -- это были признаки, свидетельствующие о том, что Адель кого-то ждет. Кого -- это было ясно. Не скрывая лукавства, Жюдит спросила:

            -- По-видимому, дверь закрывать сегодня не следует, не так ли, мадемуазель?

            Адель рассмеялась.

            -- Конечно. Думаю, сегодня мне не будет скучно.

            -- Желаю вам этого от всего сердца, мадемуазель.

            Адель, не укрываясь, легла на прохладные простыни и, закинув руки за голову, попыталась разобраться, что же все-таки чувствует. Кокетство требовало терзать герцога как можно дольше, но это было бы слишком мучительно для самой Адель, кроме того, слишком банально. Он и так привяжется к ней, может быть, даже сильнее, чем если бы она ничего ему не позволила. Надо дать ему насладиться обладанием и самой получить от этого удовольствие, ну, а потом... потом будет видно. Если уж на то пошло, то она заранее его обо всем предупредила.



* Самый младший сын короля.

Христос Воскрес! Отрывок из двенадцатой книги

Дорогие друзья, я поздравляю всех православных с великим праздником Пасхи -- Воскрешения Христова. Желаю всем добра, счастья, любви, самых разнообразных благ.

В качестве небольшого подарка к празднику предлагаю отрывок из готовящейся к печати рукописи книги "К чужому берегу", которую, как я знаю, многие ждут. Очень надеюсь, что она сможет выйти осенью этого года. Действие событий, которые описываются в отрывке, происходит тоже накануне Пасхи -- только в Париже, в 1800 году. Мне известно, как пристально читатели следят за судьбой и поведением моего героя Клавьера, поэтому отрывок я выбрала именно так, чтобы пролить на его судьбу в этой книге некоторый свет:)

Вдобавок -- несколько прелестных жанровых картин, иллюстрирующих жизнь той эпохи)

К ЧУЖОМУ БЕРЕГУ

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

5

 

В Париж мы прибыли к полудню. Это было очень длительное, даже намеренно затянутое путешествие: коляску сначала долго осматривали на предмет повреждений, потом долго запрягали. Клавьер вызвался везти меня сам, мотивируя тем, что для него это отличное времяпрепровождение («править цугом – наслаждение для мышц»), но когда мы поехали, выяснилось, что он не так уж  хорошо знает дорогу. Или, как мне показалось, делает вид, что не знает? Во всяком случае, поначалу он взял направление на Шато де Мэзон[1] и провез меня по местам, знакомым мне благодаря давнему девичьему роману с графом д’Артуа. Я заметила вслух, что богатое прежде поместье, знаменитое своими конюшнями, нынче в полном запустении, старинные липы не подстрижены, ограда местами обрушилась. Клавьер глянул на меня искоса:

-- Вы говорите как будто с тоской. Вам нравится это место?



[1] Нынешний городок Мезон-Лаффит.

Я удивленно покачала головой:

-- Не больше, чем другие французские замки.

-- Вот как? А какое место вам нравится? Есть вообще такое место во Франции, исключая, разумеется, ваши Белые Липы?

Мне был странен такой интерес и вообще я не понимала, к чему подобный разговор.

-- Мне нравится замок моего  старшего сына, Сент-Элуа, -- сказала я сдержанно. – Но вообще-то сейчас лучше думать не об этом, а о том, как бы не сделать еще больший крюк.

-- Вы неблагодарны, как всегда, моя красавица.

-- Неблагодарна? Я?

-- Я сделал крюк, -- да, возможно, но разве я не показал вам чудеснейшие пейзажи, которые вызвали у вас приятные воспоминания? Ладно, я прекрасно вижу, что вызвали. Мудрая женщина похвалила бы меня за это, но французская принцесса с итальянской кровью,  флорентийка с титулом бретонской герцогини – что с нее взять?

Некоторое время он молчал, и я действительно была благодарна ему за это. Мы проезжали одно селение за другим, дорога была отремонтированная, добротная, за мной никто не гнался, и я даже начала находить путешествие довольно сносным. Коляска была выше всяких похвал, искусной английской работы, с сиденьями, обтянутыми превосходной красной кожей, инкрустированными золотом дверцами и удобными выкатными подушечками для ног. Банкир удивлял меня своим мастерством возницы – видно было, что управляет лошадьми часто, и было даже приятно смотреть, как играют мышцы на его сильных руках, когда он то натягивает, то отпускает вожжи, понукая своей великолепной двойкой. Брике, конечно, хорошо управлял экипажем, но в нем не было и десятой части той мужской мощи, едва ли не лихости, которой отличался Клавьер. Я поймала себя на странном ощущении безопасности во время этой езды.

Но когда на горизонте показалась застава, от которой начинались Елисейские поля, банкир вновь заговорил и разрушил очарование поездки.

-- Вы уже подумали, куда оправитесь? – спросил он довольно небрежно, но мне показалось, что за небрежностью скрывается сильный интерес.

         Я снова насторожилась.   

         -- Мне нужно сейчас попасть в отель «Нант».

         Он досадливо поморщился.

-- Это уже договорено. Я же везу вас туда, черт возьми… Куда вы отправитесь потом?

-- Это зависит от того, что я там найду.

-- Ничего, абсолютно ничего вы там не найдете, -- с уверенностью сказал Клавьер. – Стало быть, о будущем вы не задумывались еще?

-- О каком будущем? – вскричала я.

-- Ну, думали вы о том, что будете делать со своими парижскими домами? На площади Вогезов? И на площади Вандом? Полагаю, для вас не секрет, что Бонапарт с вами церемониться не будет?

-- Вы имеете в виду, он может их отобрать? – деревянным голосом спросила я.

-- Безусловно. После вашего фокуса – очень может быть… Он жонглирует любыми законами, как настоящий монарх… и я очень удивлюсь, если он упустит возможность ударить вас по карману.

Сердце у меня упало. Конечно, можно было ожидать самого худшего. Но, с другой стороны, как Бонапарт объяснит обществу такую расправу над своей предполагаемой кузиной? Не заступится ли за меня синьора Летиция? Она говорила, что Бонапарты своих в беде не бросают. А вообще-то… все это уже не имело значения. Снявши голову, по волосам не плачут… Я намерена быть с Александром: где он, там и я. Если он будет в Англии, я не оставлю его… мне не нужна Франция без него!

-- Будущее покажет, -- сказала я. – Ничего еще не ясно.

-- А обезопасить себя вы не хотите?

-- Каким образом? – Я повернула к банкиру лицо.

-- Я мог бы кое-что сделать для вас, -- сказал он вальяжным тоном. – Можно было бы оформить бумаги так, что первый консул и концов не найдет…

Это предложение вызвало у меня такой приступ иронии, что я едва не расхохоталась.

-- Это просто невероятно! – вырвалось у меня приглушенно, сквозь злой смех. – Вы говорите о моих домах? Господи, вы?

Это действительно превосходило все мыслимое. Человек, который в свое время забрал у меня все имущество, лишил не только богатства Эмманюэля д’Энена, но и того, что я получила в приданое от отца, нагло въехал в мой дом на площади Карусель и бравировал своим проживанием там, -- этот человек сейчас предлагал мне помощь с «моими домами»!

-- О своих домах я буду советоваться исключительно со своим мужем, -- сказала я, задыхаясь от возмущения. – Как он решит, так и будет…

-- Если вы его вообще встретите, -- бросил Клавьер сквозь зубы. Лицо его стало жестким. – Все, теперь молчать! Мы почти у заставы. Молчать, я сказал! Где там у вас паспорт?..

Эта грубость положила  конец разговору. Попетляв по хорошеньким улочкам предместья Нейи с его ухоженными садами и зажиточными домиками, мы действительно подъехали к заставе Звезды. К счастью, утренний поток торговцев, устремляющихся с товаром на рынки Парижа, давно схлынул, и на нас с Клавьером глазело не так уж  много зевак. Национальные гвардейцы, охраняющие заставу, находились в полусонном состоянии  и просмотрели мой паспорт без особого внимания. Может, даже не обратили внимания на мое имя? Хотелось бы! Выглянув из коляски, я увидела простирающиеся за монументальным зданием таможни блестящие Елисейские поля, полные народу в этот воскресный полдень, и ниже надвинула шляпку на лицо.

-- Дорога открыта! – Гвардеец махнул рукой, показывая, что мы можем ехать, и не без почтения кивнул моему спутнику.

Клавьер, кажется, заметил мой жест, направленный на то, чтобы остаться неузнанной. Несколько секунд он его никак не комментировал, потом насмешливо бросил:

-- Зря стараетесь. Сержант видел ваши документы и прекрасно знает меня. Если его спросят, он не станет скрывать, что вы ехали в моей компании.

-- Кто же его спросит?

Он оставил мой вопрос без ответа и довольно яростно хлестнул лошадей, направляя их на Елисейские поля.

Я хорошо сознавала, конечно, что пребывание одной коляске с Клавьером меня не красит и может быть превратно истолковано, скажем, тем же Александром... если он узнает об этом. Но я не хотела думать о таком. Не хотела я и продолжать обмен колкостями с банкиром. Мне вообще надоело препираться с ним и злило то, что он будто нарочно втягивал меня в пикировку, пытаясь, кажется, таким образом добиться большей близости со мной. Я не вполне понимала, что тому причиной, да мне и неинтересно было.

Меня занимало совсем другое. Я снова, как и утром, чувствовала себя птицей, вырвавшейся из силков. Кузина Бонапартов сбежала! Сбежала вслед за мужем и никогда не вернется! Черт возьми, это хорошо звучало. Чем ближе мы оказывались к Тюильри и Пале Рояль, тем быстрее стучало у меня сердце. Я изнывала от нетерпения. Пусть даже я не найду в гостинице «Нант» никаких следов Александра (я готова была поверить, что он, упрямый и гордый, не оставил мне письма) и никаких зацепок, это меня не остановит. Я уже придумала, как поступлю: на улице Монблан живет граф де Буагарди, шуан из шуанов, и он поможет мне найти Александра, потому что знает все укромные уголки, где могут прятаться роялисты в ожидании английского судна. Я уверена была, что он мне не откажет... и я найду Александра, чего бы это ни стоило! Ни в какие Белые Липы я не поеду. Я нагряну прямо к нему в убежище, и пусть он забирает меня в Англию – немедленно, без разговоров, потому что во Франции нашей семье, похоже, нет больше места. О том, что я могу остаться в одной стране с оскорбленным мною Бонапартом, я боялась и подумать.

-- Вы заснули, похоже? Очнитесь! К вашей гостинице нельзя подъехать. Сделайте пару шагов собственными ножками, благородная госпожа!

Этот окрик привел меня в себя. Увлекшись составлением планов, я и не заметила, как миновали мы половину города. Коляска Клавьера остановилась перед тем проходом в Пале Рояль, который позволял пробраться к отелю «Нант». Я с облегчением воскликнула:

-- Как хорошо! Мы приехали, наконец!

-- Наконец вы это увидели, -- уколол меня банкир. – Так что, не передумали заламывать руки среди опустевших комнат?

-- Нет!

С лихорадочной быстротой я собрала свои вещи – сумку, перчатки, завязала у горла плащ. Потом оглянулась на Клавьера:

-- Благодарю вас. Не так уж часто я вас благодарила, но сегодня вы совершили действительно достойный поступок...

-- Ха-ха! Вам понравилось, что Клавьер был у вас кучером? Ну да, не каждая вертихвостка может похвастать подобным.

Не поддерживая подобную болтовню, я отворила дверцу и выпрыгнула из коляски на мостовую. Потом, зашагав уже было к гостинице, обернулась, когда уяснила, что он не спешит уезжать.

-- Вы не должны ждать меня, сударь, -- предупредила я, сделав шаг назад. – Я справлюсь сама и в Париже не потеряюсь, уверяю вас.

Он пожал плечами.

-- Вас ждать? Что за бред? Вы сами еще будете гнаться за мной, когда здравый рассудок вернется в вашу временно поглупевшую голову. Я собираюсь лишь выпить чашку кофе поблизости, а уж никак  не ждать вас.

Не дослушав его, я устремилась к гостинице. Он мог, конечно, делать все, что ему угодно, и как угодно меня оценивать, -- это меня уже не касалось никак! Я чувствовала, что он проводил меня  пристальным тяжелым взглядом, но не обернулась. 

 

Хозяйка гостиницы, рыжая вдова Розен, была крайне недовольна тем, какую скандальную известность приобрело ее заведение после громкого побега роялистов. Когда она вспоминала об их шестинедельном пребывании, веснушки на ее лице сливались с багровым румянцем: эти шуаны, по ее словам, вели себя далеко не добропорядочно. Они показали себя как заядлые гуляки – пили, играли в карты, засиживались допоздна, а уж курили так, что прожгли ей несколько еще не старых ковров; слава Богу, что уличных женщин, которыми так богат квартал Пале Рояль, приглашали к себе не слишком часто. И, представьте себе, убежав, они поставили ее в крайне неловкое положение, потому что она, полагая, что шуаны задержатся, по крайней мере, до лета, отказывала в комнатах всем соискателям!

-- Как же они смогли бежать? – спросила я, стараясь выведать подробности. – Ведь к ним была приставлена охрана?

-- Была приставлена, конечно, да только не особо многочисленная! Разве можно было подумать, что люди в здравом уме способны так поступить с первым консулом? Ах, генерал Бонапарт!  Терпение, которое он проявил к этим людям, граничило с ангельским!

Я прервала ее, потому что не хотела слушать славословия в адрес корсиканца. Гражданка Розен насупилась, краска подступила к самым краешкам ее чепца, надвинутого на веснушчатый лоб:

-- Разумеется, я вас понимаю. Вы – жена одного из них, поэтому не хотите слушать ничего плохого...

-- Я только хочу узнать, как им удалось обвести вокруг пальца охрану. И я оплачу вам... скажем, оплачу пропаленные ковры, если вы расскажете мне об этом.

Кабатчица оживилась.

