English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Акция: книга за 65 рублей

Дорогие друзья, как я уже сообщала, вскоре увидит свет новая редакция книги "Валтасаров пир" (Сюзанна-2). Эта новая редакция сделала книгу в два раза толще, добавила любовных и исторических подробностей, заставила заиграть новыми красками знакомых вам персонажей. В частности, по-новому раскрывается отец Сюзанны, совсем иначе выглядит Франсуа.

В сам сюжет добавлен элемент интриги и заговора, линия Сюзанна-Франсуа описана намного эротичнее. Да и вообще, мастерство автора, смею надеяться, возросло...

Для тех, кто интересуется Марией Антуанеттой, в особенности ее "отношениями" с Ферзеном, о которых нынче не говорит только ленивый, эта тема откроется с неожиданной стороны. 

Отрывки из этого произведения публиковались на этой сайте в разделе "Блог".

Бумажная версия книги будет доступна к Новому году. Кто захочет -- тот сможет приобрести ее как в мягкой, так и в твердой обложке.

ЭЛЕКТРОННЫЕ ПРОДАЖИ СТАРТУЮТ УЖЕ 10 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА. ЦЕНА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ СОСТАВИТ 2 ДОЛЛАРА ИЛИ 130 РУБЛЕЙ.

А ТЕПЕРЬ ВНИМАНИЕ, АКЦИЯ! ТОТ, КТО ОФОРМИТ И ОПЛАТИТ ЗАКАЗ НОВОГО "ВАЛТАСАРОВА ПИРА" ДО 10 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА, ПОЛУЧИТ ЭЛЕКТРОННЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР КНИГИ ПО ЦЕНЕ ВДВОЕ МЕНЬШЕ -- ВСЕГО ЗА 65 РУБЛЕЙ.

КНИГА БУДЕТ ДОСТАВЛЕНА ЗАКАЗЧИКУ 10 ДЕКАБРЯ.

АКЦИЯ СТАРТУЕТ СЕЙЧАС, КОГДА ПУБЛИКУЮТСЯ ЭТИ СТРОКИ, И ПРОДОЛЖИТСЯ ДО 23 ЧАСОВ 59 МИНУТ 9 ДЕКАБРЯ 2016 ГОДА

Книга предлагается в двух вариантах -- pdf и rtf.

ЧИТАТЕЛИ, КОТОРЫЕ ПРИОБРЕЛИ НА САЙТЕ  КНИГИ "ХОЗЯЙКА РОЗОВОГО ЗАМКА", "СЮЗАННА И АЛЕКСАНДР",  "ЛИЛИИ НАД ОЗЕРОМ", "ВКУС НЕВИННОСТИ",  "ЗВЕЗДА ПАРИЖА" (ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОДНУ ИЗ НИХ) "ВАЛТАСАРОВ ПИР" В ЭЛЕКТРОННОМ ВИДЕ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ БЕСПЛАТНО 

Новое издание

Такой примерно будет моя новая книжечка) Ну, не совсем новая, а новая и расширенная редакция, скажем так. 
Здесь будут масоны, иллюминаты и знаменитые американцы вроде Томаса Джефферсона. 
Ожидаю к Новому году. Печается в США, в Чарльстоне) Издательство amazon.com

Группа Вконтакте публикует отрывки из моих новых книг

В группу "Роксана Гедеон. Франция по-русски" можно прочитать отрывки из нового романа "К чужому берегу". Один из них -- здесь


Роксана Гедеон. Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 3)

Американский посол, которому я была представлена, принимал меня с почетом, отдавая должное моему статусу придворной дамы. Я получила лучшее место за столом и много внимания. Джефферсон, которому было слегка за сорок, был высоким, костистым мужчиной с густыми, слегками тронутыми сединой волосами. Он говорил по-французски бегло, почти без ошибок, и производил впечатление человека весьма умного и начитанного, хотя внешне и напоминал мне фермера.

-- Мадам, отведайте виргинской ветчины. Моя страна гордится этим продуктом. Разумеется, во Франции нельзя восхвалять какую-то другую кухню, помимо французской, но от этой ветчины в восторге даже наши недруги англичане.  Ее делают из свиней, которых кормят персиками и арахисом, а вялят в смеси из патоки, коричневого сахара и перца.

Я отведала ветчину, но мне она показалась так себе. Обед у посла состоял из множества новых для меня блюд: здесь подавали кукурузные початки в сиропе из сахара и масла, какие-то котлеты, которые на деле оказались цыпленком по-мэрилендски, и даже картофель – жареный и в виде пюре. По большей части эта еда оставляла меня равнодушной. Однако этого нельзя было сказать о торте, который на большом блюде внес в столовую дворецкий посольства. Я никогда раньше не видела ничего подобного: разрезанный на куски, он оказался нереально белоснежным внутри, сладким и нежным, как пища ангелов. К нему добавляли взбитые сливки и свежие ягоды. О-о, как это было великолепно!

-- Это и есть пища ангелов, -- пояснил мне Джефферсон. – Пирог называется Angel Food и делается исключительно на яичных белках. Говорят, он появился благодаря бережливости поваров из Пенсильвании. Они готовили лапшу и считали безбожной расточительностью выбрасывать оставшиеся после приготовления белки.

-- Непременно сообщите мне рецепт, господин Джефферсон, умоляю вас. Я обожаю сладкое и передам его своему повару.

-- Вы живете на площади Карусель, мадам. Я отправлю рецепт туда и, возможно, подъеду сам, чтобы еще раз полюбоваться красивым куполом на вашем доме.

-- Вам нравится отель д’Энен, сударь?

-- Очень нравится. Я восхищаюсь куполами и творениями Палладио. В Париже есть два дома, которые приводят меня в восторг, -- это ваш отель и особняк принца де Сальма. Дом с куполом и сады, спускающиеся к реке... Это наслаждение для моего вкуса. Я увидел в Париже столько замечательного, что намерен по возвращении на родину полностью перестроить свой дом в Монтичелло, хотя до поездки в Париж он казался мне вполне достойным.

Я вспомнила слова Франсуа о том, что Джефферсон отправляет в Виргинию даже стенные часы и кровати, и улыбнулась. Должно быть, там явный недостаток удобства и вкуса, в этой Америке. Но это неудивительно, она еще недавно была страной дикарей!

-- Стало быть, французская архитектура вам нравится. А что вы можете сказать о француженках, господин посол?

Это был обычный вопрос, который адресовали иностранцу. Но тут Джефферсон не выразил восторга. Мне даже показалось, что он подбирает слова, чтобы высказаться помягче.

-- О, француженки... Парижские дамы... Они носятся по улицам в погоне за удовольствиями. Кто в коляске, кто верхом,  а кто и пешком. Они ищут свое счастье в бальных залах и на вечеринках, забывая о том, которое оставили у себя дома в детской.

Такое суждение слегка задело меня. Может, потому, что и меня некоторым образом касалось? Однако можно ли сказать, что я забыла о своем ребенке? Его у меня отняли. Если бы Жанно был со мной, я бы не натворила многих глупостей.

-- Американки, стало быть, более спокойные? – спросила я слегка хмурясь.

Американец улыбнулся.

-- Я не хотел вас задеть, мадам. Я всего лишь хотел быть честным. Что до моих соотечественниц, они действительно больше заняты заботой о семье. Они умеют разглаживать морщины политических раздумий на лбах своих мужей.

-- Однако вы не женаты, кажется? – вырвалось у меня.

-- Покойная супруга взяла у меня клятву не приводить детям мачеху в дом.

Разговор прервался, потому что симпатичная мулатка, прислуживавшая за столом, стала разносить пунш. Ей было лет шестнадцать, не больше, но ее передник топорщился, как у беременной. Другие приняли бы ее за европейку, но я, бывавшая на Мартинике, догадалась, что это рабыня. Мне показалось, она прислушивается к разговору между мной и послом.

-- Поторопись, Салли, -- сказал он ей мягко, но твердо. – Ты же знаешь, я не люблю, когда слуги долго присутствуют в салоне.

Наклонившись ко мне, он вполголоса добавил:

-- Мне понравилось еще одно французское изобретение: лифты, встроенные в камин. По ним так удобно передавать блюда из кухни. Это избавляет от присутствия слуг. Я собираюсь сделать такое у себя в Монтичелло.

Меня присутствие слуг не напрягало до такой степени, и я ничего не ответила на это замечание.

Столовая в доме посла была большая, восьмиугольной формы; стены ее были обшиты белым деревом, которое оживлялось несколькими панно из зеленого бархата. Обстановка казалась довольно простой, повсюду стояли бюсты знаменитостей – и античных, и современных: Джордж Вашингтон, Вольтер, даже маркиз де Ла Файет... По сути, если говорить о красоте, то глазу не за что было зацепиться: ни портретов красивых женщин, ни каких-либо полотен на экзальтированные религиозные сюжеты. Я подумала, что обстановка такого рода уже встречалась мне – в банке Клавьера. Наверно, так принято у протестантов...

Одна деталь привлекла мое внимание: в кругу мужчин, пьющих пунш, я увидела, кроме Франсуа, еще одно знакомое лицо. Бравый военный, граф Ферзен! Красавец швед, который, как говорят, беззаветно влюблен в королеву... Но что он делает здесь? Высокий, стройный, с весело блестящими серыми глазами, он выглядел очень оживленно. А королева, между тем, не слишком весела! Ее гнетут множество забот: болезнь сына, ненависть парижан. Удивительно, что якобы влюбленный швед не слишком обеспокоен всем этим, более того – бывает у американцев, которых Мария Антуанетта не очень жалует.

Приветствуя друг друга, Франсуа и Ферзен обменялись каким-то странным рукопожатием. То есть оно было с виду обычное, но мне показалось, что капитан де Вильер дважды быстро нажал большим пальцем на ладонь собеседника. Что это было?

-- Мы, американцы, очень уважаем господина Ферзена, -- сказал Томас Джефферсон, проследив мой взгляж. – Он два года воевал за независимость нашей страны и стал кавалером нашего ордена Цинцинната. Так что в особняке Ланжак он всегда желанный гость.

-- Да, но он же... он...

-- Вы хотите сказать, мадам, он друг королевы? Да, это всем известно. Но почему бы ему не бывать здесь? Американцы никогда не будут врагами короля. А то, что в посольстве ведутся разговоры о переустройстве Франции и о Генеральных штатах, так они ведутся сейчас везде.

-- Вы думаете, это оправданно?

Мой вопрос повис в воздухе. Я прислушалась к разговору, который вели мужчины в кругу Ферзена. Они обсуждали положение не Франции, а Англии: английский король Георг недавно пережил припадок безумия, и страна оказалась на пороге безвластия. В Палате общин спорили о регентстве. Английские финансы тоже были в полном расстройстве...

Я спросила, пораженная парадоксальностью происходящего:

-- Вам не кажется странным, господин Джефферсон, что все так много говорят о плачевном положении Франции и требуют изменений, тогда как в Англии дела обстоят гораздо хуже, но никто ничего не требует? Англия проиграла войну США, и ее долги наверняка втрое больше французских. В Англии правит сумасшедший король, в то время как во Франции – разумный и просвещенный монарх. Почему же столько нападок именно на французский порядок? Разве это не выглядит по меньшей мере искусственно?

Мне показалось, его ошарашил мой вопрос. Он и меня саму ошарашил, я не совсем понимала, как могла сформулировать все это. Посол ответил далеко не сразу и весьма неясно.

-- Видите ли, мадам, я ничего не могу сказать об Англии. Англия – враг моей страны, и ее дела меня не тревожат. А Франции я желаю добра...