-- Это другое дело! И это будет справедливо, я думаю... Так вот, мадам, как обстояло это дело. Один из роялистов – высокий, темноволосый, был страх как болен. Он и приехал сюда из рук вон хворым, а в Париже его состояние ухудшилось. У него постоянно болела голова, да так, что он криком кричал, чуть с ума не сходил.

-- Криком кричал? – воскликнула я, похолодев от страха.

-- Успокойтесь, мадам! – снисходительно осадила меня гражданка Розен. – Это все был чистый спектакль, как я теперь понимаю. К нему все время ходили лекари, но ничем якобы помочь не могли... А после свидания великана Жоржа с первым консулом у этого темноволосого господина открылась горячка, да такая, что друзья чуть ли не веревками его связывали и пару раз посылали за священником. Не нашли, конечно, они священника, такого, какого хотели, ведь где ему взяться в Париже, если все парижские святые отцы присягнули Республике?..

По ее словам, в ночь на пятницу «высокому темноволосому аристократу» стало так плохо, что его слуга, индус, в ужасе выбежал в гостиничный зал и попросил соглядатая о помощи: дескать, подержите господина, пока я буду пускать ему кровь! Охранник, давно убежденный в том, что одного из шуанов вскорости придется нести на кладбище, не отказал в просьбе и поднялся в комнату больного.

-- Тут-то они оба, шуан и индус, беднягу и придушили! Не до смерти, правда, потом он отдышался. А роялисты, все пятеро, спустились вниз, набросились на тех двоих охранников, что караулили в саду, прибили их хорошенько -- и были таковы...

Закончив рассказ, вдова Розен деловито подытожила:

-- Такого никогда не случилось бы, будь Фуше во главе полиции! Этот человек пристально надзирал над всеми гостиницами. Каждое заведение, и мое в том числе, давало ему подробный отчет, кого у себя принимает... А теперь что? Сплошная вседозволенность! Пятеро врагов Республики с легкостью бежат из Парижа! Неслыханное дело!

Она так хвалила подлеца Фуше и так простодушно заявляла о своем былом сотрудничестве с ним, что я невольно усмехнулась: какая святая простота доносительства! Я дала ей тридцать франков и попросила позволения подняться на второй этаж, в комнату, где жил «больной» аристократ. Гражданка Розен не возражала.

-- Да пожалуйста, ступайте! Там ничего нет. Одна мебель и обои. Если вам угодно, будьте там хоть до вечера. Но я б на вашем месте, мадам, очень радовалась, что ваш супруг  оставил вас в покое и бежал! Его наверняка поймают, и судьба его будет незавидна. И Жоржа тоже поймают – не сегодня, так завтра...

-- Будущее никому не известно, -- возразила я резко.

-- Ваша правда. Неизвестно. Но в ближайшем будущем сила будет за Бонапартом, уж поверьте моему чутью! Все французы за него, а таких чудаков, как вы и ваш муж, -- по пальцам пересчитать можно...

-- Я помню, как все французы были за Робеспьера, -- отмахнулась я от ее пророчеств. – И долго ли это длилось? А главное, чем закончилось?

Вдова ничего не ответила, вернулась за барную стойку, взялась со скрипом вытирать салфеткой стаканы, и если и выразила несогласие, но лишь в форме неразборчивого ворчания.

 

 

 

Я предчувствовала, конечно, что особых сюрпризов от посещения комнаты Александра ждать не стоит. Слишком он горд и упрям, чтоб оставлять мне романтические послания после того, как я бросила ему вызов, не подчинившись его распоряжениям. Я вспомнила его слова: «Вы не можете пойти на бал в Нейи как герцогиня дю Шатлэ, потому что я с этим не согласен. А если пойдете в качестве принцессы де Ла Тремуйль, какая роль отводится мне? Клянусь честью, я найду себе дело получше, чем быть вашим пажом на консульских вечеринках!» -- и грустно улыбнулась. Ей-Богу, этот мужчина, неистовый и твердый в своих убеждениях, заслуживал  уважения больше, чем кто-либо из всех, кого я знала!

         Но, хотя я чувствовала, что мой визит будет бесплоден, мне все-таки нужно было побывать здесь. Взять паузу. Собраться с мыслями… Честно говоря, я уже несколько устала за это нескончаемое утро, начавшееся для меня еще на рассвете с такого бурного пробуждения. Войдя в номер, я перво-наперво уселась на постели, распустила ленты шляпки и некоторое время сидела, бездумно уставившись в противоположную стену. На ней висел портрет Томаса Джефферсона, американского деятеля, окруженного греческими богами, в каком-то ярмарочном исполнении. И этой мазней Александру, ценителю итальянской и голландской живописи, пришлось любоваться в течение шести недель…

«Что же делать? Идти к Буагарди? Да, наверное, это единственный выход».

Оставаться в Париже было немыслимо. Я даже не собиралась ночевать в этом городе. Во-первых, меня терзал страх перед Бонапартом. Во-вторых, мне надо было любой ценой поймать след мужа. Мы с ним разминулись на два дня. Если б я одумалась раньше… Впрочем, раньше, до побега Александра, Бонапарт еще не вламывался в мои покои по утрам, и я, строя планы на земли Жана и лелея еще какие-то иллюзии насчет первого консула, и не собиралась одумываться.

Талейран, конечно, будет крайне шокирован моим исчезновением. Скажет, что я могла бы хоть намекнуть ему о своем намерении... Он возлагал на меня столько надежд, столько денег потратил. Скверно, что нам не удастся поговорить перед моим отъездом. Он будет разочарован во мне. Но, по большому счету, его разочарования только начинаются: я была уверена, что, пребывая подле Бонапарта, он испытает их вдоволь.

Я вспомнила, что рассказывала толстуха Розен о побеге роялистов, и невольно улыбнулась. Ловко шуаны провели республиканских ищеек! Александр – мастер на подобные штуки; разве не освободил он меня из плена у синих в декабре, подменив кучера? И такого человека я решила подразнить, играя роль самостоятельной дамы, принцессы де Ла Тремуйль! Меня оправдывало только то, что в ту пору я не была лично знакома с Бонапартом и считала его все-таки нормальным человеком, а он оказался весьма странным субъектом, едва ли не полоумным в своем неистовстве...

«Если я даже не догоню мужа во Франции, Буагарди поможет мне перебраться в Англию, -- подумала я решительно. – Он знает способы. Десятки роялистов пересекают Ла Манш каждый день, так что и для меня найдется местечко. Я приеду в Блюберри-Хаус на правах законной супруги и больше никому не позволю там хозяйничать». Эта мысль придала мне сил, хотя сердце у меня слегка ныло от сознания собственного легкомыслия и меркантильности, от сожаления о том, что мы с Александром можем прибыть в Англию порознь, а не взявшись за руки, на одном бриге, как дружные супруги.

Вздохнув, я погладила рукой подушку. На ней, казалось, еще сохранилось углубление от головы герцога. Как скоро наступит момент, когда на подушке наши головы снова будут рядом? Скоро ли мы будем засыпать, обнявшись, так уютно и любяще, как, например, в январе, когда в Белых Липах бушевал снегопад, а я сказала Александру, что, если у нас родится девочка, ее нужно назвать Мари Клер?..

Шаги раздались на лестнице. Кто-то поднимался сюда, в номер. Я напряглась, обратив взгляд на дверь. Кого это принесла нелегкая? Бонапарт, весь в вихре своей первой званой охоты, вроде бы не должен был так скоро организовать погоню за «кузиной»?

         Дверь отворилась, и на пороге я с изумлением увидела банкира Клавьера.

         -- Вы успокоились уже? – осведомился он, и тон его был почти сварлив. – Набегались? Так, может, поговорим?

 

"Майская свадьба" (окончание)

4

 

 

На рассвете, когда я проснулась, в доме была полная тишина. Я набросила на себя муслиновое домашнее платье и приоткрыла боковую дверь комнаты.

Я оказалась, вероятно, в помещении, предназначенном для горничных. На узкой кушетке спала Аврора. Наверное, и Кантэн где-то уже поселился. Отец должен был прислать в мой новый дом всех людей, которыми я дорожила.

«Но где же Маргарита?»

Через комнаты горничных я по боковой лестнице спустилась вниз, миновала обеденный зал и через небольшую галерею прошла в ту самую огромную гостиную, где вчера так много спорили и танцевали. Теперь здесь было тихо, и в окна заглядывал рассвет. Только семь часов утра… Гости, если они есть в доме, не проснутся до полудня.

Каблучки моих туфель звонко цокали в утренней золотистой тишине по начищенному до зеркальности паркету. Все вокруг было такое новенькое, блестящее, свежее, что невольно хотелось улыбаться, хотя радоваться мне, в сущности, было нечему.

Я распахнула окно и взглянула на Париж.

Прямо напротив меня возвышался королевский дворец Тюильри. Справа золотом блестела излука Сены, густо уставленная по берегам сухогрузными баржами, рыбачьими лодками, маленькими торговыми суденышками. Сену пересекал Королевский мост… Я ощутила радость от того, что нахожусь в Париже. Несмотря на то, что мой ребенок остался на Мартинике и воспоминание о нем причиняет мне жгучую боль.

Ах, если бы рядом была Маргарита – она бы поняла, выслушала, посоветовала… Как на грех, горничная куда-то пропала, я не знала, где искать кучера Жака, Кантэна, я вообще чувствовала себя здесь гостьей! Ни одного знакомого человека поблизости…

Шорох заставил меня обернуться. Старик лакей, в парике, неспешно приближался ко мне, шаркая мягкими туфлями.

– Мадам чего-то желает? Доброе утро, мадам, – сказал он, поклонившись.

– Здравствуйте… Вы здесь служите?

– Да, мадам, с превеликим удовольствием. Я служил еще покойному деду вашего супруга, потом его отцу, и вот уже двадцать лет служу достопочтенному молодому принцу… он ведь остался круглым сиротой в два года от роду.

– Как вас зовут?

– Жерве, мадам. --  Старик снова поклонился.

– Я очень рада, Жерве, что вы здесь служите.

– Мадам угодно кофе? Чаю? Шоколада? Или, может, желаете завтракать?

– Нет, Жерве, я пока ничего не хочу.

– Мадам просыпается так рано?

– Вовсе нет! – отвечала я смеясь. – Это только сегодня так получилось.

– Вам угодно пройти в комнату супруга? – Старик силился угадать мои желания.

– Нет, не хочу. Напротив, мне хочется найти место, где бы я никого не встретила.

– Мадам хочет побыть одна?

– Да.

– Тогда вы должны пройти в зимний сад, там обычно совершенно пустынно…

– Вы проведете меня, Жерве. Этот дом так велик, что я пока ничего не запомнила.

– Больше не будет никаких приказаний, мадам?

– Нет, больше никаких…

Впервые за много лет я ощутила себя хозяйкой. Само это слово звучало так соблазнительно и многообещающе. Я – мадам д'Энен. Госпожа. Так, наверно, будут называть меня слуги. И отныне никто, никто не сможет мне приказывать…

За одной из колонн я заметила мальчика лет тринадцати-четырнадцати, полуподростка-полуребенка. Смуглое аристократичное лицо его выглядело озабоченным, длинные черные волосы, совершенно прямые и черные, падали ему на щеки и высокий лоб, яркий рот имел правильную красивую форму. Черные как угли глаза смотрели серьезно. Он был достаточно высок для своих лет, но слишком худ и нескладен. С довольно надменным видом он прошествовал мимо меня, не сказав ни слова.

– Ах, он снова не желает здороваться, – сокрушенно вздохнул Жерве, глядя мальчишке вслед. – Не сердитесь на него, мадам. Это странный ребенок. Большой шалун. Снова поднялся спозаранок, чтобы отправиться на Сену ловить раков…

– Но кто это?

– Это брат вашего супруга, мадам.

– Брат? Я полагала, у принца нет родственников.

Похоже, что в этом доме меня ожидают сюрпризы.

Жерве покачал головой.

– Да, это брат молодого принца. Его зовут Жорж. Но он незаконнорожденный. Он сын покойного дяди вашего супруга…

– Мы с ним подружимся, я уверена, -- сказала я. -- Он станет отличным товарищем моей Авроре. Нужно только одеть Жоржа получше – он, кажется, совсем пообносился.

В зимнем саду я была вчера, когда разговаривала с аббатом Баррюэлем, но только теперь пригляделась к этому помещению повнимательнее. Длинная вереница цветов, пальм в кадках и зелени в горшках уходила далеко вглубь этого крыла особняка. В моем прежнем доме не было ничего подобного, и я нашла это новшество великолепным.  Кто-то очень хорошо ухаживал здесь за цветами! Кроме тюльпанов и лилий, здесь произрастали лиловые шавлии, золотистые календулы, пурпурные наперстянки, аронии, красные сальвии, нежные анемоны… Подобно королевам, красовались в этом море цветов розы. Свет проникал сюда сквозь большие стрельчатые окна. Зимой это чудо отапливалось угольной печью и обходилось довольно дорого, как объяснил мне Жерве.

-- Принц любит цветы? – спросила я рассеянно.

-- Возможно, что да, мадам. Но зимний сад сохраняется в память о матери его сиятельства, по желанию которой он и был устроен.

Уже во второй раз старик слуга напоминал мне о том, что Эмманюэль – круглый сирота, не знавший ласки матери. Однако мое сердце почему-то ожесточенно молчало в ответ на эти слова. Наверное, моего мужа стоило пожалеть. Но я, получившая в жизни столь же мало тепла от родственников, как и он, не склонна была к особой жалости. Кто пожалеет меня? Моя мать умерла, мой отец увез меня из нищеты и поднял на невероятную высоту, представил ко двору, сделал женой молодого и красивого вельможи. Но кто любил меня в этой жизни, кто понимал? Я родила ребенка и очень надеялась, что обрела, наконец, родственную душу. И вот, пожалуйста, -- ребенка у меня отобрали…  из-за того, что Эмманюэль страх как жаждал жениться на мне и спелся ради этого с моим отцом!

Шаги раздались позади. Раздосадованная, вся во власти этих невеселых мыслей, я обернулась. У входа в зимний сад стоял граф д’Артуа.