-- Вы любите французов?

Он улыбнулся. Кажется, этот вопрос помог ему обрести почву под ногами.

-- Да, я никогда не отдам моих вежливых, приветливых, ироничных, щедрых, гостеприимных, чувствительных французов за тех заносчивых, плотоядных, хвастливых, бранчливых, надутых обитателей Альбиона[1]. Я благодарю Небо, что не стал посланником в Лондоне, как мой друг Адамс[2].

-- Так вы хотите французам добра? И именно поэтому распространяете по Парижу свою Декларацию?

Джефферсон оживился:

-- Вы читали ее, мадам?

-- Немного, господин посол.

-- И что вы о ней думаете?

Я какое-то время размышляла, стоит ли ставить его в известность о своем мнении. Его фразу «Все люди созданы равными...» выкрикивали на улицах даже разносчики газет. И мне она всегда казалась пафосной, громкой, но дико фальшивой.

-- Мое детство прошло в тосканской деревне, сударь, и я скажу вам прямо, как сказала бы моя бабушка: Господь Бог даже ветки на деревьях создал разными, что уж говорить о людях?

Джефферсон издал какой-то глухой звук, похожий на кашель:

-- Гм! Речь идет о равенстве возможностей, мадам.

-- А какое равенство возможностей может быть между умным человеком и глупцом? Между красавицей и дурнушкой? Между трудолюбивым и лентяем? Признаю, о равенстве можно громко кричать, соблазняя людей несбыточными мечтами, но на деле это просто выдумка, которую можно использовать в Бог знает каких целях.

Настороженно глядя на меня, посол решил поменять тему разговора.

-- Нельзя отрицать, мадам, что французскому народу надо дать правительство получше и очистить его религию от суеверий.

-- Каких суеверий?

-- Тех, что сковывают человеческий разум, -- сказал он уклончиво. – Если на свободный человеческий разум не налагать оков мракобесия и невежества, он неизбежно приведет нацию к свободе и процветанию.

-- Франция и без того великая держава, разве не так?

-- Но может стать еще величественнее, -- заверил он меня. – Перед Генеральными штатами в мае будет лежать чистый холст, на котором они смогут создать такую же картину, какую мы создали в Америке. Видимо, избранники народа примут конституцию, похожую на английскую, но лишенную ее дефектов...

-- Конституцию? – воскликнула я, чуть не поперхнувшись кусочком яблока.

-- Да. Об этом все говорят. Я с огромным доверием отношусь к здравому смыслу людей и к их способности управлять своими делами. И пусть меня побьют камнями как лжепророка, если во Франции не восторжествует разумное начало. Причем не только во Франции. Она будет лишь первым примером наступления свободы в Европе...

Округлившимися глазами, не моргая, я смотрела на посла. Что я слышала? Он сказал «конституция»? «Наступление свободы в Европе»? Во Франции надо создать то же, что сделано в Америке? Но в Америке нет короля, черт возьми! И вообще... Америке до Франции так далеко, как ослу до неба! Это не они нас, а мы их можем учить!

Кстати, подозревает ли Людовик XVI о том, что от Генеральных штатов ждут конституции? Никогда раньше я не слышала об этом и считала, что их созывают для наведения порядка в финансах и утверждения новых налогов. По крайней мере, король допустил их заседание только для этого. А его величеству, выходит, готовят сюрприз?

Меня обуяла ярость. Я ощущала во всем этом какое-то жуткое лицемерие, неправду, заговор против здравого смысла. Надо же, американцы, не умеющие сделать у себя в стране хороших матрацев и сшить изящную одежду, не воевавшие ни в одной войне, кроме недавней, не отражавшие ни одного сарацинского нашествия, не ходившие в крестовые походы за Гроб Господень, -- эти люди притязают на то, чтобы давать уроки тысячелетней Европе! Да еще вообще неизвестно, во что превратится эта их молодая страна!

-- Свобода, -- повторила я едко, с придыханием, но стараясь сдерживаться. – Ах, свобода! И равенство. Значит, США будут учить французов всему этому? Но как же вы сами понимаете свободу, господин Джефферсон? По вашему дому ходит рабыня. Ваш повар, как мне говорили, -- раб! А в нашем королевстве, господин посол, нет рабства. Мой секретарь Кантэн, которого я привезла с Антильских островов, -- давно не раб! И я не приказываю ему прятаться, его общество не напрягает меня...

Как я ни сдерживала себя, мой голос прозвучал излишне громко, и гомон в столовой умолк. Все взоры обратились на меня, едва я начала говорить, и уж концовку моей тирады расслышали абсолютно все. Я побледнела, с отчаянием понимая, что становлюсь героиней еще одного скандала. Но могла ли я молчать? Все внутри меня бунтовало, когда я слышала подобные бредни... когда меня донимали разговорами о том, что Франция, благополучное в целом королевство, якобы нуждается в каких-то небывалых реформах. Причем, как видно, совсем не тех, которые имеет в виду король...

Побледнел, между тем, и сам Джефферсон. Как видно, задев тему рабства, я попала в яблочко!

Ответил он мне абсолютно невнятно:

-- Мадам, вопрос о свободе для черных сейчас отвергнут конгрессом. И в этом есть резон. Черные – это не просто рабы. В моем Монтичелло живут десятки черных. Это не только работники, но и их жены, и целая куча детей. Куда они пойдут, если...

-- Так вот, сообщаю вам, сударь, что у нас во Франции мы умудряемся хозяйствовать, не прибегая к помощи черных! И такой вопрос у нас вообще не стоит.

Впрочем, меньше всего я хотела с ним дискутировать. Сердце у меня колотилось. Скомкав салфетку, я пробормотала сквозь зубы, что у меня очень болит голова и я вынуждена уехать. Потом, подобрав юбки и не утруждая себя дальнейшими прощаниями, устремилась вон из столовой.

Франсуа нагнал меня уже во дворе, когда я почти уже села в карету. Он выбежал на мороз без верхней одежды, крайне взбудораженный и даже рассерженный.

-- Как так можно, Сюзанна? Такой пассаж! Я привез вас в гости...

Он сжал мои руки, наклонился ко мне, обжигая горячим дыханием, и я поняла, что капитан пьян. Явно перебрал ромового пунша. Это было удивительно для меня, потому что пьяных мужчин я обычно не встречала в своем окружении.

-- Франсуа, я уезжаю. Я не могу здесь оставаться, это общество не по мне.

-- Это общество лучших умов Европы! – взорвался он. – Вы просто гордячка! Знакомство с Джефферсоном – честь для многих...

Напрягшись, я освободилась от его тисков, оставив в его руках свои перчатки.

-- Пусть так, -- сказала я, закусив губу. – Может, он и великий человек. Для своей страны... А по мне, так он просто лицемер, не больше! И не держите меня, капитан, я не останусь!

В моих словах была такая решимость, что Франсуа больше не настаивал. Некоторое время он стоял пошатываясь и, кажется, хотел что-то резко возразить, но последствия выпивки, как видно, не позволяли ему быть излишне резким.

-- Ну, хорошо, -- сказал он наконец. – Как хотите, мадам! Однако это ничего не меняет.

-- В чем?

-- В отношениях между нами. Я буду у вас вечером. Ждите!

Прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня – очень крепко, на глазах у слуг, горячим поцелуем с терпким вкусом алкоголя. У меня на миг закружилась голова. И, как ни странно, потеплело на сердце.

Пусть он возвращается к своим друзьям. Я не из тех женщин, что ревнуют к компаниям! Что значат американцы и их послы? Вечером капитан де Вильер снова будет мой. И я снова всю ночь не буду одинока...

 

 

 

Хотя последующую ночь мне не пришлось провести в одиночестве, я долго не могла уснуть. Франсуа после вчерашних и сегодняшних любовных баталий крепко спал, по-собственнически сграбастав меня в охапку, -- он говорил, что упивается моим запахом даже во сне и хочет «надышаться на несколько месяцев вперед», чтобы было что вспоминать во время океанского плавания. Его присутствие успокаивало меня и наполняло нежностью; я даже представляла себе, как будто мы – супруги, и я нахожусь не в вынужденном браке с размазней Эмманюэлем, а являюсь счастливой женой настоящего мужчины. Капитану я могла бы с радостью родить ребенка и могла бы быть ему верной... Но, как ни приятны были эти мысли, я все же не засыпала.

Томас Джефферсон и разговор с ним не выходили у меня из головы. Я уже остыла, конечно, и сожалела о своей итальянской вспыльчивости: ее находили чрезмерной не только французы, но и американцы, без сомнения. Но не последствия стычки с послом беспокоили меня. Я чувствовала себя, будто на пороге бездны: опасность, казалось, надвигалась то с одной, то с другой стороны, исходила из разных источников, между которыми я, как ни силилась, не могла угадать связи, но сердце подсказывало мне, что во Франции зреет что-то колоссально недоброе. Что все мы, от короля до меня лично, -- перед какой-то пропастью, и она тем глубже, чем меньше мы понимаем, кто ее вырыл и как долго готовился к тому, чтобы туда нас столкнуть.

Свобода... О ней столько говорили сейчас! Но я не могла взять в толк: кто во Франции не свободен? Большей свободы болтать что вздумается просто нельзя вообразить. Это даже похоже на безумие: любой враг короля может безнаказанно печатать и распространять клевету, и никто его не останавливает, будто все институты власти разом парализованы. Париж переполнен клубами, в которых обсуждают Бог знает что; все кафе Пале Рояля ежедневно бурлят от дискуссий. Полиции просто нет... Войска далеко, и в них такие же беспорядки, как и в столице... Здравый смысл подсказывает, что в такой обстановке нужно не требовать свободы, а наводить порядок. Почему же все охвачены лихорадкой, направленной против здравого смысла?

А равенство? Это уж совсем казалось мне чем-то придуманным, высосанным из пальца. Протестанты давно не притесняются. Чего же еще? Безусловно, любые торговка и лакей с жадностью будут прислушиваться к речам о том, что они равны герцогу и принцессе, но что это значит в действительности? Что власть, которой должны обладать подготовленные люди, перейдет в руки кого угодно? Любой пьяница будет равен философу? Любой адвокат, не имеющий места, но жаждущий карьеры, будет теперь приглашаться в правительство? И как же будут управлять Францией эти люди, не управлявшие даже маленьким поместьем? Откуда берется уверенность в том, что подобные проходимцы, которые кричат о своих чистых помыслах, но на самом деле наверняка жаждут денег и положения в обществе, справятся с бременем власти лучше тех, кто к этому всегда готовился? Ведь старую аристократию теперь нельзя даже упрекнуть в том, что она – замкнутое сословие: за последние сто лет в нее влились десятки и сотни семейств судейских, торговцев, прокуроров-синдиков. Дворянство раздавалось щедрой рукой чуть ли не каждому, кто имел какие-либо заслуги.

«Надо очистить религию от суеверий. Надо освободить человеческий разум от оков мракобесия и невежества, и он приведет нацию к процветанию...»

Я вздрогнула, вспомнив эти слова Джефферсона. Разум! Вот нынешнее парижское божество. Не так давно аббат Баррюэль читал мне отрывки из Флавия. Люди, строившие Вавилонскую башню, тоже полагались на собственный разум... Они составили заговор против Бога и, чтобы обезопаситься от нового потопа, строили башню. Им хотелось быть независимыми от Господа и полагаться только на себя. Нарушая Его волю, отрицая то, что люди – дети Божьи и жить должны согласно Его заповедям, они предусмотрительно хотели быть недосягаемыми для Его гнева... Может быть, я схожу с ума, но то, чем дышал сегодня Париж, действительно напоминало именно историю Вавилона! Но так ли велик и чист человеческий разум, чтобы подобные прожекты окончились чем-то хорошим?

-- Вы неплохо поддели его, Сюз, -- раздался в темноте голос Франсуа.

Он взял меня за руку, сплел свои пальцы с моими. Я не видела его лица, но чувствовала, что капитан улыбается.

-- О чем вы?

-- О Томасе.

После минутного молчания он добавил:

-- Я сначала сердился на вас, а теперь думаю: хорошо вы вмазали ему, сказав о рабстве! Так и надо. Особенно в присутствии Салли...

-- Салли? Кто это?

-- Это юная мулаточка, которая разносила пунш. Вы ее прекрасно видели. Добродетельный Томас старше ее чуть ли не на тридцать лет, но это не помешало ему взять ее в постель.

Он перекатился на спину, привлекая меня к себе на грудь. Удивленная, я не сразу сообразила, что вообще он говорит.

-- Эта рабыня – его любовница?

-- Ну да. Разве вы не заметили ее живот? Она не только любовница, но и вскоре произведет на свет еще одного раба господина Джефферсона.

-- Но ведь вы говорили, что его любовница – Мэри Косуэй!

Франсуа расхохотался.

-- И чему же это противоречит? Мэри уедет в Лондон, где у нее есть муж. К тому же, она – европейка, светская дама. Ее нужно завоевывать. Она капризна. А юная Агарь всегда будет рядом со своим Авраамом. Протестанты очень любят Писание. Некоторые -- до буквального понимания...

Потрясенная, я обдумывала услышанное. Слова Франсуа подтверждали то, что я поняла интуитивно: посол США – лицемер. Даже в своей личной жизни он не способен следовать принципам, о которых столько разглагольствует.

-- Авраам был вынужден изгнать Агарь, -- проговорила я, вспоминая библейский сюжет. – Изгнать в пустыню...

-- ... потому что ее изгнания требовала Сарра. А тут требовать будет некому. Томас не женат и не собирается обременять себя узами брака. Зачем? Он хорошо устроился. Законные дети у него уже есть, а усладить себя как мужчину он  сможет в объятиях Салли. Рабыня всегда рядом. Готова по щелчку пальцев...

Голос Франсуа стал глуше. Он освободил меня от ночной сорочки, которую я совсем недавно надела, опрокинул на спину. Его руки ласкали мои соски, сжимали груди, потом скользнули ниже, к расщелине между ногами, где уже было горячо и влажно.

-- Но я не осуждаю его, Сюз, -- произнес Франсуа мне на ухо. Его голос уже срывался от страсти. – Это так по-мужски. Иметь рабыню... Взять ее, когда хочешь. Она не может отказать. Лишь немного сопротивляется, как...

Я застонала. Он столько раз овладевал мною за эти две ночи, что внутри у меня все распухло и болело. Возможно, завтра я едва смогу ходить. По крайней мере, по моей походке будет заметно, что я не тратила в постели время зря... Но, несмотря на некоторую усталость, я не могла отказать ему. Как только он прикасался ко мне, я становилась мокрая внутри, и мои бедра сами выгибались ему навстречу.

Франсуа мощным толчком вошел в меня.

-- Лишь немного сопротивляется, как молоденькая львица, которую покрывает самец...

Он задвигался быстро, яростно. То, что он говорил и описывал, не на шутку возбудило и меня. Наслаждение накатило почти мгновенно, взрывной волной, и я закричала, не сдерживаясь, впиваясь ногтями ему в спину. Спустя секунду он ответил мне таким же громким, коротким криком.



[1] Подлинная цитата из письма Джефферсона.

[2] Джон Адамс – будущий президент США, тогда – посол в Англии.

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира" (часть 2)

2

 

 

За окном едва-едва светало. Камин за ночь погас, и в спальне было довольно холодно. Набросив на себя ночную кофту, я встала, чтобы каминными щипцами расшевелить тлеющие поленья. Появились тоненькие язычки огня, потом пламя заплясало сильнее, и я некоторое время грела руки у камина. Придет ли сейчас сюда Маргарита? Она всегда появлялась у меня в такой час. Но сегодня... Я была уверена, что она хорошо осознает, что к чему, и пока не уйдет Франсуа, не только сама не явится, но и других сюда не пустит.

Сообразил ли что-нибудь дворецкий? А если да, будет ли он молчать? Он из людей Эмманюэля, и вряд ли захочет покрывать мои тайны. Впрочем, к черту все! Не хочу думать об этом в такое счастливое утро...

Довольно потянувшись, я подошла к окну. Темнота понемногу рассеивалась, и молочно-белая дымка стелилась по земле, сливаясь с глубоким снегом. Мороз нарисовал узоры на стекле. Фонари горели очень тускло. Молочницы – и те еще не появились... Заря робко брезжила над Парижем, перламутровым светом заливала небо, и ее первые отблески падали на Сену. Крыши Лувра плавали в розовом тумане.

-- «Молю, взойди, заря, веселье мне даря, из мрака предрассветного тумана», -- прошептала я одними губами.

Мне стало холодно, и я вернулась в постель. Пора было будить Франсуа. Ему лучше уйти из этого дома, пока не проснулись служанки. Приподнявшись на локте, я заглянула ему в лицо.

Он спал... За эту ночь он овладел мною четырежды, и это действительно можно счесть трудной работой. Он брал меня так сильно, мощно, бешено, что каждая клеточка моего тела сейчас была утомлена, наполнена счастьем и бессилием. Никогда прежде я не чувствовала себя больше женщиной, чем сейчас. Возможно, даже самкой. Мои губы распухли от его яростных поцелуев, между ногами саднило. С Франсуа я не ощутила того острого, утонченного удовольствия, которое дарил мне граф д’Артуа, но удовольствие от подчинения сильному, грубому мужчине было даже глубже, чем то, что я знала прежде. А еще я упивалась ощущением того, что Франсуа – мой. У него нет жены и нет невесты. И я не отдам его никому...

Произнеся эти слова вслух, полушепотом, я рассмеялась.

Он едва слышно шевельнулся. Я с некоторым страхом ожидала его пробуждения. Не станет ли он таким, как прежде? Может, тот восторг, который он во мне вызывает, снова затопит лед обиды? Не пожалею ли я о том, что поступила так смело и так... опрометчиво?

Он проснулся очень быстро, так же, как уснул, улыбаясь, опрокинул меня на спину, сжимая в объятиях.

-- Вы не спите? О моя дорогая девочка в тюльпане. Я без ума от вас.

Я почувствовала облегчение. Он говорил так нежно, и как раз то, о чем я мечтала. Наши губы встретились. Я полагала, поцелуй будет ласков и короток, как у людей, которым пора расставаться, но он не отпускал меня. А мощь его мужской плоти, вжимавшейся в меня, свидетельствовала, что он вполне готов к пятому заходу...

-- Девочка в тюльпане? – проговорила я задыхаясь. – Почему так?

-- Это просто мои фантазии. Я буду называть вас Сюз, хорошо?

Застонав, он подмял меня под себя сильнее, развел мои ноги и, прежде чем я успела что-либо сообразить, вошел в меня.

-- Хорошо, -- прошептала я, чувствуя Франсуа в себе.

Это и вправду было хорошо: мои ноги были прижаты к его бедрам, руки он завел мне за голову и удерживал их на подушке, и я вся была в его власти. Толчки внутри были такие быстрые и сильные, а ситуация – такой пикантной, почти насильственной, что уже через пару минут я вскрикнула, а потом и закричала от острого наслаждения, и крепче приникла щекой к его щеке. «Еще несколько таких ночей, -- мелькнула у меня мысль, -- и я буду беременна, это без сомнения...»

-- Я не хочу уходить, -- пробормотал он позже, зарывшись лицом мне в волосы. – Две недели остается до отплытия, а потом на двадцать пять дней – только океан и матросы. Никаких женских лиц...

-- А вы их постоянно ищете, эти женские лица?

-- Ищу, как всякий мужчина. Но такой женщины, как вы, я давно не находил.

-- Вы бывали раньше в Виргинии?

Он улыбнулся, обводя пальцем контур моих губ.

-- Вы бы еще спросили, выходил ли я когда-либо в море. Конечно, бывал. Я участвовал в американской войне. Адмирал де Грасс был моим крестным, я плавал на 120-пушечном «Цезаре», который входил в его эскадру.

-- Адмирал де Грасс – тот самый, что победил при Чезапике? – спросила я, вспоминая разговоры, которые слышала в монастыре, когда мне было лет двенадцать.

-- ...и отличился при осаде Йорктауна. Да, это был мой наставник, меня назвали в его честь. Я вырос вместе с его сыном Александром.

Я бы охотно послушала о прошлом Франсуа, потому что ровным счетом ничего о нем не знала. Но мне не давали расслабиться мысли о служанках.

-- Франсуа, я все-таки замужем...

-- Вашего мужа нет в Париже. А вы разве не хозяйка в своем доме?

-- Хозяйка, разумеется. Но дом полон слуг, преданных лично Эмманюэлю.

-- И что, у вас не найдется верной камеристки, которая провела бы меня через гардеробную, и нет преданного лакея, который открывал бы для меня тайную калитку в саду? – поддразнил он меня.

Я задумалась. Пожалуй, такие люди найдутся. Маргарита – она, конечно, не подведет меня, а что до лакеев, то в доме живет Арсен, которого я привезла из Бретани. Да и его невеста Дениза тоже здесь, и она тоже будет верна мне... Пока я думала, Франсуа откинулся на спину, блаженно вытянулся рядом, сжимая мои пальцы своими.

-- Вы изголодались по любви, как и я, Сюз. Это трудно не заметить. Нам не так много отпущено, поэтому я не хочу терять ни одного часа. Я хочу быть вместе с вами эти десять дней. Ночью – чтобы любить вас. Днем – чтобы развлекаться...

-- Днем тоже можно любить меня, -- засмеялась я. – Не имею ничего против.

-- Да, это так. Но я хочу показать вам Париж. Тот Париж, который вы, версальские затворники, не знаете.

Я фыркнула, вспоминая свои весенние прогулки про столице:

-- В этом городе для меня нет особых тайн.

-- Не обольщайтесь, -- невозмутимо парировал Франсуа. – Бьюсь об заклад, что вы ни разу не были в Итальянской комедии. И не видели Томаса Джефферсона.

-- Американского посла?

Мне доводилось слышать о «Декларации независимости США», автором которой был Джефферсон. Он уже не первый год распространял ее по Парижу. Но самого автора мне видеть не приходилось, хотя, конечно, это была фигура, овеянная в столице легендами. Я знала, что Мария Антуанетта не любит Америку и никогда не одобряла участия Франции в американской войне. Этого было для меня достаточно, чтобы не ощущать особого интереса к персоне Джефферсона. Но если о нем хорошо отзывается Франсуа, почему бы не заинтересоваться им? Моя жизнь не посвящена всецело королевскому двору... Кроме того, я в ссылке...

-- Американского посла и моего друга, -- сказал капитан де Вильер весело. – Как раз сегодня он дает обед. Хотите побывать там со мной? Я представлю вас ему.

-- А будет ли это прилично? Под каким предлогом мы появимся там вместе?

-- Не будьте ханжой, Сюз. Такой страстной женщине, как вы, это не идет! Кроме того, сам Джефферсон принимает у себя любовницу, мадам Косуэй, которая приехала к нему из Англии. Поэтому он не задаст лишних вопросов.