 

 

Он сделал знак, приказывая Жерве уйти. Я вздрогнула и туже запахнула корсаж. Отвернувшись на мгновение, я приложила руки к щекам, заставляя кровь прихлынуть к лицу, а глаза – весело заблестеть. Новобрачная после брачной ночи – счастливая новобрачная – не может выглядеть печально и растерянно.

– Доброе утро, ваше высочество, – сказала я, первая приветствуя принца и делая почтительный реверанс. – Я не ожидала, что вы окажете нам такую честь и останетесь ночевать.

Он был одет небрежно – в халат китайского шелка, перевязанный атласным кушаком, на голове не было парика, и его черные кудри не были тщательно расчесаны. Украдкой оглядев его, я с огромным удовлетворением предположила, что эту ночь он провел без сна. Неужели из-за ревности?

– Здравствуйте, сударыня. Я вижу, сегодня вы настроены куда более приветливо, чем накануне, – с плохо скрытой досадой произнес он. – У вас такие перепады настроения. Кажется, в Версале вы почти нагрубили мне.

– Прошу прощения, – произнесла я очень быстро и очень холодно.

Наступило молчание. Я была готова промолчать хоть целые сутки, лишь бы не заговорить первой. В тишине зимнего сада было слышно, как журчит вода в фонтане и на втором этаже переговариваются служанки.

– Черт возьми! – не выдержал он. – Что же вы молчите?

– Что я должна говорить, монсеньор?

– Да что угодно. Мне, например, довольно странно было узнать, что вы сегодня встали так рано. Новобрачные обычно задерживаются в постели надолго.

Он полагал, что легко смутит меня, так, как это делал полтора года назад.

– Ваше высочество, – сказала я очень вежливо, – как брата короля я вас глубоко уважаю. Но, по правде сказать, разговор с вами – это не исповедь, и вы – не мой духовник. Обсуждать подобные вещи мне с вами не пристало.

– Ах, так мы с вами разговариваем официально?

– Ну а как же иначе, ваше высочество?

– Вот это забавно! Это поистине забавно! Прекрасно, черт возьми! Или у вас память отшибло, дорогая моя, или вы с ума сошли. То, что было между нами, никак не вписывается в официальные рамки…

– Что было, то прошло, – заявила я, – и вы, монсеньор, сами подтвердили это, изволив подать мне руку для поцелуя на прошлой аудиенции.

Его глаза сузились от гнева. Ах, как оскорбляет гордую кровь Бурбонов то, что я не пожелала терять собственное достоинство!

– Хватит! – грубо сказал он. – Вы просто дура, и я давно это знал!

– Вы сами приложили немало усилий для того, чтобы я стала такой, но я все же имею надежду, что ваши усилия пропали даром.

Меня не оскорбили его слова. Они были произнесены по причине бессилия, невозможности задеть меня иным образом… Когда не можешь убедить собеседника, лучше всего – унизить его. Усмехаясь, я смотрела, как граф д'Артуа нервно шагает между клумбами. Он свалил один горшок, и земля высыпалась ему прямо на ноги.

– Не беспокойтесь, ваше высочество, – сказала я, – это уберут слуги.

– Черт возьми! Уж не подумали ли вы, что я сам буду заниматься уборкой?!

– Разумеется, не подумала, монсеньор, – произнесла я.

Наступила пауза. Граф д'Артуа вглядывался в мое лицо с гневом и удивлением одновременно – вглядывался, возможно, в надежде, что я отведу глаза. Но я оставалась спокойной и невозмутимой.

– Проклятье, – произнес он в бешенстве. – Подумать только, ведь это я создал вас! Вы были простенькой наивной девчонкой, а я сделал вас настоящей женщиной. И все для того, чтобы потом самому обжечься.

– Чтобы не обжечься, – отвечала я, – нужно поосторожнее обращаться с огнем, принц.

Он яростно махнул рукой, словно не желая обращать внимания на мои слова.

– Плевал я на ваши советы. Вы думаете, я здесь потому, что меня интересует разговор с вами? Мне безразлично, что вы скажете. Я здесь только по одной причине… Вы чертовски похорошели за прошедший год – во всем Версале нет женщины лучше вас! Черт побери! Вот почему я здесь. И меня бесит мысль о том, что вы вышли замуж за этого мальчишку, это ничтожество… что ваши вкусы опустились до такого низкого уровня.

– Полагаю, мы будем говорить откровенно? – спросила я напрямик, ничуть не шокированная его словами.

Он трудно глотнул, ничего не отвечая и не сводя с меня глаз. Я сознавала, что выгляжу соблазнительно в прозрачном муслиновом пеньюаре, ночных туфельках на босу ногу, с золотистой волной волос, рассыпавшихся по плечам. Но, видит Бог, ничем из своей красоты я нынче не воспользовалась, чтобы подразнить его.

– Вы хотели знать, почему я так рано встала. Что ж, если мы решили отбросить приличия и говорить откровенно, я попрошу вас не беспокоиться: Эмманюэль справился со всем, что полагается делать в подобную ночь.

– Этот молокосос! Представляю, как он был ловок!

– О да, – улыбнулась я, – после вашей науки я, возможно, сознаю то, что он не очень опытен. Но вы забываете одно важное обстоятельство.

– Какое?

– Я люблю Эмманюэля и рада, что стала его женой.

Он расхохотался – оглушительным презрительным смехом.

– Может, довольно заговаривать мне зубы? Вы – любите этого мальчишку? Когда только вы успели! Ну уж нет, я слишком хорошо изучил вас, чтобы поверить в эти небылицы. Вы кокетничаете, причем самым банальным образом, стараясь заставить меня ревновать…

– При всей вашей опытности, – съязвила я, – вы тоже не гнушаетесь этим простым способом. Как поживает ваша актриса, ваша Розали Дюте? Герцогиня де Полиньяк сказал мне, что свой павильон в Булонском лесу вы строите для нее. Может, это и так, но для чего трезвонить об этом по всему Версалю и для чего сообщать это мне?

Глаза графа д'Артуа сверкнули.

– Какая чушь! Я ни о чем не трезвонил и ничего никому не сообщал. Кроме того, Розали давно в прошлом.

-- А почему же так? – пропела я. – Она слишком стара для вас? Ей уже тридцать пять, а мне восемнадцать -- вот почему вы так хотите переключиться на меня? Но, Боже мой, я уже тоже в вашем прошлом. Мы давно не виделись, я была так далеко от Парижа, что все забыла.

Его лицо конвульсивно дернулось, он рванулся с места, широким быстрым шагом направился ко мне. Я не успела ускользнуть. Он схватил меня за плечи, прижал к стене.

– Забыли?

– Да.

– Все-все?

– До последней мелочи.

– Вы лжете.

Я опустила голову. В душу мне заползало волнение. Я снова чувствовала, что дерзкий взгляд этих черных глаз действует на меня магически. Это самоуверенное выражение красивого лица, плотно сжатые губы, которые так хорошо умеют целовать… Неужели снова?.. Неужели я снова становлюсь безвольной, безропотной, безответной, как полтора года назад? Я напряглась в его объятиях, но он удержал меня и сжал еще сильнее.

– Вы не могли забыть… Меня никто не забывает. Вам было хорошо со мной. Вспомните парижские ярмарки и ночи в Тампле, рестораны Пале-Рояль и таинственную комнату в Рамбуйе, где вы переживали такое наслаждение. Что, разве этого не было?

Я отвернулась, закрыв глаза, чтобы не смотреть на принца. Помимо моей воли на меня нахлынуло прошлое. Радость утреннего пробуждения, когда граф д'Артуа стягивал с меня одеяла или щекотал мои голые ноги… Он одевал меня, расчесывал мои волосы, развлекал меня и щедро оплачивал все мои развлечения. Я пребывала тогда в наркотически-чувственной неге, была погружена в океан любви, наслаждения, всего, что только может принести удовольствие.

– Мы были идеальной парой. Вам нужен я. Я все умею, у меня есть и властность, и одновременно внимание к вам. Вы были счастливы, отдаваясь мне. От вас требовалось послушание, умение быть побежденной и чувственной, способность учиться, и вы прекрасно со всем справлялись, а остальное я брал на себя… Мы были достойны друг друга. А что еще нужно в жизни, кроме как достойное партнерство?

Он ласкал меня, проникнув руками под корсаж пеньюара, прикасаясь губами к нежной впадинке под шеей. Но на меня его ласки не действовали. Я слушала только его слова и вспоминала, вспоминала… Только прошлое имело надо мной власть. Но власть непреодолимую, сверхъестественную. Меня словно затягивало в омут.

Тогда, прошлой зимой, на охоте… Холод снега, проступающий сквозь расстеленную на земле одежду. Насилие, перерастающее в обоюдное желание. Стыд унижения, придающий остроту сладострастию. Пронзительные оттенки самых разных чувств, выливающихся в гамму наслаждений и нестерпимо-сладостной боли. Сухость пылающих губ, которыми я ловила искристые снежинки, сыплющиеся на нас с веток…

А потом – многократное повторение этого безумия. В других местах и в другое время. Комната в Рамбуйе, где мы отдавались объятиям под плеск рыбок в бассейне и громкое тиканье часов. Кабинеты в ресторанах, где обстановка состояла только из жесткой кушетки и стола, но это не имело для меня никакого значения…

И вдруг… С меня словно упали оковы. Принц отскочил от меня, пробормотав яростное ругательство, и я вновь почувствовала себя свободной, еще не понимая причины происшедшего. За дверью послышались мягкие шаги.

Вошел старик Жерве. Поклонившись, он медленно поставил поднос с  кофе на мраморный столик и так же степенно вышел.

– Этот проклятый лакей!.. Он чуть все не испортил!

Граф д'Артуа снова подошел ко мне, его руки вновь попытались обвиться вокруг моей талии. Я решительно отстранилась. Мне пришло в голову, что приход Жерве не случаен. Он спас меня, этот старик. Спас от новых глупостей. Сколько раз я давала себе слово не повторять ничего из того, что было в прошлом, начать новую жизнь, однако почти сдалась, стоило принцу крови проявить настойчивость. Нет, мне не нужны его ласки, его напор, его опытность! Пусть он идет с этим к кому угодно, к своей жене или к Диане де Полиньяк, только не ко мне. Мне навязали мужа, теперь почти силой навязывают любовника – все это мне просто осточертело! Я хочу сама принимать решения, хочу дать себе время, чтобы осмотреться вокруг и самостоятельно сделать выбор…

– Ну, не говорите, что вы все забыли, что на вас мои слова никак не подействовали, -- сказал он настойчиво.

– Я и не говорю, – произнесла я невнятно.

– Вы моя болезнь, Сюзанна. Я хочу вас, хочу, чтобы вы были рядом…

– И всегда к вашим услугам, – закончила я тихо.

– Пусть так. Но ведь вы кое-что припомнили, были взволнованы. В конце концов, нас связывает не только прошлое, но и ваш ребенок. Когда он родился?

– В сентябре, – солгала я, ведь Жанно родился в июле.

– Значит, он вполне мог быть и моим сыном. Хотя, в сущности, меня это не интересует… Вы вернулись в Париж такая стройная, похорошевшая… Ваша кожа – она как сливки. Я схожу с ума от вашего запаха, Сюзанна…

Наверно, граф д'Артуа не мог придумать ничего хуже, чем напомнить мне о Жанно. У меня мучительно засосало под ложечкой. Я уже ничего не чувствовала…

– Послушайте… Вы многое заставили меня вспомнить. Но не то, чего бы вам хотелось. Я была глупой и неопытной. Вы пользовались этим, как хотели. Вы совратили меня и никогда-никогда не интересовались, каково мне от этого. Вы думали только о теле… Вы удовлетворяли меня, но ведь я не животное, в конце-то концов! Из всех моих чувств вы давали пищу только тщеславию. Как же, любовница принца крови… Но ведь этого так мало. По крайней мере, для меня сейчас недостаточно.

Я говорила сбивчиво и горячо, не замечая, как он привлекает меня к себе, страстными поцелуями осыпает лицо.

– Я вовсе не хочу вас обвинять. Что было, то прошло. У меня нет на вас зла; может быть, и хорошо, что вы так многому меня научили… Но я не хочу, не желаю быть игрушкой… Неужели это так сложно понять? На свете есть много женщин, которые охотно станут вашими игрушками и будут вполне счастливы от этого. Найдите их и оставьте меня в покое…

– Но мне нужна ты, только ты!

– Не трогайте меня, я еще не договорила! Вы сейчас что угодно готовы сказать. Скажите еще, что вы меня любите… Я-то прекрасно знаю, отчего вы так меня осаждаете. Желание не играет в этом главной роли. Вы просто не можете, не хотите смириться с потерей своей любимой игрушки, не можете пережить мысль о том, что она принадлежит другому. В вас играет гордая кровь Бурбонов, и в этом вся причина. В ревности всегда больше самолюбия, чем любви…

Он почти не слушал меня. Как, впрочем, и всегда. Мои слова были ему неинтересны, он не считал меня умной и достойной внимания. Он распахнул на мне пеньюар, горячими губами припал к груди, его пальцы путались в моем нижнем белье. Это было похоже на экстаз, на непобедимое желание удовлетворить свои инстинкты…

– Избавьте меня от вашей похоти, вы слышите?

Вместо ответа он сделал мне подножку и, рванув за руку, свалил на кушетку рядом с одной из тюльпанных грядок.

Я уперлась локтем ему в грудь, тяжело дыша в пылу борьбы. Я не хотела кричать, однако и позволить ему торжествовать я тоже не желала – вся моя гордость восставала против этого. Он потерял всякий контроль над собой, а ярость и желание придавали ему отваги. Я поняла, что он готов на все, и, поразмыслив, сделала вид, что поддаюсь, и мое сопротивление слабеет. Пока он пытался раздеть меня, я осторожно высвободила одну руку и принялась шарить пальцами вокруг себя. Мои пальцы наткнулись на ножку мраморного столика; изловчившись, я сильно толкнула его. Он покачнулся, а потом опрокинулся, чашки с кофе и кофейник полетели вниз и вдребезги разбились о каменный пол.