Это было спорно, конечно, и когда я говорила Франсуа о приличиях, я имела в виду не отношение американца к нашему появлению, а те сплетни, которые разнесутся по Парижу вследствие моих с Вильером совместных визитов. Отец был бы против этого... Впрочем, одно воспоминание об отце затопило меня волной гнева. Не хочу больше подчиняться этому человеку! Он говорил, что Вильер находится рядом со мной из корысти – но сейчас, после этой ночи, я прекрасно знала, что это чушь!

-- Он приготовил багаж, который мне надо будет захватить в Виргинию, -- проговорил Франсуа уже полусонно. – Чего только он ни накупил во время своих путешествий по Италии и югу Франции! Два пробковых дерева! Четыре абрикоса! Белая фига, пять лиственниц и четыре груши. Он передает в свое поместье Монтичелло не только ящики с французским вином и сыром, но и кровати, часы, картины, бюсты, вазы. И я уже не впервые доставляю это в Виргинию. Так что Джефферсон примет вас радушно, не сомневайтесь...

Меня заинтересовало это итальянское название – Монтичелло[1], название, которое я никак не ожидала услышать в контексте США. Но Франсуа уже почти спал. Он лишь на миг приоткрыл один глаз и попросил меня позаботиться о завтраке. Уходить он, по-видимому, не собирался ни под каким предлогом, уверенный, что я позабочусь о соблюдении тайны и допущу в спальню только верных служанок.

Что ж, он был прав. Благодаря ему зима перестала казаться мне скучной, длинной и тяжелой. День заиграл новыми красками, и я почти вприпрыжку выбежала из спальни, чтобы отдать Маргарите соответствующие приказания и принять душистую ванну – после столь бурной ночи она была мне крайне необходима.

 

 

3

 

 

 

Мистер Джефферсон был вдов, и роль хозяйки на приемах в отеле Ланжак исполняла его давняя подруга, англичанка Мэри Косуэй. Привлекательная брюнетка, с большими черными глазами на круглом личике, она, впрочем, была англичанкой лишь наполовину: ее отец, Джон Хэтфилд, держал постоялый двор в Тоскане. Женившись на итальянке, он стал отцом семерых детей, четверо из которых странным образом скончались в одну ночь.

-- Это случилось вскоре после того, как отец нанял новую няньку, -- пояснила мне мадам Косуэй. – Отец поручил слугам наблюдать за ней,  и однажды они услышали, как та, качая меня на коленях,  припевает: «Ты хорошая девочка, солнышко, я уже отправила на небеса четвертых твоих сестер, скоро отправлю туда и тебя...» Когда учинили расследование, оказалось, что она безумна и действительно причастна к этому ужасному преступлению. Так отец спас мне жизнь.

Эта жуткая история в духе романов Рэдклиф и то, что Мэри, как и я, полукровка, была родом из Тосканы, очень нас сблизили. Мы проболтали целый час кряду, как заправские подруги, и я была в восторге от этой болтовни, находя ее куда более интересной, чем коротать дни при королеве или в доме с детьми. Мэри сказала мне, что вышла замуж за английского художника Ричарда Косуэя, знаменитого и богатого, но вид у нее при этом был грустный. Видимо, ее брак тоже не оказался счастливым, иначе зачем бы она постоянно приезжала в Париж и стала любовницей американского посла?

-- Я тоже рисую, мадам, и получаю в Париже множество заказов, -- сказала она, отвечая на мой невысказанный вопрос. – Если хотите, я могу нарисовать и ваш портрет.

-- Вы еще долго пробудете во Франции?

-- До весны, пока не пройдут эти ужасные холода.

Такой меркантильный поворот разговора – сразу к заказу портрета, несколько меня смутил. Но Франсуа, которому я поведала об этом, засмеялся и развеял мои сомнения.

-- Она рисует бесподобно! Ее образованием занималась Анжелика Кауфман[2]. Кстати, супруг Мэри невероятно популярен. Он рисует для принца Уэльского. Правда, зарабатывает в основном на табакерках...

-- Каким образом?

-- Расписывает их. У меня есть одна такая.

Словно опасаясь свидетелей, он увлек меня в угол салона и там показал свою табакерку: с виду самая обычная, она содержала на внутренней стороне крышки рисунок эмалью совершенно неприличного свойства. Там была дама, стоящая у стола и уткнувшаяся лицом в вазу с цветами; пышные юбки ее платья были вздернуты, а обнаженные бедра – отданы во власть кавалеру в парике, пристроившемуся сзади... У меня запылали щеки.

-- О Боже мой! Закройте это немедленно!

Франсуа хохотал.

-- Вот как? Значит, вам понравилось! Это тонкая работа.

-- Неужели вы хотите, чтобы я заказывала портрет у такого семейства?

-- Причем тут семейство? Мэри – добрая католичка и совершенно не разделяет безнравственности мужа, который изменяет ей и с женщинами, и с мужчинами.

-- Что-что? Вы сказали – «с мужчинами»?

Франсуа ласково потрепал меня за ухо:

 -- У вас будет чудесный портрет. Думайте лучше об этом. Кроме того, Мэри -- чудесная рассказчица, и вы не заскучаете позируя. Такая красавица, как вы, Сюз, просто обязана иметь в гостиной портрет себя самой, и с вашей стороны его отсутствие – большое упущение.

Я была в восторге от него, его дерзости, даже его распущенности. Поэтому неприкрытая лесть, хотя я и почувствовала ее преувеличенность, не оставила меня равнодушной. В самом деле, почему нет? Королеву много раз рисовала Виже-Лебрен, а меня пусть нарисует Мэри Косуэй. Это будет стоить пять-десять тысяч ливров – не так много, чтобы не попробовать!



[1] В переводе с итальянского – «маленький холм».

[2] Знаменитая художница того времени.

Томас Джефферсон в Париже, или Новые главы и персонажи "Валтасарова пира"

Дорогие друзья, я почти закончила новую редакцию романа "Валтасаров пир". Эта расширенная версия будет теперь "канонической" и заменит прежнюю; в ней появятся конспирологические линии и новые персонажи -- вроде аббата Баррюэля, Томаса Джефферсона. Значительно расширена будет трактовка образов короля и Марии Антуанетты, отца Сюзанны и Франсуа (ему будет уделено гораздо больше внимания). Познакомиться с фрагментами этой новой книги можно ниже.

По окончании этой работы я берусь за завершение и подготовку к печати романа "К чужому берегу", потому что уже давно пора сдержать слово перед читателями)))

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

 

 

ЛЮБОВЬ МАСОНА

 

 

1

 

Сквозь пышную завесу снежинок загадочно мерцали одинокие огни площади Карусель. Ветер бился в стены, и позванивали стекла в оконных рамах. Снова снегопад! Кареты лишь изредка проезжали по улице, прохожих и вовсе не было видно. Стоял сильный мороз, сугробы подступали к самому дому, а на каждой ветке в саду лежало по два дюйма снега.

Не только в Париже, но и во всей Франции зима не собиралась сдавать  позиции. Вокруг острова Ре замерзли атлантические воды, а когда после этого над Шарантой пронесся ураган, огромные глыбы льда сдвинулись с места, подались вглубь океана и в щепки разнесли четыре сотни суден. Ураган с громом и молниями свирепствовал и над югом: от Антиба до Сен-Тропе разметал судна, покрыв море множеством деревянных обломков, сорвал крыши с домов, а налетевшая после него cнежная буря довершила картину разрушений, уничтожив лимонные, апельсиновые и масличные деревья. По слухам, в Провансе погибла треть оливковых рощ.

Море вблизи Кале замерзло на два лье вокруг, и прекратилась всякая навигация с Дувром. Никто из ныне живущих французов не помнил таких холодов... В Париже и больших городах к холоду прибавлялась угроза голода: муки на складах не хватало, и Государственный совет заседал теперь каждую неделю, изыскивая способы привлечь торговцев зерном во Францию, обещал заплатить импортерам солидное вознаграждение, лишь бы не допустить голода. Каждое утро на улицах столицы подбирали два-три десятка закоченевших трупов, а богадельни, в которых оказывали помощь обмороженным, были переполнены.

В моей гостиной между тем было тепло и уютно. Источали мягкий свет свечи в серебряных и фарфоровых канделябрах, жарко пылал огонь в мраморном камине. Я поправила складки на оконных портьерах и села на диван к детям. Сегодня была пятница, 16 января 1789 года, день святого Гонората (Saint Honorat), епископа Арльского. Утром мы были в церкви. С тех пор, как королева отправила меня в парижскую ссылку, я много времени проводила с детьми.

Я попросила Жоржа почитать вслух «Жизнеописания» Плутарха, которые он взял в военной академии Сен-Сир. Аврора прижалась ко мне, потребовала, чтобы я обняла ее, и тихо шептала мне о том, как хорошо мы сегодня провели день и как она любит своего друга Жоржа.

Они давно подружились, хотя эта дружба была несколько странной. Аврора отдавалась ей со всей серьезностью, а Жорж, которому шел пятнадцатый год, относился к девочке немного свысока. Но мне нравилось то, что у Авроры есть хотя бы такой товарищ.

-- Когда Жорж закончит учебу, я выйду за него замуж, -- твердила она, хотя прекрасно знала, как злят его такие заявления.

-- Ну, что ты такое болтаешь? – воскликнул Жорж краснея. – Не слушайте ее, мадам Сюзанна, она просто глупа…

-- Ты не можешь выйти замуж, Аврора, -- терпеливо объяснила я. – Не только Жоржу надо закончить учебу, но и тебе надо подрасти. Кроме того, ты спросила, возьмет ли Жорж тебя в жены?

-- Спросила!

-- Ничего она у меня не спрашивала, мадам! – завопил Жорж. – Девчонка все выдумывает!

-- Так что же Жорж тебе ответил?

-- Он сказал, что никого пока не любит! – торжествующе заявила Аврора, глядя на меня широко открытыми фиалковыми глазами. – Значит, может полюбить меня!

-- Какая же ты нахалка! – крикнул Жорж, бросая на девочку гневный взгляд. – Ты просто сопливая дурочка, и я никогда на тебе не женюсь!

Он бросил книгу и в ярости выбежал из гостиной. Аврора ничуть не обиделась. Ей было свойственно упорство. Соскочив с дивана, она бросилась разыскивать Жоржа – то ли чтобы исправить свою ошибку, то ли чтобы еще немного подразнить.

Вздохнув, я попросила Маргариту уложить девочку спать. Было уже поздно. Когда горничная удалилась, чтобы исполнить мое распоряжение, я достала из заветного резного шкафчика бутылку красного муската. В прозрачном бокале вино имело цвет чайной розы с легким цитроновым оттенком, пронизанным отблесками свечей. Я почувствовала запах свежих горных лугов… О Господи, закончится ли когда-нибудь эта длинная, ужасная, неудачная зима? Мне было так скучно и тоскливо, что я уже не раз за последние две недели прибегала к помощи вина. И оно помогало мне.

Мускат разливался по телу приятной теплотой. Я смахнула слезы с ресниц. В Париже я была совсем одна, никто мною не интересовался. Я уже давно поняла, какой глупостью была та комедия, которую я разыгрывала с Водрейлем. Пыталась таким образом завоевать капитана… Да, я вела себя, как идиотка. Я испортила себе репутацию и ничуть не приблизила к себе Франсуа де Вильера. Мне уже никогда-никогда не вернуть его. Я обречена на брак с Эмманюэлем, придворную жизнь и поверхностные чувства. Максимум, что у меня есть в жизни, -- это флирт, а не любовь. Граф д’Артуа всегда может быть рядом, а вот моего ребенка у меня отняли. И как можно не расплакаться от подобной перспективы? Я шмыгнула носом, вытирая слезы.