Все это произвело невообразимый грохот.

-- Отпустите меня! – крикнула я в лицо принцу. – Сейчас здесь будут все слуги дома!

С возгласом ярости он разжал руки и отпустил меня. Тяжело дыша, я вскочила на ноги, лихорадочно отряхнула пеньюар. Тут пришла моя очередь выразить свой гнев.

– Как… как вы посмели! В чужом доме… почти на глазах у моего мужа, которого вы считаете другом! Это – невероятная низость!

Он сверлил меня пристальным, упорным взглядом.

-- Если я хочу женщину своего друга, то он мне – не друг. И я не отступлюсь.

-- Да?! – выдохнула я. – И что же вы сделаете?

-- Я найду способ.

– Не советую вам быть так в этом уверенным!

Не глядя на него, я закрыла за собой дверь и живо взобралась по узкой лестнице на второй этаж. Сонной тишиной спален повеяло на меня. Исчезли все силы… Это утро было слишком бурным. А впереди – длинный день. Нам с Эмманюэлем нужно ехать в Версаль… Я в изнеможении прислонилась к стене.

По галерее шла Маргарита с кучей коробок в руках – видимо, перевозила свои вещи. Она обеспокоенно посмотрела на мое платье, пришедшее в полный беспорядок.

– Что случилось, мадам? С вами все хорошо?

Найдя в себе силы улыбнуться, я кивнула.

– Все прекрасно, Маргарита. Впрочем, как всегда…

 

 

Майская свадьба (продолжение)

Глава третья. 

Майская свадьба (продолжение)

Маргарита с двумя горничными, ползая по полу, подкалывала булавками подол моего подвенечного платья, а модистка Роза Бертен, стоя чуть в отдалении, металлическим голосом отдавала приказания.

Я была как каменная и стояла не шевелясь. Приготовления были уже почти закончены. Корсет затянут до двадцати одного дюйма, на платье, сшитом Розой Бертен, разглажены все складки. Оно было из ослепительно-белого бархата с вплетенными в него серебристыми нитями. Обнаженные плечи окутаны белым прозрачным муслином. Белоснежные перчатки, в руках – букет флердоранжа… Невесомая фата держится в золотистых локонах с помощью жемчужной диадемы.

– Это все потому, что ваш отец, в отличие от прочих, не влез по уши в долги, – проворчала Маргарита, поднимаясь с колен.

– Можно ли сказать то же самое и о моем будущем супруге? – спросила я насмешливо.

– Ну, сам принц д'Энен еще не успел наделать долгов – ему всего двадцать два года, и, говорят, он весьма скромен. Вы хоть видели его после возвращения, мадемуазель?

– Нет, Маргарита, – произнесла я с отвращением. – Я не видела его с прошлого года. И как жаль, что мне придется видеть его так часто.

– Принц д'Энен такой душка! – воскликнула Маргарита, желая меня утешить. – Нет, я не скажу, конечно, что он блещет умом, однако с таким мужем легко живется, уж вы поверьте: я дважды была замужем. Вы ровно ничего не потеряете. Ваш муженек будет вам в рот смотреть… И ваш отец уже не сможет вам докучать…

– Если бы все было именно так…

Я повернулась к камеристкам, гневно топнула ногой:

– Вы уже закончили работу? Убирайтесь! Я не хочу вас видеть, дайте мне побыть одной!

Испуганные, они почти бесшумно покинули комнату, и я дважды повернула ключ в замке.

– Если бы ты знала, Маргарита, каково мне сейчас!

Она смотрела на меня с сочувствием, и по ее лицу было видно, что она сожалеет о том, что ничем не может помочь.

– Жанно у меня забрали. Моя душа пуста, как колодец… Можно было бы оставить меня в покое, правда? Так мой отец никак не желает униматься. Представляешь, что сегодня будет?

– Да что же будет? Будет званый обед, потом венчание, и все тут. Вы зря волнуетесь.

--  А потом?

Меня даже передернуло от гадливости.

– Наступит ночь, нас оставят вдвоем… Он станет требовать любви, нежности. Какой бы он ни был размазня, но дружки-офицеры наверняка его многому научили. Я должна буду лечь с ним в постель. Ведь он мой муж, он имеет право. Но какое, к черту, право? Этот молодчик совсем чужой для меня. Я заранее терпеть его не могу… Так и сбежала бы куда-нибудь, лишь бы не насиловать себя.

– А вы почаще в Версале оставайтесь ночевать, у королевы. У вас там будут покои.

– Ты права. Но это будет потом. А сейчас, этой ночью?

– Да уж перетерпите как-нибудь. Говорят, принц д'Энен хорош собой.

Я раздраженно пожала плечами:

– Какое это имеет значение!

– Нет, мадемуазель, имеет! Если бы муж ваш был старый и уродливый, вам бы хуже пришлось.

Я невесело посмотрела на Маргариту.

– Ты что, советуешь мне примириться?

– Да, мадемуазель. Ведь ничего не изменишь, правда? Так зачем же зря себя изводить. Кто знает, может быть, принц д'Энен тоже вас не любит.

Я покачала головой:

– Кто бы его заставил жениться, будь я ему противна? Он совершенно свободен в своих решениях. Родителей у него нет… И все-таки он почему-то отлично спелся с моим отцом!

– Успокойтесь, ради Бога. Вот увидите, все будет хорошо. И для начала постарайтесь не выглядеть букой. Незачем пугать вашего будущего супруга.

– Ладно уж, – произнесла я со вздохом. – Я постараюсь. Только мне до смерти надоело быть игрушкой. Все мною распоряжаются, словно я не способна иметь собственную волю.

– Эти законы установлены задолго до вас, мадемуазель, и не нам их переделывать.

В дверь постучали, и я услышала голос лакея, передающего мне приказание отца поторопиться. Я взглянула в зеркало: нужно же запомнить саму себя в день свадьбы! Платье сидело на мне безукоризненно, из тщательно уложенных волос не выбился ни один локон. «Завтра я проснусь уже свободной, -- подумала я, пытаясь ободрить себя. – В новом доме, где я буду хозяйкой… и где не будет места моему отцу». Эта мысль действительно воодушевила меня. Вскинув голову, я царственной походкой вышла из комнаты, очень надеясь, что новая жизнь, которая для меня вскоре откроется, будет лучше прежней.

 

 

 

Эмманюэль д’Энен, который должен был стать не более чем ключом к этой моей новой жизни, ждал меня в карете. Усевшись и расправив юбки, я приветствовала его, а он послушно приложился губами к моей руке. Вздохнув, я отодвинулась от него как можно дальше, не желая вот так сразу сближаться с этим человеком или, по крайней мере, пытаясь отодвинуть час сближения. Я толком-то и не разглядела принца, но все в нем вызывало у меня неприязнь: любой жест, любое движение, даже запах одеколона, которым он был надушен. На Эмманюэле был великолепный голубой камзол, расшитый золотыми галунами, белый шелковый жилет с горой кружев на манишке и шпага на сверкающей перевязи. Кто-то придал ему вид настоящего щеголя. Эти пряжки на туфлях, эти чулки, этот безукоризненный парик… Я отвернулась, пытаясь скрыть свое раздражение.

Свадебные торжества были составлены с учетом традиций наших с Эмманюэлем аристократических семей и могли бы показаться удивительными обычному человеку. Начинались они не с венчания, а с довольно тихого семейного обеда, который должен был состояться под крышей парижского дома принца д’Энена. Поскольку из родственников у него была только престарелая тетушка, которой он был обязан своим воспитанием, а с моей стороны присутствовали лишь отец и мачеха, то обед прошел как нельзя более скучно и скромно: пять человек за столом, совершенно не совместимые по возрасту, а зачастую и плохо знакомые друг с другом, не столько обедали, сколько выдерживали навязанную им церемонию. К вечеру обстановка оживилась, потому что начали прибывать гости. Само венчание должно было состояться вечером в домовой церкви д’Эненов. Обряд должен был провести аббат Баррюэль, духовник моего отца. На следующий день мы с Эмманюэлем собирались отправиться в Версаль, чтобы засвидетельствовать почтение их величествам и дать несколько свадебных приемов, уже более веселых и пышных, нежели то, что было запланировано в Париже.

Дом, в котором я должна была отныне жить со своим нелепым мужем, находился возле дворца Тюильри, на площади Карусель. Это был большой особняк в стиле позднего барокко, с колоннами и довольно просторным садом, который сразу же привел меня в восторг. Столько деревьев, цветов, зелени – и это в самом сердце Парижа!  После обеда, освободившись от докучной опеки новых родственников, я обошла оба этажа, с изумлением ощущая, что этот дом нравится мне. Наконец-то мне хоть что-нибудь нравится! Особняк был довольно новый, свежий и выглядел очень празднично. Каков бы ни был Эмманюэль, но надо отдать должное его предкам: они создали жилище, куда совсем не стыдно привести жену!

Чуть позже служанки провели меня в туалетную комнату, чтобы я могла привести себя в порядок перед праздничным приемом и освежиться. От волнения меня мучила жажда. Только выпив два стакана ледяного лимонада, я позволила горничным взяться за мой туалет. Они все были новые, и мне это не очень нравилось. Было бы куда лучше, если бы Маргарита занималась мною.

В течение такого знаменательного дня принято было переодеваться трижды, поэтому я сняла расшитый алмазами корсаж и надела такой же, только с более смелым декольте, чтобы наряд приобрел статус вечернего, а также добавила одну нижнюю юбку, чтобы платье было еще пышнее.  Только потом я наконец огляделась по сторонам. В комнате негде было повернуться из-за обилия коробок, ларцов, шкатулок и футляров с подарками. Диадемы, ожерелья, кольца, горы золотой тесьмы, венецианских кружев, черепаховых гребней и бриллиантовых заколок, прочих дамских мелочей… Я даже не знала, кто именно преподнес мне тот или иной подарок.

И тут я заметила среди всей этой роскоши нечто совершенно особое. На хрупком стеклянном столике стояла изящная фарфоровая ваза, а в ней был огромный – я даже удивилась, как столик выдерживает подобное великолепие, – благоухающий букет. В жизни я еще не видела такого. Десятки снежно-белых роз… крупных, холодных. Их бутоны показались мне выточенными из снега.

– О Боже! – выдохнула я, не зная, что и подумать. Вид цветов вызывал и восторг, и легкое недоумение. – Кто же это принес?

Служанка подала мне записку. Там была одна строка: «Цветы от того, кто восхищался вами на острове и восхищается поныне».

Ниже стояли инициалы – Р. К. Всего две буквы. И я не сразу поняла, кто за ними скрывается. Речь идет об острове? Но, Боже мой, там я была просто ужасна. Кто может восхищаться беременной женщиной? Я быстро припомнила всех мужчин, которых встречала на Мартинике, – губернатор, Воклер… Потом меня осенило – Клавьер! Тот самый, что поддержал меня в таверне на лестнице!

Но ведь он только торговец… Конечно, красивый, богатый и известный, но он – буржуа, не аристократ! Я разочарованно улыбнулась. Подарок утратил всю свою романтику, едва я узнала, что он от банкира.

Этого человека даже на свадьбе не будет. Стоит ли о нем думать?

– Унесите… эти цветы, – через силу приказала я. – Я не хочу держать их в своих комнатах.

Мне было как-то не по себе. Почему этот человек помнит меня? Знает день моей свадьбы? Зачем ставит меня в известность о своем восхищении?

В легком замешательстве я спустилась вниз, в гостиную, и заняла свое место в салоне. Прием длился долго, и за окном уже стало смеркаться, когда начались танцы. Впервые в жизни мне не хотелось танцевать. Я поискала глазами своего супруга. Он сидел в окружении министра финансов епископа Ломени де Бриенна и вольнодумца маркиза де Кондорсе. Прелат был облачен в фиолетовую сутану из дорогого шелка, подпоясан поясом из тонкой шерсти, его белые руки, унизанные кольцами, гладили шерсть маленькой белой болонки, которую его преосвященство держал на коленях. Драгоценные камни, украшавшие крест на его груди, затмевали своим блеском свет свечей.  Аббат Баррюэль, скромный незаметный человек с соломенными волосами, едва прикрытыми черной шапочкой-палеолусом, в простой черной сутане с белым воротничком, занимал кресло поодаль и по сравнению с епископом выглядел почти как слуга, и я даже задалась вопросом: почему именно этот непрезентабельный священник избран моим отцом для того, чтоб совершить сегодня свадебный обряд?

Конечно, в кругу этих людей говорили о политике. Мне эта тема никогда не была интересна, но надо было хоть несколько минут за день провести рядом с Эмманюэлем, чтобы не возбуждать толки, поэтому я скрепя сердце присела рядом.

– Поймите, монсеньор, – восклицал маркиз, обращаясь к министру финансов, – вы вынуждены идти на крайние меры! Генеральные штаты – единственный выход. Они хотя бы придадут законность вашим проектам и заставят замолчать всех недовольных, если, конечно, в штатах будет представлена нация.

– Генеральные штаты? – меланхолично переспросил Ломени де Бриенн. – Разве недостаточно Государственного совета, который будет созван, и собрания нотаблей? Зачем призывать из тьмы веков столь старый орган власти?

Он почесал за ухом свою болонку. Было заметно, что епископ, хотя и спорит, но без охоты.

– Увы, я слышу об этом двадцать четыре часа в сутки. Но до такого кризиса финансы королевства еще не дошли. Пока я министр, я считаю своим долгом не допустить ничего подобного…

– Этого требует вся Франция, – сказал маркиз де Кондорсе. – Или для вас это ничего не значит?

-- Вся Франция? Это преувеличение, сударь. Этого требуете только вы и вам подобные болтуны…

Аббат Баррюэль подался вперед, будто пожелав подхлестнуть вялого Ломени де Бриенна.

– Господин маркиз! Всем известны ваши руссоизм и вольтерьянство. Сейчас это модно, но, поверьте, подобные воззрения хороши в гостиных, а в жизни они принесут королевству лишь разорение, анархию и, может быть, реки крови. Что такое Франция, сударь? Это страна, которая привыкла к традициям, а традиции наши – королевская власть. Если сорвать узду, страна обезумеет. Вы в этом заинтересованы?