Неделю назад я пережила грандиозную ссору с отцом. Да что там говорить – не ссору, а настоящий разрыв! В доме Изабеллы де Шатенуа я провела десять дней, скрываясь от света, а прежде всего – от него. Вскоре после святок он должен был уехать из Парижа, и я надеялась, что, укрывшись у Изабеллы, избегну объяснений. Прошел слух, что маршал де Тальмон действительно уехал. По крайней мере, так мне сообщил Жак, мой кучер, который слышал подобное от своих напарников в конюшне Версальского полка. Я решилась перебраться в отель д’Энен, и когда приехала – столкнулась в гостиной с принцем.

Я даже сейчас содрогнулась, вспоминая, какую оторопь пережила, увидев его здесь, в этой комнате, -- высокого, с ледяным выражением синих глаз, и услышав его напряженный, вибрирующий от гнева голос. Никогда раньше мне не доводилось видеть его таким – даже в тот день, когда он решил отправить меня на Мартинику.

Впрочем, начал он издалека. Сказал, что вскоре после приема в Версале ездил в Бретань, наведывался в Сент-Элуа. И что в Ренне застал кровавые события, заставившие его пожалеть, что он там один, без своего лотарингского полка...

-- Вы знаете уже, вероятно, о прискорбном решении короля удвоить число представителей третьего сословия в будущих Генеральных штатах? Так вот, стоило его величеству согласиться на это, третье сословие в Ренне возжаждало большего. Получив двойное представительство, оно теперь требует общего подсчета голосов. Не отдельного заседания для каждого сословия, а общего собрания... Так разбойники, забравшиеся в дом через окно и не встретившие достойного отпора, без стеснения завладевают столом, обедают за ним и даже начинают давать хозяину указания.

Я молчала, сжав зубы, подозревая, что это только прелюдия. Принц приблизился ко мне, лицо его было белым от ярости.

-- Бретонское дворянство не согласилось с этим. И тогда бездельники из числа студентов, которых чаще можно видеть в кабаке, чем в школе, стали бегать по улицам, вооружаться, кричать о том, что им угрожают расправой. Им на помощь прибыли четыре сотни студентов из Нанта. Удивительная организация студентов, не правда ли? В конце концов, они ворвались в монастырь кордельеров, где заседали дворянские депутаты, и убили двух молодых дворян. Я видел эту кровь. Первую кровь Генеральных штатов... Смотрел на это и ничего не мог поделать.

-- Вы же предвидели все это, -- сказала я без особой приязни. – Еще летом...

-- Да, но меня никто не послушал. Даже моя дочь...

Его голос стал таким угрожающим, что протест внутри меня начал нарастать. В конце концов, доколе это будет продолжаться? Возможно, я совершила ошибку. Да, я стала виновницей скандала. Но мне все простила даже королева! Я замужняя женщина, и не должна часами выслушивать нравоучения. Своенравно вскинув голову, я выпалила:

-- Собираясь отчитывать меня, пожалуйста, не забывайте, что вы у меня дома.

-- А помните ли вы, кто дал вам этот дом?

Он наклонился ко мне и произнес почти свистящим шепотом:

-- Кто вытащил вас из грязи вашего тосканского детства и вознес до высот Версаля? Кому вы были нужны, кроме меня? Я бы смирился с вашей неблагодарностью, если б видел, что вы просто глупы. Но вы не просто глупы. Вы нахальны сверх всякой меры, и с годами это только усиливается, черт возьми!..

Я возмутилась:

-- Кому я нужна, кроме вас? И это говорит отец?

-- Это говорит человек, который устал стыдиться своей итальянской дочери. Вы хотя бы изредка вспоминали, что носите громкое имя, звучавшее еще при Номиноэ и Алэне Великом![1]

Он в который раз повторил, что мое удочерение стоило ему множества усилий. Но результат этих усилий не оправдал: вместо достойной наследницы он обрел постоянный источник скандалов и сплетен. Меня, дескать, не изменили ни Мартиника, ни замужество! Он дал мне молодого красивого мужа, от которого я ворочу нос. Он дал мне состояние и место статс-дамы королевы, а я опозорила себя перед лицом всего Версаля, ввязавшись в склоку между двумя дворянами не самой лучшей репутации!

-- Ладно бы Водрейль. Но что делал там Вильер, этот прощелыга? Какие узы связывают вас с ним? Почему он оказался подле вас? Вы хоть задумывались, Сюзанна?

-- Возможно, я нравлюсь ему! – вскричала я возмущенно. – Да, так бывает! Вашу дочь считают красавицей многие мужчины!

Он саркастически усмехнулся.

-- С этим я не спорю. Но бесспорно так же и то, что мою дочь многие мужчины считают глупой гусыней!

-- Это почему же?! – взвизгнула я, топнув ногой.

-- Потому что моя дочь не понимает, что, когда рядом с ней начинают обретаться скользкие типы вроде Лозена или Вильера, то это не из-за ее красоты, а из-за ее глупости!

-- Что же они могут из этого извлечь?! Какая чушь!

-- Им не надо ничего извлекать, Сюзанна! Им достаточно втянуть вас в скандал, так, чтобы все афишки Парижа писали о вас как о расточительнице денег и развратной особе. Это все, что им нужно! Вы не читали бульварных газет? Так почитайте. Изваляв вас в грязи, они в который раз попали в королеву. И в меня, чего уж скрывать... Представить наше семейство в гнусном виде, вызвать к нему ненависть, раздуть до невиданных размеров все сплетни о нас и рассказать простонародью – вот их цель. И они ее добились!

Махнув рукой, он кулаком сшиб на пол бронзовый канделябр.

-- Добились, черт побери! Они не смогли добраться до меня лично, но попали в вас. Этого ли я ждал, когда приехал за вами в Тоскану десять лет назад?! Моя дочь стала орудием в руках моих врагов!

Я слушала его, глядя исподлобья. В груди у меня скапливался ледяной ком ненависти. Как он может? Почему осмеливается так открыто обижать меня? Кажется, он намекает на то, что никто на свете не может полюбить меня ради меня самой? Ничто не имеет значения – ни моя красота, ни молодость, ко мне могут приблизиться только из расчета! Да никто на свете не имеет права так унижать меня!

Потом ужасная мысль пронзила меня.

-- А вы уверены в том, что я – ваша дочь?

Подхватив юбки, я отбежала в сторону, в дальний угол гостиной, и там, уже не сдерживаясь, дала волю своему исступлению.

-- С чего вы взяли, что я – ваш ребенок? А, может, вы и никогда не были уверены, что я ваша дочь, просто воспользовались мной, чтобы решить вопрос с наследником? Ха! Да ведь это все объясняет. Десять лет я ломала себе голову, почему вы так холодны со мной, почему приехали ко мне только после смерти матери... А теперь мне все ясно! Говорят, что герцог Орлеанский подменил собственного ребенка, девочку, на мальчика, рожденного в итальянской таверне, чтобы не потерять имущество Пантьевров[2]. Так вы поступили точно так же, как я раньше не догадалась?!

-- Вы с ума сошли, Сюзанна?

-- Почему это? Я мыслю трезво. Моя мать не была воспитанницей монастыря, когда повстречалась с вами. Откуда вам знать точно, чья я дочь?! Вы просто ухватились за меня, чтобы решить свои проблемы!..

Меня душили чувства обиды и унижения. В этот миг я действительно верила в то, что говорила, и все непонятные события прежней жизни внезапно в моем сознании приобрели объяснение. Вот почему этот человек не любил меня, был всегда так холоден. Вот почему...

-- А, вот почему вы так жестоко разлучили меня с Жанно! – вскричала я, сжимая кулаки. – Вам наплевать было на моего сына. Еще бы! Кто он для вас? Какой-то бастард, ноль, ничтожество! Я и сама для вас ничего не значу, так что вам стоило поиздеваться над мальчиком!

Следуя примеру принца, я схватила со стола фарфоровую вазу и с силой грохнула ее о паркет. Потом сама, не устояв, рухнула на пол, рядом с осколками, и зарыдала.

-- Будьте вы прокляты! Думаете, я буду хоть когда-нибудь вас слушать? Мне безразлично все, что вы говорите. Я буду жить сама. Своим умом! И не смейте переступать порог этого дома, я не желаю вас больше видеть никогда!..

В гневе принц схватился за шляпу.

-- Я найду способ привести вас в чувство, несчастная идиотка! Будьте уверены, ваш муж вернется в Париж в ближайшие дни. И ваш управляющий получит от меня инструкции, как минимизировать ваши безумные траты!

-- А вы... вы... будьте уверены, что мой сын вернется ко мне! И очень скоро! А на остальные ваши угрозы мне наплевать!..

После его ухода я еще долго рыдала, сидя на полу. Страшно мне не было, конечно, потому что после опыта с Клавьером я прекрасно знала, что сумею решить любые денежные проблемы. В Париже много банкиров. Найти деньги для меня не составит труда... Однако мне было очень больно и обидно. Я и без того не могла похвастать множеством родных людей вокруг или обилием друзей, я всегда тосковала по Жанно именно потому, что он был для меня – родная душа, и вот, в таком одиночестве, узнать, что твой отец, по сути, твой враг, -- каково это?! Он считает меня ничтожеством, не достойным ни любви, ни преданности, объектом для чужих интриг, средоточием глупости. Зачем мне такой отец? Зачем отношения с ним?!

После этой чудовищной ссоры настроение у меня оставалось подавленным, и я стала часто доставить из шкафчика бутылку с мускатом. Я чувствовала, что теряю самое главное – веру в себя, которая доселе никогда меня не подводила. Мне срочно нужна была поддержка, чье-то тепло, эмоциональная встряска, но вокруг не было ничего, хотя бы отдаленно похожего на это, и мне оставалось лишь обреченно ждать, когда отец исполнит свою угрозу и Эмманюэль вернется в Париж. После чего моя жизнь станет еще тягостней...

У двери раздались шаги Маргариты, и я встала, чтобы поскорее спрятать бутылку – свидетельство моего отчаяния. Горничная сегодня ходила к приятельнице, обитавшей в Сент-Антуанском предместье, и вернулась замерзшая, полупростуженная, с ворохом не самых веселых новостей.

-- Хлеб вздорожал почти вдвое, мадам, -- сказала она. – Настроение у горожан невеселое.

-- А почему же он дорожает?

Мне припомнился разговор с аббатом Баррюэлем о том, что голод может быть спланирован. Как были спланированы мучные бунты в столице двенадцать лет назад...

-- Сена уже два месяца как замерзла, -- пояснила Маргарита. -- Баржи стоят во льду, продовольствие не поступает в город... Да и урожай был плох. Вы, должно быть, помните  страшный град в июле.

Она поведала, что слушала в квартале Сент-Антуан проповедь кюре из прихода святой Маргариты. Он призывал срочно создавать бесплатные столовые для голодающих и просил всех добрых людей пожертвовать средства для этой цели.

-- С кюре был еще один господин, по фамилии Пармантье. Он выращивает какое-то новое растение – картофель. И уверяет, будто накормить голодных картофельным супом и хлебом будет довольно дешево. Рассказывает даже про какой-то картофельный хлеб, но это, должно быть, просто гадость.