– Я заинтересован во власти королевской, но власти разумной и просвещенной, -- желчно возразил маркиз.

– Да разве наш король – дикарь? – воскликнул аббат. – Видит Бог, это просвещеннейший государь в Европе. Разве во Франции господствует варварство? Католики и гугеноты равны в своих гражданских правах, у нас нет пытки и есть правосудие, есть свобода слова, в чем вы можете убедиться, купив на любом углу памфлеты, поливающие грязью королеву и королевскую семью. Реформы нужны, без сомнения, и его величество это отлично сознает.

– Сознает, но почему же не делает?

– Всему свое время, сударь. Вы проявляете нетерпение, вы провоцируете беспорядки и волнения, вы, именно вы, а не король и его министры, пытаетесь превратить Францию из цивилизованного просвещенного государства с добрыми традициями и старыми обычаями в пьяного полубезумного паралитика, бредущего неизвестно куда! Вы кричите о произволе, а между тем во всей огромной Бастилии едва ли сидит пять узников; и я не сомневаюсь, что вы, если бы была ваша воля, превратили бы Францию в одну большую Бастилию и, вполне возможно, всех нас сгноили бы там.

Епископ сделал аббату вялый знак, призывая успокоиться. Казалось, он не слишком доволен азартом Баррюэля.

-- Ну-ну, не стоит вести таких речей на свадьбе. Что с вами, дорогой аббат? Давайте-ка лучше выпьем немного ликера и насладимся музыкой.

Я слушала это, и вдруг странная щемящая тревога охватила меня. Что-то смутное, недоброе было в этом споре, какой-то предвестник тех несчастий, что ожидали нас в будущем. Когда принесли ликер, я заметила, что аббат Баррюэль не присоединился к общим возлияниям, а удалился в сторону террасы. Будто неведомая сила заставила меня последовать за ним. Я застала его в зимнем саду; худой, невысокий, он стоял среди цветущих розовых кустов и будто в прострации перебирал четки.

-- Господин аббат…

Я запнулась, не вполне представляя, о чем хочу говорить. Меня вел смутный, глухой страх, который уже не раз возникал у меня в душе с тех пор, как я вернулась во Францию. Возникал ненадолго, на какие-то секунды, но я не понимала природы этих предчувствий, и они были для меня мучительны.

-- Да, дочь моя?

-- Неужели вы думаете… что Франции что-то угрожает?

Он внимательно смотрел на меня. Черные глаза его были печальны.

-- Почему вы решили поговорить об этом?

-- Потому что вы были так резки там, в салоне. Вы… что-то знаете? – Вспомнив разговор отца с королем, я добавила: -- О заговоре? Об иллюминатах?

Аббат вздрогнул, услышав это слово от меня.

-- Признаться, я удивлен, -- сказал он. – Не думал, что принц де Тальмон говорит с вами о таких вещах, мадемуазель.

-- Я слышала, как он предупреждал короля об опасности. Расскажите мне об этом подробнее, если можно.

-- Но, дочь моя, я всего лишь священник, -- развел руками аббат, -- и знаю совсем немного. Не больше, чем любой человек может знать. К тому же, его преосвященство прав: говорить о таком в день вашей свадьбы…

-- И все-таки расскажите, -- настаивала я. – Мне интересны любые тайны.

Он не слишком охотно поведал мне, что пару лет назад где-то в Баварии случилось странное происшествие: в разгар лета разразилась гроза, и молния убила в лесу посыльного, направлявшегося из Франкфурта в Париж. Тело его было обуглено, но бумаги невероятным образом уцелели. Когда полиция ознакомилась с нами, стало ясно, что уже более десятка лет в курфюршестве действует тайное общество иллюминатов, поставившее себе целью сломать все троны Европы, низвергнуть алтари и установить новый порядок, в котором не будет места ни христианству, ни аристократии. Общество было строго законспирировано и успело пустить щупальца во все страны, обзавестись сторонниками и среди вельмож, и среди духовенства; иллюминаты овладели искусством подделывать документы, изготовлять смертоносные яды, развращать демагогией студенческие умы – и все это под видом стремления к улучшению и просвещению рода человеческого. Курфюрст был поражен и приказал немедленно начать расследование. Документы иллюминатов были разосланы всем королевским дворам Европы, в том числе и Людовику XVI. Именно о них и говорил мой отец с королем накануне.

Я слушала аббата Баррюэля, чувствуя, что глаза у меня округляются от удивления. Его рассказ действительно звучал невероятно. Я даже перестала бояться. Эти пресловутые иллюминаты выглядели как какие-то авантюристы, начитавшиеся Рейналя, Руссо и Вольтера. Невозможно было поверить, чтобы кто-то воспринял подобные идеи серьезно. Разрушить во Франции то, что существует полторы тысячи лет? Да кто поддержит такие планы?

-- Какая чепуха! – вырвалось у меня. – По этому поводу не стоит тревожиться.

-- Вы так полагаете, мадемуазель?

Я пожала плечами.

-- Я полагаю, что французы должны уж совсем выжить из ума, чтобы увлечься такими глупостями. Сломать все то, что было установлено раньше, до самого основания? Ради чего, собственно? Нет, я считаю, что в нашем королевстве живет куда более умный народ. Уверена, во Франции у этих негодяев нет ни одного сторонника!

-- Как знать, -- сказал аббат задумчиво. – Французы умны, но тщеславия и любви к звонкой и пустой фразе у них тоже предостаточно.

-- О, но ведь у каждого народа есть какие-то недостатки. И потом, Господь всегда на стороне Франции. Он спас ее когда-то от англичан, послав Жанну д’Арк, спасет и от каких-то иллюминатов.

-- Мне бы вашу уверенность, дочь моя. – Аббат грустно усмехнулся. -- Со времен Жанны д’Арк очень многое изменилось. Теперь французы не столько благодарят ее, сколько насмехаются над ней устами Вольтера. Теперь и епископом можно стать, будучи другом Вольтера и не будучи верующим.

Он имел в виду, наверное, ту издевательскую поэму, которой вознаградил подвиг Девы знаменитый философ,  кумир всех французских гостиных. А епископ, не верящий в Бога, -- неужели аббат намекал на Ломени де Бриенна? На это замечание я не нашлась, что ответить. Но… Я оглянулась по сторонам, увидела столько блеска, богатства, изысканности, что у меня отлегло от сердца. Какой вздор! Во Франции есть дворяне, армия. Да разве способна поколебать порядок кучка вольнодумцев? Они будут собираться в своих кафе и клубах, разговаривать и спорить. На том все и кончится.

-- Зачем… зачем этим заговорщикам уничтожать аристократию, господин аббат? Какая от этого польза?

-- Как это зачем, дитя мое? – Аббат, казалось, удивился моей наивности. – Любые заговорщики жаждут власти. Пока власть передается по крови, она для них недосягаема. Так что…

Он не договорил. Шаги раздались позади меня, и кто-то тронул меня за рукав.

– Ах, это вы, Эмманюэль!

Это был мой муж. Я была слегка раздосадована его появлением, потому что беседа прервалась на полуслове, и  чувствовалось, что теперь священник ее не продолжит.

– Я пришел послушать, о чем вы ведете разговор с господином аббатом, -- выговорил принц дЭнен слегка смущенно, словно оправдываясь за то, что посмел явиться.

Аббат Баррюэль покачал головой.

-- Нет. Нет. Довольно. Мы ведем разговор, совершенно не уместный на свадьбе, поэтому я прекращаю его. – Слегка запнувшись, он добавил: -- Ваша супруга, принц, очень юна и чувствительна. Берегите ее.

-- Буду стараться, господин аббат…

Священник покинул нас. Эмманюэль проводил его несколько растерянным взглядом, потом обратил взор на меня, и глаза его засияли счастьем:

-- Как вы красивы, дорогая Сюзанна! На свете нет девушки красивее вас.

Я едва услышала его комплимент. Мне хотелось уйти из зимнего сада вслед за аббатом, и я, наверное, сделала бы это, если б не увидела в одном из зеркал, установленных в галерее, отражение знакомого лица. О Боже, кто это? В человеке, мимолетно мелькнувшем в зеркале, я узнала графа д’Артуа. Это видение длилось лишь миг, потом его высочество сделал несколько шагов вглубь галереи, чтобы скрыться из виду, но меня уже было не обмануть. Стало быть, он явился-таки на свадьбу! И даже разыскал меня… Теперь я не видела его, но была уверена, что он – где-то поблизости, он наблюдает, возможно, подслушивает. Румянец разлился по моему лицу. Не знаю почему, но мне захотелось позлить этого человека, заставить его ревновать. Сейчас это было проще простого. Он ведь никогда не выносил даже моей улыбки, подаренной другому мужчине. И кто знает, может быть, ревностью я заставлю его помогать королю в поисках Жанно.

– Эмманюэль, друг мой, – необыкновенно нежно обратилась я к принцу д'Энену. – Не оставляйте меня больше одну. Без вас мне так одиноко.

Я сроду еще не говорила с ним таким тоном, и бедняга опешил. Я подошла к нему очень близко, и мы, взявшись за руки, как невинная влюбленная парочка, отправились из зимнего сада в одну из маленьких гостиных.

Здесь, в гостиной, я остановилась, опираясь спиной о стену и чуть задернув портьеру. Только теперь я могла по-настоящему рассмотреть лицо Эмманюэля. Говорили, что он красив… Он и вправду был хорош собой, но выглядел каким-то ангельским мальчиком, в нем не было ничего мужского. По крайней мере, я этого не замечала. Он весь был такой аккуратный: тщательно посыпанный пудрой белокурый парик, нарядный камзол, туфли с бантами на каблуках… И пахло от него каким-то сладким молоком. Это просто девушка, девушка в лентах, вот и все!

– Поцелуйте меня, – сказала я раздраженно, и тон у меня был почти приказной.

– Поцеловать вас?!

– Я что, так уродлива, что моя просьба так ошеломила вас?

– О, вы очень красивы.

– Тогда чего же вы стоите?

Он неловко ткнулся губами мне в щеку.

– Да не так! – прошипела я, краснея от досады. – Разве так целуют?

Он ничего не умел, словно только что на свет народился. Его поцелуй был мокрый и отвратительный, я насилу его вытерпела. И с этим юношей мне надо будет жить? Сдерживая злость, я подвинула Эмманюэля чуть вперед – так, чтобы граф д'Артуа, если он наблюдает за нами, мог кое-что видеть.

Глаза у моего мужа были большие и влажные. «Как у теленка», – подумала я. Конечно, если бы я была более наивна, я бы предположила, что он потому так неумел в любви в свои двадцать два года, что до сих пор ждал меня. Но всякой наивности есть предел. И если этот мальчишка полагает, что я буду учить его всему, чего он не знает, то он сильно ошибается. Хватит и того, что мне навязали это проклятое замужество.

Я подумала, знает ли он, что я отнюдь не невинная девушка, что я была любовницей принца крови и имею ребенка. Наверное, если ему никто нарочно не рассказал, то он об этом и не подозревает. А во время брачной ночи… Вряд ли он поймет что-нибудь. Он сам, пожалуй, еще девственник. Это вызывало у меня раздражение. И как это на него никто не польстился? К тому же я была слишком молода, чтобы брать на себя роль учителя. Когда тебе едва-едва исполнилось восемнадцать, хочется видеть рядом с собой опытного, уверенного, сильного мужчину.

Я изо всех сил пыталась подавить в себе чувство отвращения перед этим мокрым поцелуем. Я старалась ни о чем не думать, чтобы у меня в голове не проснулось сознание унизительности того, что я делаю. И как противен был мне мой отец, отдавший меня этому человеку!

Я услышала стук, а потом звуки шагов и поняла, что принц крови, рассердившись, ушел. Это было что-то новенькое. Он уже не осмеливался, как раньше, откровенно одергивать и унижать моего кавалера. Но как только граф ушел, я с силой оттолкнула Эмманюэля. Чего доброго, он вообразит, что я целовалась с ним ради удовольствия!

– Что с вами? – спросил счастливый Эмманюэль. Если его и удивляла неуравновешенность моего поведения, то он и не думал говорить об этом, вероятно, полагая, что я лучше, чем он, знаю, что делаю, и что капризность --  неотъемлемая черта красавиц.

Я едва сдержалась, чтобы не назвать его болваном.

– Я иду танцевать, – сказала я безапелляционным тоном. – И не смейте ходить за мной, вы слышите? Мы еще успеем надоесть друг другу.

Он не возражал.

 

 

Нас обвенчали в полночь. Часы, пробившие двенадцать, не только ознаменовали начало моей новой, замужней и свободной, жизни, но и напомнили мне о последней, самой неприятной обязанности. Я, как Золушка из сказки Перро, должна была исчезнуть. Но не в объятиях прекрасного принца, нет. Я должна была идти в постель с этим странным, нелепым человеком, которого все называют моим мужем. Ну что ж, мне были известны мои обязанности.

Я сама обратилась к Эмманюэлю, не желая откладывать все это на потом.

– Вы знаете, где моя спальня? – спросила я у него. – Приходите туда поскорее, а то у меня ужасно болит голова.

Мне хотелось поскорее отбыть полагающуюся повинность и остаться одной. Одной, впервые за этот бесконечный день!

«Надо успокоиться, – сказала я себе. – Сейчас же успокоиться. К чему эта нервозность? Ведь я знаю, что останусь жива, что все будет по-прежнему. В конце концов, это для меня не впервые. К тому же я никого не люблю. Стало быть, никакой любви не изменяю».

– Я проведу вас в ваши покои, -- сказал Эмманюэль.

-- Вот как? – Я не возражала, полагая, что он тоже хочет поторопиться. – В таком случае, все решится быстрее, чем я думала. И это к лучшему… Пойдемте!

В спальне горели свечи, но не было видно ни горничных, ни служанок. Тускло поблескивало оправленное в серебро венецианское зеркало… Где Маргарита? Я что, буду сама раздеваться на ночь? Или с этим справится чудаковатый Эмманюэль?