Я пожала плечами. Пармантье знал уже весь Версаль. Он повсюду пропагандировал свой картофель, будь его воля – и мороженое делал бы из него. Поддавшись его идеям, даже король приказал разбить под своими окнами небольшую плантацию этих сомнительных клубней.

-- Скажи завтра Кантэну, Маргарита, пусть отправит тысячу ливров этому кюре. Люди в столице мира не должны голодать...

В этот миг раздался громкий голос дворецкого, долетевший из вестибюля.

-- Принцесса никого не принимает! Сейчас слишком поздно для гостей, сударь!

-- Я не гость, черт побери!

Звук этого голоса морозом пробежал по моей коже.

-- Помилуйте, сударь, но кто же вы, если не гость?

-- Я – капитан де Вильер... У меня срочное дело к принцессе!

Это прозвучало так высокомерно, что старый дворецкий Кола Бренно не нашелся, что возразить. У меня сердце ушло в пятки. Что за визит в такой час, когда даже служанки удалились к себе на чердак и повар потушил плиту? Не явился ли капитан сюда, чтобы продолжить скандал? Ничего хорошего я от Вильера не ждала. Его выпустили из Венсенна, это очевидно, и он явился, чтобы отыграться на мне за свое двухнедельное заключение. Когда дуэлянтов арестовали, парижские газетки столько писали о королевском произволе, о том, что двор не уважает человеческие права, что правительство ничему не учится и ни в грош не ставит законы!..

Я бросилась к двери, чтобы успеть выбежать из гостиной и запереться в спальне, но прямо на пороге столкнулась с высоким мужчиной в темном заснеженном плаще и военной шляпе.

Чувствуя безотчетный страх, я попятилась. Я боялась этого человека. Когда-то он изнасиловал меня, а теперь, может быть, изобьет? Мои пальцы невольно потянулись к звонку, который стоял на столике. Если капитан посмеет хоть пальцем меня тронуть, я буду трезвонить что есть силы и разбужу всех слуг!

Но он смотрел на меня со странной улыбкой на жестких губах.

-- Зачем вы здесь? – спросила я, быстро дыша от волнения. – Что все это значит?

-- К чему такие вопросы? Я вижу, что вы взволнованы моим визитом. Разве этого недостаточно?

Это была наглость, конечно. И дворецкий – тот дворецкий, который так любил моего мужа и знал его мальчиком – стоял у капитана за спиной и все слушал... Мне надо было возмутиться, конечно, -- хотя бы ради приличия. Но я поймала себя на мысли, что слова, которые сейчас сказал капитан, -- это, пожалуй, первые нормальные человеческие слова, которые я от него услышала. Если он уйдет, что я выиграю? Новое одиночество. Еще одну скучную ночь... Я же не старуха, черт побери, чтоб вот так коротать время!

Я сделала повелительный знак, и Маргарита захлопнула дверь гостиной, оставив меня с капитаном наедине.

После этого я, конечно, дала волю своему возмущению. Во-первых, ожесточение, которое я чувствовала к Вильеру, было сильнее меня. Во-вторых, из памяти не выходили слова отца о том, что Вильер – проходимец, оказавшийся рядом со мной только из корысти... Так ли это, Боже мой?

-- Прийти сюда, на виду у слуг, среди которых, несомненно, есть и продажные, да еще в такое позднее время... О Господи! Я ведь замужем. Вы и карету наверняка оставили возле моего дома, у всех на виду!

-- Я почти никогда не езжу в карете. Я хорошо держусь в седле, мадам. И единственное желание, что привело меня сюда, -- это желание узнать, что заставило вас явиться в Венсеннский лес две недели назад...

-- Но вам же угрожала смерть, -- сказала я не задумываясь.

-- А вам было бы жаль меня?

Я вспыхнула.

-- Нет, не было бы!

-- Зачем же столько беспокойств? – медленно спросил он. – Прискакав в лес, вы только увеличили свою роль в скандале... Или вы переживали за Водрейля?

-- За графиню де Водрейль! Она изводила меня слезами и упреками! – произнесла я гневно. – И вообще, что это за допрос? Чего вы от меня хотите?

-- Ответа на один вопрос, -- кратко бросил он, снимая плащ. Снег с его одежды искристым облачком посыпался на пол.

-- Вы рассчитываете остаться здесь надолго? – спросила я, заметив его движение. – Предупреждаю вас, мне не о чем с вами разговаривать. Я требую, чтобы вы удалились...

-- Я удалюсь, когда сочту нужным, -- надменно изрек он.

В бешенстве я не находила слов для ответа. Что было делать? Устроить новый скандал, привлечь слуг и полицию? Не слишком ли это будет для моей репутации? Может, мне удастся спровадить его без шума? Тяжело вздохнув, я позвала дворецкого, который принял у капитана плащ, шляпу и перчатки.

-- Хорошо. Садитесь. Но помните, что мое терпение не безгранично...

Он смотрел на меня с весьма заинтересованным видом, так, что я слегка растерялась. Вильер застал меня в шелковом белом чепце, из-под которого падали золотистые пряди волос, в муслиновом пеньюаре, затканном розами, и домашних туфельках на босу ногу. Честно говоря, в таком нескромном виде можно показываться только мужу...

Капитан внимательно рассмотрел меня и произнес:

-- Ну так как же быть с моим вопросом?

-- Каким?

Он двумя пальцами приподнял мой подбородок.

-- Будем говорить начистоту, мадам? Нас связала не только страстная встреча в Версальском парке. Мы наблюдаем друг за другом со времени совместного плавания. И этот ублюдочный Водрейль – с ним вы, безусловно, ломали комедию? Вы думали обо мне – это так?

Освободившись от его рук, я отошла к окну, чтобы подавить смятение. Конечно, все было так, как он говорил. Даже хуже... Об этом мужчине я грезила еще в Жу. Огня моей увлеченности капитаном поддала Адель де Бельгард, конечно: приревновав Вильера к ней, я только тогда толком обратила на него внимание. А потом уже не могла освободиться от его грубого обаяния. Порой мне казалось, от капитана исходит какая-то магия. Я не могла понять, что конкретно мне в нем так сильно нравится; было даже много такого, от чего я была далеко не в восторге. Но мне хотелось быть рядом с ним, хотелось, чтобы он овладевал мною, снова и снова, хотелось чувствовать силу его рук – как тогда, под шум дождя в храме Амура...

-- С чего вы взяли? – прерывисто произнесла я оборачиваясь.

Наши глаза встретились. Губы у меня дрожали, и я никак не могла взять себя в руки.

-- Признайтесь, мадам!

-- Нет, Водрейль нравился мне, -- произнесла я упрямо.

-- Лжете, -- произнес он очень уверенно. – Вы можете не признаваться, лгунья, но правда у вас на лице написана. Вы не кокетка до кончиков ногтей, и флер кокетства часто соскальзывает с вас. И тогда легко узнать правду.

Я фыркнула, не считая нужным опровергать или подтверждать это.

-- Что же вы молчите?

-- Я молчу, потому что нам не о чем говорить. В сущности, неважно, кто кому нравился раньше. Важно, что происходит сейчас. А сейчас я поняла, что мы – слишком разные. Вам лучше уйти из этого дома.

-- Оставьте это! Я не уйду. И мне надоело слышать об этом. Знаете, зачем я пришел?

-- Нет.

-- Может, догадываетесь?

-- Нет, нисколько, клянусь вам.

-- Зачем же клясться? – медленно произнес он. – Я хочу остаться у вас.

-- Не понимаю.

-- Не понимаете?

Он пересек комнату, приблизился, его рука скользнула вдоль моей талии. Наклонившись к моему уху, он произнес тихо, но властно:

-- Я хочу тебя. Хочу взять тебя. Не в парке. А в постели...

Потрясенная такой наглой откровенностью, я снова отступила на шаг.

-- Что это такое, сударь? С чего вы взяли, что можете на что-то надеяться? К тому же, у меня в доме!

-- Я предлагал вам свою квартиру. Вам она не нравится почему-то... – лукаво произнес он.

-- О-о, достаточно уже издевательств! Забудьте о том, что было в парке. Это больше не повторится. Такое случается только один раз – когда желания двух людей совпадают.

-- Этим желаниям ничего не стоит совпасть еще раз. Именно за этим я и явился сюда прямиком из Венсеннского замка.

-- Вам не мешало бы для начала взять несколько уроков вежливости, -- сказала я язвительно. – Вы совсем не умеете ухаживать.

-- В том смысле, как вы думаете, -- да, не умею. И не собираюсь учиться.

-- Вы даже этого не хотите делать!

-- Однако то, что я все-таки умею, обычно не оставляет женщин равнодушными. Хотите удостовериться?

-- Ни за что! – выпалила я.

-- Почему такая нерешительность?

-- Потому что если я хоть раз с вами соглашусь, мне потом придется пережить весьма скверные минуты, а я слишком люблю себя и не хочу этого. Как только вы ни называли меня – и куртизанкой, и любовницей принца, -- может быть, вы и правы, но теперь я оставляю вас наедине с вашей правотой. Наслаждайтесь ею! А я поберегу себя от возможных разочарований...

Он подошел и встал у меня за спиной совсем близко. Его дыхание почти касалось моей щеки.

-- Сюзанна, а если я скажу вам, что сожалею о том, что говорил раньше? Что, если я признаю, что из-за вашего романа с графом д’Артуа чувствовал непонятную, необъяснимую ревность?

-- Вы слишком поздно говорите это, слишком поздно!

-- Да почему же поздно, черт побери?! – взорвался он. – Я не старик, а вы даже не вышли из юности. О каком опоздании речь?

-- По какому праву вы позволяете себе настаивать?

Сердце у меня взволнованно билось, но я не могла отказать себе в удовольствии помучить капитана.

-- Я вижу, как вы ко мне относитесь, мадам... У вас трепещут ресницы, хоть вы и прячете от меня взгляд.

-- Ресницы – еще не причина. Может быть, я просто волнуюсь? Вы находитесь у меня в доме в такой поздний час. Что, если приедет мой муж?

-- Он в Альпах, я знаю.

-- Но должен вернуться со дня на день. Он...

-- Помолчите вы немного со своим «он»! Ваш муж – пустое место. Мне случалось лицезреть его. За таких выходят, чтобы быть свободной.

-- Это не позволяет мне вконец забывать о приличиях. Хватит и того, что я стала героиней скандальной хроники после того, как ударила вас в Версале.

-- О, для меня это была последняя капля, -- загадочно произнес капитан.

Удивленная, я искоса взглянула на него. Он тихо рассмеялся.

-- Признаюсь вам, мадам, что еще ни одна женщина никогда не била меня, даже мать. А если бы попыталась сделать это, то не осталась бы безнаказанной.

-- Это как раз свидетельствует о вашем безупречном воспитании. На каком китобойном судне вы учились отвешивать оплеухи женщинам?

-- Я не хочу говорить об этом сейчас...

Его сильные теплые руки скользнули по моим плечам, спустились ниже и сжали мои локти. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала прикосновение его твердых бедер.

-- Вы не можете знать, насколько красивы... Это может видеть только тот, кто наблюдает вас со стороны. Каким прелестным жестом вы поправляете волосы. Как вы идете, окруженная толпой поклонников, надменная и восхитительная, как сказочная фея... И какой необычный у вас изгиб бровей... А эти глаза – в них спрятано солнце...

Пораженная, я быстро-быстро дышала, не веря своим ушам.

-- Не может быть! Вы заговорили, как трубадур из Лангедока!

-- Я учусь, моя дорогая... – Он засмеялся, потершись щекой о мою щеку. – Однажды, на корабле, я видел, как ты спускаешься по лестнице. В белом платье... Я стоял внизу и видел тебя под юбкой. Видел твои ноги. Длинные, стройные... Ты была без чулок... Мне показалось тогда, что я не смогу жить, если не овладею тобой. Я был готов ради этого на все. Даже на преступление. На насилие... Это было как наваждение. Но твой отец – он так тебя стерег...

Он обжег дыханием мне ухо:

-- С той поры я уверен, что каждый мужчина, который смотрит на тебя, чувствует то же самое. Но не каждому ты попалась в парке. Если б ты не убежала тогда, я бы взял тебя еще дюжину раз.

Кровь стучала у меня в висках. Этот мужчина говорит так откровенно о своем вожделении – стало быть, отец был абсолютно не прав! Капитана неудержимо влекло ко мне, но и меня к нему, признаюсь, влекло не меньше. Я хотела его со всем пылом неутоленной чувственности и нерастраченной нежности. Сколько раз в ночной тишине я мечтала об его ласках, представляя такое, от чего меня саму бросало в краску. Мне хотелось, чтоб его губы целовали меня – до боли, до крика. Чтобы он положил свою руку мне на грудь...

-- Я не откажусь от тебя. Я хочу твоей любви, Сюзанна.

Будто угадывая мои желания, его руки легко ласкали мою грудь. Он вдруг прижал мою голову к своему плечу, прижал крепко-крепко – так, что я не могла пошевельнуться, и, наклонившись, поцеловал меня. Мои губы будто обожгло жаром...

Как хочется разрешить ему все... Он эгоист, он деспот, он так и заявил: «Вы мне нужны», -- и никаких разговоров. Он пришел сюда, чтобы успокоить себя, а не меня. И все-таки я готова это терпеть, лишь бы он был рядом. Только... не станет ли он снова груб и презрителен, как тогда, в храме Амура, когда его страсть была удовлетворена? При мысли, что я могу снова пережить такое унижение, меня охватил ужас.

-- Нет, уйдите! Оставьте меня! Слышите? Я запрещаю вам!

Я с силой вырвалась из его объятий.

-- Не нужно всего этого! Ничего хорошего все равно не выйдет.

-- Значит, я уеду без всякого залога вашей привязанности ко мне? – спросил он хриплым голосом.

-- Разве вы уезжаете?

-- Мне предписано покинуть Париж. Мой корабль вскорости отправляется из Сен-Мало в Америку, к берегам Виргинии.

-- Сколько вы еще пробудете в столице?

-- Не больше десяти дней. И я не могу уехать, не заполучив вас...

Он взял в руки мое лицо, снова привлек к себе. Его губы коснулись моих ресниц, глаз, щек. Он целовал меня легко, едва слышно. В сладком возбуждении я закрыла глаза, и он поцеловал мои закрытые веки, а потом спустился ниже и сильно припал губами к коже за ухом. Это место было у меня всегда особенно чувствительным, и глухой возглас страсти сорвался с моих губ.

-- Нет, -- прошептала я, высвобождаясь из его объятий, -- нет, остановитесь же...

Он разжал свои руки. В глазах у него был гнев.

-- О, мне следовало бы знать ваше коварство. Вы подносите к моим губам напиток, а потом отнимаете его...

-- Не болтайте чепухи, Франсуа. Дайте мне руку!

Загадочно улыбаясь, я вывела его из гостиной, провела через темный вестибюль и, поднявшись на несколько ступенек лестницы, остановилась в полумраке. Теперь мне уже не хотелось улыбаться. Желание захлестывало меня, дыхание участилось, и я едва скрывала это.

-- Сюзанна, неужели вы...

-- Т-с-с! – Я приложила палец к губам. – Все давно спят... Вы хотели меня в постели? Идите за мной и ничего не спрашивайте.

Да и что было спрашивать? Он и так все понял.

В спальне было немного прохладно, но руки Франсуа казались такими горячими, что я вся пылала. Пальцы сами развязывали пояс пеньюара. С тихим шелестом упала к моим ногам муслиновая ткань. Я переступила через нее, протягивая руки, и встретила жадные, сильные объятия Франсуа.

У него было мощное, мускулистое, загорелое тело, казавшееся в рассеянном свете ночника почти черным, и природа самым щедрым образом наградила его мужскими достоинствами. Франсуа был властен и нетерпелив, он мало обращал внимания на мои желания, но сейчас это нетерпение мне льстило – оно доказывало, как он желал меня и как долго ждал. Я многое готова была стерпеть ради этого... В том состоянии, в каком я находилась тогда, боль и радость сливались воедино, а наслаждение рождалось уже от того, что он прикасается ко мне, принадлежит мне. Он был мой, а остальное казалось неважным.

Ночник вскоре погас, и мягкие обюссоновские ковры надежно заглушали исступленные стоны, раздававшиеся этой ночью в спальне.

 

 

 



[1] Легендарные герцоги Бретани, правившие в IX веке.

[2] Ходили упорные слухи о том, что во время путешествия по Италии весной 1773 года у герцога и герцогини Орлеанских (тогда носивших титул герцогов Шартрских) родилась дочь, которую герцог в тот же день заменил мальчиком – новорожденным сыном деревенского старосты, чтобы не лишиться, согласно брачному контракту, огромного наследства герцогов Пантьевров, право на которое имела его супруга. В XIX веке эта история имела продолжение в виде громкого судебного процесса баронессы Штернберг, которая требовала засвидетельствовать факт подмены, что и было сделано.

Сентябрьская скидка на amazon.com

С 7 по 30 сентября 2016 года на сайте amazon.com будет действовать 30-процентная скидка на книгу "Лилии над озером". Это же самое будет касаться и еще двух книг -- "Хозяйка розового замка" и "Сюзанна и Александр".

Ссылка на книгу здесь

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

4

 

-- Вы снова говорили с де Кастелем? Кажется, вы встречаетесь с ним каждый день. Понятия не имею, чем так интересны разговоры со старым толстяком, который ни разу не ездил дальше Понтарлье.

Эти слова Эмманюэль произнес за ужином, поглощая десерт, поданный местным поваром Купри. Мой муж вечно заказывал ему либо крем-брюле, либо клафути[1], либо молочный пирог -- флан,  и ни одну трапезу не мог считать законченной, не отведав сладкого. Впрочем, несмотря на сладость блюда, тон его был почти раздраженным. Я, стоя у окна, наблюдала за закатом, но голос мужа заставил меня обернуться.

-- А что прикажете мне делать, сударь? Читать?

-- Почему бы нет?

-- Здешняя библиотека так велика! – сказала я с сарказмом. – Думаете, старые подшивки журнала «Литературный обозреватель» очень для меня интересны?

Этот журнал, да еще «Комический роман» Поля Скаррона, -- вот то единственное, что я нашла в форте для чтения. С каждым днем мне становилось здесь все скучнее, не помогали даже прогулки с Авророй и верховая езда. Прошло уже полтора месяца с тех пор, как мы сюда приехали, и за это время я только раз покинула крепость на сравнительно долгое время: в Понтарлье устраивали бал в честь городских старейшин, и я ездила туда танцевать. Таким образом, вечеринки были весьма редки, тогда как Эмманюэль являлся каждую ночь ко мне в спальню, и все это казалось мне отвратительным. Обедали и ужинали мы тоже почти всегда вдвоем... в общем, я находила свою нынешнюю жизнь довольно дурацкой.

Каждое утро я просыпалась с тайной надеждой: может быть, пришло письмо от короля или от принца Конде с приказом возвращаться в Париж? Впрочем, я сама понимала тщетность таких надежд. Если уж граф д’Артуа уговорил Конде отправить Эмманюэля в Альпы, сломать такой приказ будет трудно. Граф, может быть, ждет, чтобы у меня лопнуло терпение в этой глуши и я, бросив мужа, сама вернулась бы в Париж, в его объятия. Здесь мог помочь только мой отец, но достаточно ли настойчиво Эмманюэль просил его об этом?

-- Скажите лучше, отправили ли вы письмо принцу де Тальмону?

-- Безусловно.

-- И почему же он не едет, в таком случае?

Взгляд больших карих глаз Эмманюэля был довольно мрачен.

-- Возможно, он приехал бы быстрее, если бы написали ему вы, мадам. Но, с другой стороны, он очень занят: государь послал его в Гренобль, а там сейчас большие беспорядки.

-- А что там творится?

-- Спросите лучше у него, когда он приедет, -- ответил Эмманюэль и встал, загремев стулом. – А что касается капитана де Кастеля, то я в который раз прошу вас держаться от него подальше и не делать этого мужчину своим постоянным спутником!

Я почувствовала, как во мне закипает злость. Вот уже полтора месяца я жила не только в скуке, но и постоянном гнетущем опасении почувствовать себя беременной: Эмманюэль не пропускал ни одного случая осуществить свои супружеские права, и я, помня, насколько легко забеременела Жанно, очень боялась новой беременности. На днях мои страхи развеялись, потому что пришло обычное женское недомогание, и я повеселела, но Эмманюэль своими попытками оградить меня от всякого, даже самого невинного, общения с мужчинами снова вызвал во мне вспышку раздражения. Ах ты Господи, этот мальчишка еще будет мне говорить, что мне можно делать, а чего нельзя!

-- Вы что, боитесь рогов, сударь? – вскричала я, забыв даже, что в столовой присутствует служанка. – Ваша прелестная голова еще не отягощена ими, но если вы будете так ко мне приставать по любому поводу, я не ручаюсь, что вы убережетесь от подобного украшения!

Он повернулся ко мне, явно ошарашенный:

-- О, вот как вы говорите! Выходит, я ошибался, когда думал, что вы ангел!

-- Ха! – сказала я насмешливо. – А я ошибалась, когда думала, что вы умны. Надо же, ревновать к шестидесятилетнему мужчине! Полагаете, меня очаровывает его брюхо?

-- Не знаю я, что вас очаровывает! В Жу не один Кастель, здесь полно мужчин... и вы со всеми любезничаете! Все солдаты видят вас... любуются вами...

-- Не могу же я стать невидимой!

-- Но вы можете не кокетничать с ними.

Я очень выразительно постучала пальцем по лбу:

-- Вы что, рехнулись? Сударь! В форте полно инвалидов... и вообще здесь нет ни одного мужчины, который бы стоил моего внимания! И вы... вы тоже его не стоите!

Эти слова подействовали на него, как красная тряпка на быка. Эмманюэль весь сжался и вспыхнул.

-- Да вы... да вы... вы сравниваете своего мужа с остальными мужчинами?

-- Уж не считаете ли вы себя совершенством? – спросила я с недоброй усмешкой, чувствуя, как меня охватывает ярость.

-- Это вы, вы должны так считать!

-- Надо сказать, сударь, вы себя явно переоцениваете! Черт возьми! Я знала мужчин куда лучше вас!

-- Ну да! Вспомните еще своих любовником вкупе с графом д’Артуа! Я все знаю о вас! По крайней мере, теперь. Вспомните их! И подумайте, почему мы здесь, в Жу. Моя ли это вина?! Это вина моей жены, которая оказалась просто...

И тут он произнес такое слово, что у меня на мгновение потемнело в глазах. Остолбенев от гнева, я замерла на месте. Он посмел назвать меня так! Он! Этот противный мальчишка, которого я скрепя сердце столько ночей вынуждена была терпеть в своей постели!..

Эмманюэль, кажется, сам испугался того, что сказал, но я не желала этого замечать. Гнев и крайнее отвращение так смешались во мне, что с меня полностью слетели великосветский лоск и католическое воспитание, и я снова стала итальянкой с побережья Тосканы.