Комната была поистине роскошна. Обюссоновские ковры, шелковый полог белоснежной кровати, расшитый золотом; мраморные столики и золотые подсвечники, бархат портьер и мебель перламутрового цвета… Дверь на балкон в молельне была полуоткрыта. Вечерняя свежесть проникала в комнату, а из-за кисейной занавески слабо мерцали огни ночного Парижа.

По телу у меня пробежала дрожь, словно от холода. Я пожала плечами, еще раз призывая себя успокоиться. Потом сняла фату, подошла к зеркалу. Приложив некоторое усилие, добралась до шнуровки и с наслаждением расшнуровала корсет. Каким облегчением было почувствовать себя свободной от этих жестких пластинок из китового уса…

– Боже мой, как я устала.

В конце концов, я должна была что-то сказать, обоюдное молчание уже становилось странным. Досадуя, что рядом нет Маргариты, я расстегнула верхние пуговицы корсажа и повернулась к Эмманюэлю.

– Послушайте! – сказала я. – Не стойте как чурбан. Располагайте мною и уходите. Я очень устала. Мне хочется спать…

После потери Жанно у меня не было никаких плотских желаний, а уж такой мужчина, как Эмманюэль, менее всего мог их возродить. Но его поведение было странным. Мне даже показалось, что он охотно бы убежал сейчас из моей спальни.

Раздался легкий стук в дверь. Я вздрогнула.

– Ради Бога, принцесса! Откройте. Я скажу вам всего несколько слов.

Я распахнула дверь. Нежданным посетителем был придворный врач Эсташ Лассон. Я с удивлением заметила, что он делает какие-то знаки моему мужу.

– Это что еще за гримасы и жестикуляция? – спросила я раздраженно. – Что вам нужно здесь, сударь?

– Начнем с дела, мадам?

– Если у вас ко мне дело, то вы пришли не вовремя, сударь, прямо говоря, совершенно некстати!

– О, вы ошибаетесь. Я избавлю вас от жестокого разочарования.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила я, краснея.

– Выйдите на минутку за порог, мадам, я все объясню.

Я тихо прикрыла за собой дверь.

– Ну?

– Я скажу коротко. Ваш муж, мадам, к большому сожалению, в данную минуту ни к чему не способен.

– Вы хотите сказать, что он… что он…

– Нет-нет! Это не то, что вы подумали. Просто необходима небольшая операция. Его сиятельство является моим пациентом и поручил мне поставить вас обо всем в известность… К сожалению, я потерял вас из виду и чуть не опоздал…

Какое там опоздание! У меня словно гора с плеч свалилась. Значит, не будет этой противной брачной ночи, мокрых поцелуев, неумелых объятий? Я насилу могла сдержать свою радость перед Лассоном.

– У вашего мужа, – продолжал он, – такой же недостаток, какой был и у его величества. Но король целых шесть лет не решался на операцию[1] и не пользовался своими супружескими правами. Что касается принца, то он готов к этому.

– Вот как, – произнесла я разочарованно. – А может быть, не надо? Может быть, это опасно?

– Какая там опасность, сплошные пустяки.

Я сжала руки. Ну что ж… Все равно я чувствую облегчение.

-- Можно ли узнать, господин Лассон, известно ли… словом, много ли людей знают об этом или Эмманюэль никого не посвящал в свою тайну?

– Об этом знаю только я, мадам, и ваш муж, разумеется.

Несколько секунд я размышляла. Этот Лассон – он так болтлив. Не исключено, что он тут же отправится, например, к графу д'Артуа и раскроет ему эту тайну. Граф тогда не будет ревновать. Да и весь Версаль станет смеяться…

– Сколько вы хотите, чтобы никто больше не узнал об этом? Какова цена вашего молчания?

– О, мадам, за кого вы меня принимаете?!

– За человека, у которого полно долгов. Ну, сударь? Дать вам тысячу? Две тысячи?

– Если можно, мадам. Мое жалованье так ничтожно.

Я вернулась в спальню. Эмманюэля уже не было. Видимо, он улизнул через боковую дверь, чтобы больше не встречаться со мной. Присев к столу, я торопливо написала записку господину Грегуару, которого знала как управляющего принца д'Энена, с требованием выдать доктору Эсташу Лассону две тысячи ливров.

– Вот, возьмите, – сказала я, отдавая записку врачу. – И посмейте после этого рот раскрыть!

– Я буду нем как могила. Более того, я очень скоро, самое большее – через неделю, уговорю его сиятельство на операцию.

Чего бы я ни дала, чтобы он так не спешил… С этой мыслью я и вернулась в комнату. Спать мне хотелось смертельно, но, сколько я ни дергала веревку звонка, ни одна из новых горничных не появлялась. Наверное, отплясывают вместе со всеми на празднике… В бешенстве я дала себе слово всех их уволить. Оставлю только Маргариту. Но и Маргариты рядом не было.

Кое-как, исцарапав руки до крови булавками, я освободилась от тугого подвенечного платья с его сложным переплетением застежек и пуговиц. Еще большего труда стоило распустить волосы, вытянув из них шпильки и жемчужные нити. Обжигаясь, я потушила свечи и, едва опустив голову на подушки,  уснула.

 



[1] Людовик XVI в молодые годы страдал от фимоза.

Валтасаров пир (новая редакция), глава третья

Предлагаю вниманию читателей третью главу из романа "Валтасаров пир" в новой редакции. Здесь появляется тема тайных обществ и тема Багателя -- прелестного замка, построенного графом д'Артуа в результате умопомрачительного пари. И есть немного новых штрихов к образу первого мужа Сюзанны, Эмманюэля.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МАЙСКАЯ СВАДЬБА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

                                            

                                            МАЙСКАЯ СВАДЬБА

 

1

 

«Коммерс-де-Марсей» прибыл в Гавр 28 апреля 1788 года, через три с половиной месяца после отплытия с Мартиники, а уже первого мая меня привезли в Париж.

В этот день мне исполнилось восемнадцать лет.

Прошло всего два года с того дня, как я покинула монастырь святой Екатерины, а мне казалось, будто минуло целых сто лет. Между шестнадцатилетней девчонкой, мчавшейся на Стреле по безбрежным бретонским лесам, и мною сегодняшней лежала целая пропасть. Я стала совсем другой. Перебирая в памяти пережитые события, я удивлялась тому, что моя жизнь, словно обезумев, мечется между пиком счастья и бездной отчаяния. Последней точкой в этом метании стала разлука с Жанно.

Я не покончила с собой и не умерла от горя. Я даже не заболела, если не считать лихорадочного бреда, в котором пролежала первые три дня плавания. Более того, я почти успокоилась. Не сразу, а постепенно… Сначала ребенка мне не хватало просто физически. Я так привыкла чувствовать, ощущать его, что умирала от желания увидеть Жанно, расцеловать нежные пухлые щечки, ощутить на груди его теплое дыхание… Это было невероятное состояние. Я словно разрывалась на части. Я утратила себя, меня жестоко вывернули наизнанку и бросили умирать. Во сне я бредила, что Жанно рядом, где-то возле меня, надо только найти его! Как сомнамбула, бродила я по кораблю, натыкаясь на стены, подходила к борту судна и долго глядела в воду. Соленые брызги летели мне в лицо, и я приходила в себя. Понимала, что просто схожу с ума…

Принц недаром устроил так, чтобы путешествие было столь длинным. Мы несколько недель в феврале жили на Мадейре, ожидая, пока днище судна очистят от морских наростов и покроют составом, предохраняющим от гниения. Следующая остановка была в Португалии, в громадном порту Лиссабона, где мы стояли так долго, что отец возил меня поглядеть на королевский двор, а так же прогуляться по бурной и широкой реке Тежу, несущей свои воды в Атлантику. Все эти красоты, конечно, отвлекали меня от переживаний… тем более, что Лиссабон поразительно быстро восстанавливался после катастрофического землетрясения, буквально стершего его с лица земли. Кроме того, нас с отцом  в прогулках по Португалии сопровождал капитан судна, тридцатилетний Франсуа де Колонн, бравый морской офицер с голубыми глазами и курчавой шевелюрой, на вид жесткой, как проволока. Этот малый был весьма недурен собой, держался с моим отцом независимо, без всякого подобострастия, и в другое время я непременно оценила бы по достоинству и эту независимость, и те взгляды, которые он на меня бросал. Но я вела себя холодно и рассеянно – мне было не до флирта. В конце концов, оскорбившись, он стал избегать встреч со мной, и я его почти не видела.

Чуть позже, уже в апреле, «Коммерс-де-Марсей», везущий на себе, кроме ста сорока пушек, еще и груз карибских пряностей, долго выгружал их в порту Ла Корунья. Вообще-то военному судну воспрещалось перевозить какие-либо товары, но капитан де Колонн  решился на нарушение правил и выполнил заказ испанских купцов по доставке в Европу драгоценного груза.  От моего отца не укрылось это обстоятельство. Наблюдая за тем, как толпа торговцев нетерпеливо принимает в порту тюки кайеннского перца и корицы и как капитан судна запросто ведет себя с этими людьми, он произнес:

-- Капитан де Колонн -- большой предприниматель, как я погляжу. Мне в его возрасте и в голову не приходило зарабатывать на своей должности. И это дворянин! Право, он заслуживает того, чтоб об этом узнал адмирал де Сюффрен.

Все, что говорил принц, вызывало у меня отторжение. Услышав его слова, я вся вскинулась, глаза у меня заблестели:

-- Вот как? Может, вы даже напишете донос на этого человека? Это будет достойно аристократа!

Отец холодно посмотрел на меня:

-- Ничего подобного я не сделаю, разумеется. Я благодарен ему за то, что он столько времени терпел ваши капризы на судне. Но в целом этот человек нечист на руку, и я не хочу иметь с ним ничего общего.

 С этого дня он не посещал салон, где все обедали. Впрочем, мне от этого было даже легче. К отцу я чувствовала ненависть и отвращение. Во-первых, он унизил меня… во-вторых, он постоянно втолковывал мне, что я должна забыть Жанно, что у меня еще будут дети – законные наследники.  В-третьих, будто совершенно не понимая, какая рана кровоточит у меня внутри, он постоянно напоминал мне, что, как только мы ступим на французскую землю, состоится мое бракосочетание с Эмманюэлем Филиппом Дени де Сен-Клером, принцем д'Эненом, полковником королевской гвардии. Венчание должно было состояться невзирая ни на что, без всяких проволочек и при любой погоде, пусть даже ураган пронесется над Парижем. Никакой церемонии помолвки не требовалось, потому что она, как мне стало известно, уже  была заключена в начале прошлого лета, когда я сама была на Мартинике.

На все это я смотрела вполне равнодушно. Меня ведь все равно выдадут замуж, разве не так? Для принца де Тальмона это стало целью жизни. А раз так, не все ли равно, кого он для меня выбрал? Принц д'Энен казался мне лучшим из того, что мог предложить отец.

Правда, этого юношу я почти не знала. В моей памяти жило смутное воспоминание о первом бале в Версале, о красивом, но каком-то невзрачном молодом человеке, заикающемся и робком, своим поведением возбуждающем жалость. Это было все. Да еще я помнила, что он несколько раз сопровождал меня, неся перчатки или муфту и не мешая кокетничать с другими офицерами. Я догадывалась, почему именно он был избран мне в мужья. Несомненно, и в этом деле витало имя графа д'Артуа. Мой отец всегда держал его сторону. Принц д'Энен тоже состоял в свите брата короля. Чтобы я, выйдя замуж, ни в коем случае не покинула клан д'Артуа, мне нашли мужа из той же партии. Очень легкий расчет…

Я  подписала предложенный мне брачный контракт, скрупулезно составленный лучшими парижскими юристами. И лишь мимолетно отметила пункт, согласно которому я в случае смерти мужа становлюсь наследницей его титулов и состояния и получаю право распоряжаться ими по своему усмотрению. Если бы я была алчной, этот пункт очень бы меня утешил.

Мне не давали ни минуты покоя. Отец пичкал меня наставлениями о том, как следует вести себя при дворе – весело, непринужденно, как ни в чем не бывало.

– Что за недовольная гримаса у вас на лице? Улыбайтесь! Вы похорошели, вами будут очарованы при дворе абсолютно все.  Я знаю, что вы упрямы, как мул, и не послушаете моего совета. Но я взываю к вашему здравому смыслу: к чему демонстрировать всем, что с вами стряслось? Неужели вы думаете, что кто-то посочувствует вашему сумасбродству? Над вами позлословят, как это обычно бывает в Версале. Вы этого хотите?

Вслух я не спорила, хотя то, что он постоянно указывает мне, как и что делать, ужасно меня раздражало. Но терпеть оставалось недолго. Дайте только мне выйти замуж и освободиться от власти отца… Я стану сама себе хозяйкой. Никто не сможет мне приказывать.

Принц повез меня в Версаль на аудиенцию к их величествам: нужно было представить королю наш брачный контракт. Я была удивлена, насколько легко вновь привыкла к тяжелым платьям из бархата и  атласа, высоким пышным прическам, вплетенным в волосы жемчужным нитям и скользким крошечным туфелькам. Словно не было ни океана, ни Мартиники.

– Прошу вас, мадемуазель! Прошу, ваше сиятельство, – услужливо сказал лакей, распахивая перед нами дверь королевского кабинета.

За тот год с небольшим, что мне не доводилось видеть королеву, Мария Антуанетта изменилась. Постоянные балы и ночные развлечения сделали свое дело: никакая пудра уже не могла скрыть темные круги под глазами, а бледность кожи ясно проступала сквозь густой слой румян. Безусловно, на королеву отрицательно повлияла и смерть маленькой принцессы Софи Беатрисы – ребенку едва исполнилось одиннадцать месяцев. Для королевы, горячо любившей своих детей, наверняка это было страшным ударом. Я представила, что такая участь может постигнуть и меня, и содрогнулась от ужаса: кажется, я не пережила бы потери Жанно! А что сказать о короле? Когда рождались его дети, он был сам не свой от радости, даже плакал от счастья…  Что же он чувствовал тогда, когда умерла его младшая дочь?

Но хотя Мария Антуанетта не выглядела свежо и молодо, она все еще была красива: все так же не требовали притираний и шиньонов ее чудесные пепельно-русые волосы, высокий гордый лоб еще не обозначили морщины, и уголки полных губ, свойственных всем Габсбургам, еще не опустились. Да и возраст – всего тридцать три года… Каждый, взглянув на королеву, мог бы с легкостью представить себе, как хороша она была в юности. Как хорошо служить столь красивой и доброй королеве! Я подумала об этом и одновременно отметила про себя, что это первая светлая мысль, которая посетила меня по возвращении во Францию.

Я мало говорила, предоставляя речи отцу, и только сделала несколько глубоких реверансов. Я дожидалась, когда же, наконец, закончится разговор между королем и принцем. Речь шла, по моему мнению, о всякой чепухе: принц де Тальмон рассказывал о положении в войсках, о настроениях, преобладающих среди офицеров… Король слушал все очень внимательно. Потом почему-то вспомнили покойного Морепа, стали обсуждать его действия по восстановлению парламентов.

-- Это была огромная ошибка, ваше величество, -- утверждал мой отец. – Если уж ваш дед решился на их уничтожение, ни в коем случае нельзя было их восстанавливать. Там собирается всякое отребье, все враги государства и короля. Когда-то они были оплотом янсенистов и вместе с ними расшатывали религию. Парламенты сыграли роковую роль против иезуитов.

-- Увы, -- сказал король, -- я был слишком молод, когда взошел на престол. И я так доверял Морепа.

-- Могу предположить, господин Морепа не столько помогал вам, сир, сколько мстил вашему предшественнику за опалу, в которой пребывал тридцать лет, -- заметил отец. – Пристрастность Морепа нанесла королевству большой вред.

Это прозвучало резко. Король, слегка смутившись, пожал плечами:

-- Что поделаешь, принц. В ту пору у меня не было такого советника, как вы.

-- Но и сейчас еще не поздно все изменить, сир. Нужна только твердость. У вас есть войска. Обопритесь на них.

-- Сегодняшнего положения дел не поправят войска, -- возразил король. -- Финансы в большом расстройстве. Разве может сила справиться с этим?

-- С расстройством финансов – нет, но сила может оградить вас от памфлетов и оскорблений. С помощью силы можно вышвырнуть из королевства всех интриганов, которые горланят о Генеральных штатах. Позже, когда умы успокоятся, можно будет провести реформы – но уже свободно, не под их принуждением.

Король покачал головой, дав понять, что не собирается обсуждать подобный выход. Королева скучала и не скрывала этого. Я, наблюдая за отцом, полагала, что он отступит, смолчит. Но он оказался настойчив.

-- Разве курфюрст Баварии не передал вашему величеству документы иллюминатов? – допытывался он. -- Мой друг маркиз де Вирье, изучавший их, полагает, что дьявольские сети раскинуты мастерски. Церкви и Франции грозит огромная опасность.

-- Я читал эти бумаги,  -- ответил король с некоторой досадой.

-- Неужели, сир, они не произвели на вас никакого впечатления?

-- План, без сомнения, ужасающий.  Но его  кощунственность и внушает сомнения...

-- Полагаю, сир, курфюрст Баварии не стал бы сообщать всему миру о фальшивках.

-- Я и не говорю, принц, что бумаги фальшивые. Но Франция так могущественна, что я с трудом представляю руку, способную нанести ей удар. Мы – самая большая страна Европы…

-- Тем более, -- сказал отец с явной горечью. – Тем более, сир, Франция является для этих интриганов мишенью номер один. И если б они были только интриганы! На каждой парижской улице я вижу следы их финансового влияния. Оно колоссально. В каждой кофейне читают лживые листовки.  Этих листовок, брошюр – тысячи. Скрытые типографии работают не покладая рук. Откуда берутся деньги на это? Кто пропитывает страну ядом? Лавина грязи, которая обрушивается на королевский двор, явно кем-то направляется. А дело Калиостро[1]? Неужели вы думаете, сир, что этот шарлатан действовал без всякого плана, и ее величество пострадала только потому, что звезды на небе так сложились? Кто прислал его в Страсбург, а затем в Париж? Какая сила открыла для него лучшие гостиные столицы? Неужели эта сила -- случай?

В голосе принца прозвучала ирония. Король некоторое время размышлял, лицо его потемнело.

-- Я полагаю, что это могла организовать Пруссия, -- сказал он наконец. – Покойный Фридрих любил собирать вокруг себя врагов Бурбонов.

Гримаса промелькнула по лицу отца. Он, казалось, был разочарован.

-- Разумеется, сир. В какой-то мере. Но не думаю, что цели Фридриха были так обширны. Он хотел унизить Францию, а не разрушить все троны и алтари Европы.

-- Вы снова напоминаете мне об иллюминатах. Но ведь они запрещены в Баварии! Курфюрст их разогнал.

-- Довольно сомнительно, сир, чтоб тайное общество можно было разогнать указом. Боюсь,  у Франции есть сильный враг. Невидимый. И когда он выйдет на свет, бороться с ним будет уже поздно.

-- У вас есть какие-то предложения, принц?

-- Есть, сир. Они касаются усиления полиции и армии.

-- Передайте их мне. Я подумаю над этим.

Я слушала этот разговор, и мне стало как-то тревожно. Мне были непонятны в нем многие слова, я не знала, кто такие иллюминаты и не слышала ни о каком скандале с их ужасными бумагами. Но здравый смысл подсказывал мне, что королю следовало бы прислушаться к словам моего отца. Впрочем, потом прежняя неприязнь к принцу всколыхнулась у меня в груди. Поскорее бы он уже закончил со своими нагоняющими страх разговорами! Король абсолютно прав: Франция сильна и громадна, ни одна страна Европы не может сравниться с ней в блеске и славе, здесь живет двадцать пять миллионов французов – кого и по какой причине королевство должно бояться? Каких-то сумасшедших, у которых нет ни малейшей возможности осуществить свои мятежные идеи?

Если б я высказала свои мысли вслух, королева наверняка была бы солидарна со мной, так утомил ее этот скучный и зловещий разговор. Как только мой отец умолк, она поспешила ко мне, по-матерински заключила в объятия – я даже не знала, чем заслужила такой прием.

– Ах, дорогая моя! – воскликнула Мария Антуанетта. – Вы великолепно выглядите – просто расцвели… Воздух провинции явно пошел вам на пользу. Я так соскучилась по вас, Сюзанна. Как только вы станете принцессой д'Энен, я предоставлю вам место статс-дамы, чтобы вы неотлучно были при мне.

– Вы забыли мадам, что мадемуазель де Тальмон только что сняла траур, – серьезно произнес король. – Еще раз выражаю вам, дорогая Сюзанна, наши соболезнования по поводу смерти вашей тетушки, столь горячо любимой вами. Наверное, предстоящее бракосочетание станет для вас настоящим испытанием. Даже не знаю, отчего ваш отец так спешит со свадьбой.

– Может быть, жених не желает ждать, – пояснила королева. – Вы должны быть счастливы, правда, моя милая?

– Почему, мадам? – спросила я с превосходно разыгранным равнодушием.

– Вы любите своего будущего мужа?

– Я не видела его больше года, государыня, и вряд ли чувство, которое я испытываю к нему, можно назвать любовью.

Отец недовольно кашлянул у меня за спиной. Мои слова явно всех изумили. Конечно, надо было выразиться сдержанней, но я не хотела этого делать. Пусть весь Версаль знает, что Эмманюэль д'Энен для меня – пустое место.

– Ну, во всяком случае, все должны когда-то выйти замуж, – смягчила ситуацию любезная Мария Антуанетта, – а принц д'Энен, что ни говорите, блестящая партия.

– Дочь моя, – вмешался король, – мне угодно поговорить с вами наедине.

Я изумленно взглянула на Людовика XVI. Он был всегда ласков со мной, это так, но я не предполагала, что он выскажет такое желание. Итак, меня ожидает разговор с самим королем?

– Я всегда к услугам вашего величества.

Я оказалась в кабинете наедине с королем и осторожно присела на краешек стула – у меня ведь было «право табурета», право сидеть перед королями. Его величество казался мне смущенным. Впрочем, застенчивость была его обычным состоянием и… даже делала его непохожим на Бурбона. Нет, конечно, в его облике вполне угадывались фамильные черты: прекрасные голубые глаза, выразительный нос, привлекательная искренняя улыбка. Но в нем не было и следа тех величия и изящества, что демонстрировали подданным его венценосные предки. Они любили балы, войны, танцы, он же предпочитал всему этому молитву, исповедь, работу в своей мастерской. Людовик ХVI был невысок ростом и довольно тучен, мог порой принимать нелепые позы; если ходил, то шарахался из стороны в сторону, если стоял и беседовал, то не скрывал, что тяготится этим.

Никакие советники и министры не могли перебороть в нем этого. Рассказывали, что на одном из приемов он потерялся среди толпы, не смог разыскать собственное кресло и примостился на краешке табурета одной дамы. Это разъярило Морепа, который металлическим тоном долго втолковывал его величеству: «Когда вы в кругу своих, уместно вести себя непринужденно и на равных. Однако на публике вы – король, и перед лицом восьмисот зрителей нельзя забывать о своем королевском достоинстве. Французы не привыкли видеть, чтобы с королем обходились таким образом…»

Но эти выговоры не изменили натуры монарха. Он и сейчас, позвав меня в кабинет, не сразу нашел слова, чтобы начать разговор. Некоторое время он будто думал о чем-то, склонившись над чертежами ныне строящегося Бургундского канала, разложенными у него на столе. Ожидая, я скользила взглядом по стенам. Сколько здесь было географических карт! Казалось, короля интересует устройство мира до самых мелких подробностей. На одном из кресел была оставлена книга, раскрытая на середине, и я с удивлением заметила, что его величество, по-видимому, читает по-английски – книга была именно на этом языке.

– Меня удивила ваша печаль, мадемуазель, –  наконец, произнес Людовик XVI.

Я подняла на него удивленные глаза.

– Печаль? Я была в трауре по тетушке, сир.

– Нет. Я говорю не о том. Вы чем-то озабочены, не так ли?

– Только предстоящим замужеством, сир.

– Мадемуазель, – мягко прервал он меня. – Я давно хотел вам сказать, что мне известно все.

Я невозмутимо смотрела на него.

– Что именно вам известно, государь?

– Тайна вашего отсутствия, вот что!

Он произнес это таким тоном, словно это было тайной и для меня.

– Вовсе не смерть мадам де Ла Тур, этой действительно доброй женщины, отправила вас в такую даль от Франции. Я попытаюсь говорить деликатно, но все же выражусь вполне ясно: вы ожидали ребенка, оттого и уехали.

Его величество был несколько смущен своей прямотой. Я старалась держаться спокойно. Уж не пришло ли ему в голову прочитать мне лекцию о нравственности и о греховности внебрачных связей? В таком случае его величеству надо было начать с других дам, у которых по пять любовников одновременно и по трое детей, отцы которых неизвестны.

– Это правда, государь. Но…

– Дорогое дитя мое, я буду говорить вам не вполне приличные вещи… возможно, ваши уши не привыкли к ним…

«К чему не привыкли мои уши! – подумала я. – Да есть ли что-нибудь такое, о чем бы в Версале не говорилось?»

– Только долг толкает меня на этот разговор!

– Какой долг, сир?

– О, только долг перед белыми лилиями,[2] конечно!

Я была окончательно сбита с толку и даже смутно не догадывалась, что же ему от меня нужно.

– Простите, ваше величество, но я ничего не понимаю.

– А вы послушайте, мадемуазель. Вспомните, как вы блистали при нашем дворе пятнадцать месяцев назад. Мой брат, граф д'Артуа, он был увлечен вами, и эта связь, я знаю, не была платонической.

Меня бросило в дрожь. Можно было себе представить, какова была эта связь, если даже по прошествии такого времени меня все еще одолевает смущение.

– Да, вы правы, государь, – сказала я тихо. – Его высочество оказал мне честь, удостоив меня своей благосклонностью.

– И у меня есть все основания считать, что ребенок, который у вас родился, – сын моего брата, но только вы, по своей скромности, не решаетесь в этом признаться.

Пораженная, я смотрела на короля. Мысль о том, что моего ребенка могут считать сыном принца крови, давно уже не приходила мне в голову. С того времени, как я выяснила, что отец Жанно – Анри де Крессэ. Но другие-то этого не знали! Как не знали и точной даты рождения моего сына. Легко можно солгать, что он родился не в июле, а в сентябре, то есть в срок. А сколько выгод можно извлечь из этой лжи… В частности, сыграв на этом, я могу вернуть себе сына. Конечно, сам граф д'Артуа не так наивен и сентиментален, как король, и никогда не будет уверен точно, что Жанно – его сын. Но не будет уверен и в обратном… Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, пока я сидела молча, с виду побледневшая и спокойная. Моя бледность еще больше убедила короля, что его догадка справедлива.

– А, я вижу, вы признаете это! Не бойтесь, дитя мое! Ваш сын – сын графа д'Артуа, отпрыск Бурбонов, пусть незаконнорожденный, но ведь его кровь от этого не становится более жидкой, правда? Это королевская кровь!

– Д-да, – подхватила я, начиная понимать, что этот разговор для меня не бесполезен, – она достойна того, чтобы находиться во Франции.

Людовик XVI насторожился.

– Во Франции? Что значит – во Франции? Уж не хотите ли вы сказать, что он в какой-то другой стране?

– Сир, он был оставлен мною на Мартинике! Отец сказал мне, что так будет лучше для всех.

– Это большая ошибка. Но мы исправим ее.

– Вы привезете его сюда?

– Да, мадемуазель, я лично позабочусь об этом. Нехорошо лишать ребенка матери. Мой брат сам мог бы подумать об этом, если б не был так легкомыслен.

В порыве радости я схватила руку короля и осыпала ее поцелуями. Слезы показались у меня на глазах.

– Ах, сир! Сделайте это поскорее! Поверьте, это совсем нетрудно. Ребенок остался на одной из тамошних ферм, его легко найти…

– Я займусь этим делом, мадемуазель, еще до начала Государственного совета.

Я была вне себя от счастья и в мыслях возносила короля до небес. Людовик XVI – самый лучший государь на свете!

Как глупы и ничтожны люди, которые насмехаются над ним, отпускают остроты по поводу его манер и мужской силы. Во Версале полно щеголей с изящными манерами, и еще больше отъявленных развратников, но чего они стоят по сравнению с добрым и благородным королем Франции? Его набожность, ежедневное посещение мессы, частые исповеди и причастия – не показуха; только человек с добрым сердцем, истинный христианин мог задуматься о моем горе, о моей разлуке с ребенком и придумать, как мне помочь! Всем, абсолютно всем было наплевать на это… только не ему!

Слезы выступили у меня на глазах.

– Вы так добры, сир! – воскликнула я, сияя от счастья и прижимая к себе его руку. – Пусть вас благословит Бог!

– Благодарю, мадемуазель, – смущенно отвечал король, осторожно отнимая свою руку, – я, еще когда вы были девочкой и ваш отец просил у меня дозволения признать вас дочерью, обещал заботиться о вас. Кстати, ваше скорое замужество… Готовы ли вы к нему?

Я подавленно молчала. Стоило ли обременять Людовика XVI еще и этими заботами?

– Сир, я не могу сказать вам ничего другого, кроме того, что только воля моего отца вынуждает меня на этот брак. С другой стороны, я не могу сказать ничего плохого о принце д'Энене.

– Да, вы правы… – сказал король, поглаживая подбородок. – Он на хорошем счету у принца Конде,[3] и в таком возрасте – уже полковник… Но вы, дочь моя, – не слишком ли вы страдаете от необходимости выйти за него замуж?

– Нет, сир, не слишком. Честно говоря, я к этому равнодушна.

– Ваше сердце не затронуто, я понимаю…  Однако любовь не всегда обязательна для прочного брака. И мне почему-то кажется, что принц д'Энен будет хорошим супругом. Мне нравится этот молодой человек. Тихий, спокойный, застенчивый, он так не похож на многих придворных вертопрахов. А это совсем не плохо, уж поверьте мне.

– Да, сир, – произнесла я без всякого выражения.

 Людовик XVI решил закончить эту тему.

– Итак, мадемуазель, мы будем рады видеть вас в Версале после вашего бракосочетания.

Несмотря на не слишком приятное окончание аудиенции, из кабинета короля я выходила счастливая, как никогда ранее. Великолепные росписи на стенах и потолке Эй-де-Беф, витые консоли, сверкающая мозаика, блеск позолоты на роскошной мебели, струящийся бархат портьер – все это сейчас казалось мне в тысячу раз прекраснее, чем накануне. Я увидела свою мачеху, ожидающую моего появления, не выдержала и, подбежав к ней, поцеловала в щеку.

– Спокойнее! – воскликнула она. – Что за нежности? Помните об этикете!

Эти слова быстро охладили меня, и я, придя в себя, сразу уяснила неестественность своего поведения. Я не любила Сесилию, свою мачеху, и виделась с ней очень редко. Она платила мне тем же, хотя, возможно, в душе уже смирилась с тем, что именно я, внебрачная дочь ее мужа, стану наследницей титула и состояния.

– Благодарю за напоминание, – сказала я с горечью в голосе. – Напомню и вам, сударыня, что у вас булавка от пластрона откололась, и выглядит это почти неприлично.

С холодной улыбкой она возвратила жемчужную булавку на место.

– Вы остры на язык, моя милая. Только не следовало бы демонстрировать это во время аудиенции. Ваш отец рассержен тем, что вы сказали о своих чувствах к принцу д'Энену.

– Мне это безразлично.

-- Надеюсь, в своем безразличии вы не забыли, что надлежит нанести визит графу д’Артуа?

Мимо проходила герцогиня Диана де Полиньяк. Она услышала последние слова мачехи.

– Мадемуазель де Ла Тремуйль! – воскликнула герцогиня. – Моя малышка! Мы с вами еще не виделись. Ну, здравствуйте, душенька. Кажется, вы хотели видеть графа? Он сейчас у своей супруги.

– Вот и отлично. – У меня отлегло от сердца. Нет ничего безопаснее, чем посетить принца крови в салоне его жены. -- Я им обоим засвидетельствую почтение.

– Я похищаю вас, душенька! Пойдемте к д'Артуа вместе.

Она подхватила меня под локоть и повела длинными знакомыми галереями.

 

 

2

 

Жена принца крови, дочь короля Сардинии, была одной из самых непопулярных персон при дворе. Муж находил ее неинтересной. После того, как пять лет назад у четы родилась дочь, его визиты к принцессе можно было пересчитать по пальцам, а если  уж граф д’Артуа и отправлялся к ней, то придворные острили: «Чудо! Его высочество выбрался отведать савойского пирога с чаем!» Сейчас, похоже, был как раз тот редкий случай: покои принцессы были полны придворными. Уже издалека был слышен смех и, кажется, звуки откупориваемого шампанского.

– Что случилось? – удивленно спросила я у герцогини. – Принц снова влюбился в свою жену?

– Вам лучше это знать, душенька! – отвечала герцогиня с известной долей иронии, которая превратила ее слова в намек. – Вы были таким близким другом его высочества.

Казалось, в салоне что-то празднуют. Обстановка была самая непринужденная, лакеи разливали пенящееся вино в десятки бокалов и разносили гостям разнообразные сладости. Дворецкий заметил меня и собирался было огласить мое имя, но я сделала ему знак остановиться: слишком уж свободная атмосфера в покоях принца и обилие приглашенных не располагали к официальной аудиенции. Я прошла в салон. Графиня д'Артуа, сидевшая в глубоком кресле, холодно кивнула мне. Я сделала глубокий реверанс. По лицу принцессы очень ясно промелькнуло выражение неприязни.

-- Время пошло, ваше высочество! Ваше безумное пари стартовало! – восклицал один из придворных. – Но что вы скажете королеве, если проиграете?

-- Никогда в жизни! Я бьюсь об заклад только тогда, когда уверен в успехе.

-- Если вы добьетесь цели, ваше пари войдет в историю, монсеньор!

Здесь, похоже, только и говорили, что о каком-то пари. Взяв с подноса изящную тарталетку со свежей малиной и белоснежным кремом, я некоторое время слушала эти возгласы, ничего не понимая, потом шепнула Диане де Полиньяк:

-- Что здесь затевается, мадам?

Она поглядела на меня с непонятной улыбкой и нарочно ответила громким грудным голосом, чтоб ее услышали все в салоне:

-- Мадемуазель де Ла Тремуйль только что приехала. Она еще ничего не знает о вашей авантюре, монсеньор!

 Граф д'Артуа резко обернулся. Он заметил меня, и наши глаза встретились.

Он совсем не изменился, только взгляд стал еще более дерзким. Тишина повисла в салоне, смех умолк. Я молча сделала реверанс, ощущая, впрочем, как мурашки бегут по спине. Никаких отношений с принцем я возобновлять не собиралась, но все-таки его взгляд заставил меня слегка смутиться. Его глаза говорили: «Вы вернулись? Я довольно долго ждал этого. И я не ожидал, что вы так чертовски похорошеете. Разумеется, я заполучу вас вновь, чего бы мне это ни стоило». Но, кроме вожделения, в его взгляде плескалось еще что-то, похожее на ревность или на злость.

– Значит, слухи о вашем приезде были правдивы!

Я снова сделала реверанс, стараясь сохранять полное хладнокровие.

– Да, ваше высочество, несколько дней назад я вернулась в Париж.

– Вы не очень-то спешили в Версаль, – небрежно произнес он сквозь зубы.

Но за небрежностью тона я чувствовала совсем другое. Его взгляд просто впивался в меня, скользя по лицу, волосам, груди, полуоткрытой глубоким декольте, и маленьким ногам, обутым в атласные туфельки, чуть виднеющиеся из-под пышных юбок. Это откровенное, до неприличия, жадное внимание превращало светский разговор в какую-то скандальную сцену, недаром придворные притихли и с любопытством наблюдали за нами.

– Провинция пошла вам на пользу? – резко спросил он.

– Надеюсь, ваше высочество.

– Вы не стали провинциалкой, поздравляю вас.

– Благодарю, ваше высочество.

– Я слышал, вы выходите замуж, мадемуазель?

– Да, монсеньор. Выхожу замуж за принца д'Энена де Сен-Клера.

– Отличный выбор, без сомнения! Принц, черт возьми, молод, хорош собой… ну, а то, что он не умеет и слова сказать, – это ведь не такой уж большой недостаток, не правда ли?

«Уж не ревнует ли он?» – подумала я. Но в любом случае я ничего не отвечала на это язвительное замечание, стояла молча и невозмутимо, как статуя. Когда-то меня учили держать паузу. Она иногда больше, чем слова, дает понять собеседнику, что он сказал глупость. В самом деле, какое право он имел ревновать? Что он сделал для меня? И что мог мне предложить?

– Я буду на вашем венчании, слышите? – Он сказал это так, словно угрожал мне.

– Слышу, монсеньор, и благодарю. Это большая честь для нас.

– Вот и прекрасно. Надеюсь, вы будете счастливы.

Граф д'Артуа надменно протянул мне руку для поцелуя. У меня запылали щеки. Такого поворота я не ожидала, иначе ни за что  не явилась бы на эту встречу. Конечно, принц крови имеет право так поступать. Может, его ревность так замучила, что он решил поиздеваться надо мной. Но, черт возьми, всему есть предел. Я бы поцеловала руку кому угодно, только не ему! Он был моим любовником, он был для меня кавалером, но только не принцем крови и не повелителем! И теперь он полагал, что может унижать меня?

– Благодарю вас, принц, за добрые пожелания, – сказала я холодно, не делая ни шагу к протянутой руке графа. – Ваше присутствие на свадьбе необыкновенно меня воодушевит.

Он ждал напрасно. Произнеся эти слова, я сделала не слишком глубокий реверанс и, повернувшись к принцу спиной, вышла в галерею.

– Какая вы гордячка! – прошептала мне на ухо Диана де Полиньяк. – Это очень нехорошо – поступать таким образом, да еще на глазах у стольких придворных. С принцем нужно искать мира…

– Мира! – Я разозлилась. – Но не такой же ценой!

Оставаться в салоне принцессы мне не хотелось, и я искала причину, чтобы вообще уйти. Диана знаком подозвала лакея, взяла у него бокал с шампанским, почти насильно передала его мне.

-- Выпейте. Хотя бы пригубите. Провинция сделала вас дикой.

-- Не обольщайтесь, мадам. Я всегда была такой.

-- Ах да, вы же дочь итальянской матери, -- сказала герцогиня. – Дикарка в Версале, будто дитя природы! Это модно сейчас. Не удивительно, что принц так сердится. Такая красавица – и выходит замуж! Он несколько раз просил вашего отца сохранить вас для него.

Я чуть не поперхнулась шампанским.

-- Что за вздор? О чем вы говорите?

-- Я прекрасно знаю это, -- невозмутимо сказала герцогиня. – Мы с принцем друзья, у него нет от меня тайн. Он красивый и страстный мужчина, немногие красавицы были жестоки к нему. Но вы – его особая слабость.

-- Как же можно… адресовать моему отцу такую просьбу, даже не переговорив со мной?!

-- Это Версаль, -- усмехнулась герцогиня. – Тут так принято. Но ваш отец ответил отказом. Он хочет выдать вас замуж и пошел только на один компромисс: согласовал с принцем кандидатуру вашего мужа.

Все это казалось мне отвратительным. Да, все, включая эту развратную всезнающую герцогиню! Я не понимала, зачем она со мной возится. Наверное, чтобы сделать принцу крови приятное. У нее полно долгов, вот она и служит ему, внушая мне то, что ему выгодно. Как мерзок порой этот дворец! После Мартиники я это особенно ощущала. И сочувствовала королю, который со дня своего восшествия на престол пытается изменить нравы придворных, нисколько не преуспев в этом…

Сдержавшись, я спросила:

-- О каком пари говорили в салоне?

-- Чистое сумасшествие! Именно то, что свойственно д’Артуа… Год назад он приобрел у своего ловчего землю в Булонском лесу, а недавно поклялся ее величеству, что сумеет за три месяца построить там павильон, достойный принимать королеву.

-- За три месяца? Я не ослышалась?

-- Все задают этот вопрос, когда узнают об условиях спора. Три месяца, да! Пока королева будет в Фонтенбло, павильон будет закончен.

-- Если это и возможно, -- сказала я убежденно, -- то будет стоить невообразимо дорого.

-- Безусловно. Но его высочество на все готов, когда добивается своего. – По губам Дианы скользнула улыбка. – На все готов.

Склонившись ко мне, она прошептала мне прямо на ухо:

-- По слухам, его высочество без ума от Розали Дюте. Возможно, этот павильон он строит, чтобы вскружить ей голову.

Хотя дыхание герцогини было вполне душистым, я сделала движение, чтобы поскорее отодвинуться от нее. Розали Дюте, надо же! Я слышала это имя раньше: оно принадлежало знаменитой актрисе, красавице лет тридцати, что мне тогда казалось возрастом увядания. И все же будто острая игла кольнула мне в сердце, когда я узнала об этом. Мне хотелось думать, что принц крови никем и никогда не был так увлечен, как мной. Но это убеждение было бы явно поколеблено, если б нашлась женщина, ради которой он затеял столь безумный спор.

Однако я не позволила герцогине насладиться моим замешательством. Я своенравно повела плечами и сказала ей, что, ради каких бы целей ни затевались подобные пари, недопустимо пускать на ветер огромные суммы в то время, когда король не может справиться с финансовыми трудностями в государстве.

Герцогиня удивленно посмотрела на меня, словно впервые слышала о подобных проблемах, и ничего не ответила.

 

 

 (Продолжение главы -- в следующей записи блога).

 

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script