Стремительно подскочив к Эмманюэлю, я закатила ему такую пощечину, что сама чуть не вскрикнула от боли. Я мстила уже не за то слово, а за свое счастье, которое с ним было недостижимо, за жизнь, которую я буду вынуждена провести с этим молокососом, за те обстоятельства, что привели меня в Жу. Как, черт возьми, их исправить?!

Выскочив из столовой и задыхаясь от ярости, я уже знала, что мне делать. Понятно, что спасение может прийти от моего отца, но не только! Я не стану унижаться перед ним, а напишу письмо королю. Я напомню Людовику, что он обещал мне вернуть ребенка, и акцентирую внимание его величества на том, что это дитя немыслимо воспитывать в Юрских горах. Мой сын будет жить в Париже, и я хочу быть рядом с ним. Стало быть, очень нужно подыскать Эмманюэлю достойное место в столице...

Мое нетерпение было так велико, что я писала письмо даже в то время, когда Маргарита расчесывала мои волосы на ночь. Писала, рвала, переписывала...

«Не забывайте о моем сыне, сир. Это дитя, которое я произвела на свет, принадлежит не только мне; в этом ребенке течет кровь Бурбонов. Умоляю вас, ваше величество, обратите внимание на мое письмо. Уважая государственные заботы вашего величества, я все-таки прошу Вас внять моим мольбам, ибо такой мудрый правитель, как Вы, еще больше возвеличит себя в глазах потомков, если не будет забывать о судьбах самых ничтожных своих подданных...».

Мне казалось, подобное письмо должно было подействовать на короля. Но вот кто подействовал на Эмманюэля? Кто рассказал ему о моем прошлом? Не граф ли д’Артуа? Это можно было допустить: нет ничего легче, чем прислать в Жу анонимное письмо. Оно, вероятно, и вывело принца д’Энена из равновесия.  Он же вообще-то не глуп, и вряд ли мои невинные разговоры с толстяком де Кастелем могли вызвать у него такую необузданную ревность. Здесь явно была рука задействована рука «доброжелателя»...

«Ах, да наплевать на это! – подумала я со злостью. – К чему ломать голову? Рано или поздно он должен был узнать обо всем. И к тому факту, что у меня есть сын, ему тоже придется привыкнуть. И если уж на то пошло, то этот скандал – к лучшему: теперь я имею полное право выгнать его из своей постели хоть на неделю!»

Это успокоило меня, и я, окрыленная надеждой, заснула почти счастливой. В полудреме мне вспомнился Франсуа де Вильер, капитан «Коммерс-де-Марсей». Я будто снова увидела его: мощного, уверенного в себе мужчину; будто снова услышала его голос, глубокий, низкий, совсем не такой визгливый, как у Эмманюэля. Жаркая волна поплыла по моему телу, я вскинулась, ощутив сладкую истому и трепет внизу живота, и была очень разочарована, увидев в окне очертания башен Жу.

Я не в Париже... Я – во Франш-Конте, и встретить капитана здесь нет никаких шансов. «Он бывает в столице каждые три месяца», -- сказал мне Брике, мальчишка из таверны. Если это так, в конце августа он должен вернуться из плавания...

А я? Вернусь ли я в Париж? Когда придет ко мне избавление? Этого я не знала.

 

 

 

5

 

 

Отец прибыл быстрее, чем ответ из Версаля. В середине июля 1788 года ворота Жу распахнулись, пропуская кавалькаду всадников: это был принц де Тальмон в сопровождении адъютантов и гвардейцев. Свита его была многочисленна и блестяща, но сам генерал выглядел мрачным, подавленным и постаревшим. Эмманюэль с первых минут встречи обрушил на него просьбы о переводе в столицу, но тесть слушал зятя без внимания, как будто то, о чем он говорил, являлось самым ничтожным предметом.

-- Вы жаждете столичных удовольствий? Мой дорогой зять, сколь ни скучна здесь жизнь, я могу вам сказать, что в Жу вы в большей безопасности, чем в Париже.

Не обращая внимания на моего мужа и никак не объясняя столь странное заявление, он, звеня шпорами, удалился в свою комнату и не показывался до вечера. Я посылала Маргариту узнать, чем отец занимается; она ходила подслушивать и сообщила мне, что генерал все время беседует со своим адъютантом бретонцем Лескюром (Lescure) и аббатом Баррюэлем.

--  Но ведь ваш отец уже и не генерал вовсе? За Гренобль король дал ему звание маршала, -- доложила Маргарита.

-- Почему же он так расстроен? – Я пожала плечами. – Его карьера идет в гору, а он сердится!

Эмманюэль тоже ничего не понимал и был солидарен со мной. Как нашкодившие дети, ничуть не похожие на самостоятельных супругов, мы ожидали появления принца де Тальмона в гостиной и с некоторым трепетом готовились высказать ему все свои неудовольствия. Неудобства крепости заставили нас забыть о разногласиях; я не напоминала Эмманюэлю об оскорблении, а он делал вид, что не помнит пощечины. Надеясь на мое вмешательство в дела его службы, он разъяснил мне, что в Гренобле происходило нечто ужасное, поэтому отец так и недоволен.

-- Принца послали туда заменить герцога де Клермон-Тоннера, которому не повиновались войска. Ваш отец справился с заданием и разогнал бунтовщиков, но на это ушло несколько недель.

  -- Ах ты Господи, но чем же был вызван бунт?

  -- К-как чем? Решением короля распустить парламенты.

  В гостиную спустился адъютант отца, синеглазый маркиз де Лескюр. С его слов мы узнали, что парламент провинции Дофинэ отважился не подчиниться приказу короля. Гренобль был наводнен листовками, призывающими бить в набат и собираться вокруг дворца правосудия. Когда брожение среди горожан достигло пика, отдельные мятежники забрались на крыши близлежащих домов и стали забрасывать королевских солдат черепицей, проломив многим головы. Войска в ответ открыли огонь. В городе началась бойня.

  Такие же волнения прокатились во всей стране. Протестовали Дижон и Тулуза. Когда армия закрыла дворец парламента в По, депутаты подняли крик о нарушении старых договорных прав страны, а взбунтовавшиеся горожане осадили интенданта в его доме и силой вернули членов парламента во дворец. Армия повсюду бежала, бросала оружие...

  -- Это и огорчает принца? – негромко спросила я.

  -- Да, но не только, -- сказал Лескюр. – Когда мы уезжали из Гренобля, в котором восстановили порядок, стало известно, что его величество разрешил парламенту Дофинэ... собраться.

  -- Разрешил собраться? – вскричала я. – После того, как запретил?!

  -- Увы, да. Правда, депутатам позволили заседать в замке Визий (Vizille), а не в самом городе, но это довольно смехотворная реформа, потому что от Гренобля до замка всего пять лье.

  Я не верила своим ушам. В моей памяти всплыла картина: темная галерея Версаля, Талейран и Лозен, огорченные, обсуждают решение Людовика упразднить парламенты... Что же это такое? Получается, герцог Орлеанский взял верх, а король идет на попятную при первом же сопротивлении его воле? Так болонка, на которую цыкнул хозяин, пугливо устремляется прочь с дивана!

  -- Как это может быть? – спросила я, вне себя от возмущения. – Король делает себя посмешищем? И все усилия моего отца...

  Я не договорила, но присутствующие и так поняли, что я имею в виду. Мой отец усмирял восстание и заслужил за это не только звание маршала, но и жгучую ненависть орлеанистов. А король, стало быть, свел все его победы на нет?

  -- Король не хочет крови, -- робко сказал Эмманюэль.

  Я топнула ногой.

  -- Но кровь уже пролилась! Нет, это просто анекдот. Скажите мне, господа, что я сплю!..

  Мужчины предпочли промолчать. Лескюр прятал взгляд, будто был виноват передо мной. Всем было мучительно стыдно. Преисполненная негодования, я удалилась к себе. Моя фамильная гордость была задета, и оставалось только догадываться, как уязвлен был сам отец, которому звание маршала поднесли как ненужную погремушку, призванную утешить его в политическом поражении.

  Утром, в часовне крепости, после мессы и причастия я поговорила с аббатом Баррюэлем. Он был так же огорчен, как и я, и не скрывал, что положение в стране даже хуже, чем я себе представляю.

  -- Будто чья-то скрытая рука в один миг поднимает на дыбы всех адвокатов, судейских, мелких клириков. Они говорят в один голос и по условному знаку поднимаются на бунт. Это очень тревожит, мадам. И всего ужаснее, что его величество, по-видимому, совершенно не осознает опасности положения. Он полагает, что финансы – это единственное, чему стоит уделять внимание... В стране, по сути, нет армии, а полиция – пустой звук.

  -- Нет армии, святой отец? А чем же тогда командует принц де Тальмон?

  -- Его сиятельству кое-как удается поддерживать дисциплину. Но он не всесилен. Тем более, что при равнодушии короля...

  Он заметил, что к нашей беседе встревоженно прислушивается Маргарита, и прервал свою речь.

  -- О, я знаю этих служанок из Версаля: стоит им сказать слово, и они разнесут его повсюду. Часто ли вы исповедуетесь, дочь моя?

  -- Дважды в год, святой отец, -- сказала Маргарита насупившись.

  -- А сплетничаете, должно быть, дважды в день. Или я не прав?

  Он оставил нас, весьма недовольных. Близился час завтрака, и пора было отправляться в столовую. Проходя мимо кабинета Эмманюэля, я остановилась: дверь была полуоткрыта, и оттуда слышались взволнованные голоса. Заглянув, я увидела своих мужа и отца. Они спорили.

  -- Если в прошлом году каждый второй офицер был членом масонской ложи, то теперь в масоны вступают даже солдаты! К чему это? Чем они там занимаются? Непостижимо. Как прикажете управлять такой армией? А тут еще король... король, который ни разу в жизни не выехал за пределы Версаля!

  В голосе отца звучала ярость. Эмманюэль робко возразил:

  -- Его величество ездил в Шербур, когда там открывался военный порт.

  -- Ах, ездил в Шербур! В то время как его шурин император Иосиф, австриец, приехав во Францию всего на пару месяцев, посетил Ренн и Лион, Тулузу и Марсель! Вы знаете историю о Доме инвалидов?[2] Это просто позор.

  В крайнем гневе отец ходил взад-вперед по кабинету. Грудь его тяжело вздымалась.

  -- Здравый смысл подсказывает мне, что весь этот хаос добром не кончится. Французы будто сходят с ума.  И вы хотите в Париж? Меня отныне там ненавидят. Ненависть перенесется на вас... Разве вы не боитесь, Эмманюэль?

  -- Чего же мне бояться? – растерялся он. – И к-кого? В чем я виновен?

  -- Никто не знает, чем обернется нынешнее слабое правление. Орлеанисты берут верх, у них есть огромные деньги, и они используют их очень хитроумно. А кроме них, в стране действует еще какая-то сила, более страшная. Король сам создает себе врагов, восстанавливая парламенты. В такой ситуации, зять мой, быть в Жу – подарок судьбы!

  -- Я так не считаю, -- упрямо твердил Эмманюэль. – И ваша дочь, сударь, совершенно не хочет тут находиться!

  -- Ну, ясно! Отказать ей вы никак не можете.

  Мой муж почти плачущим голосом произнес:

  -- Если я останусь здесь, она почти наверняка уедет в столицу без меня. Ее даже трудно будет в этом упрекать... потому что Жу – грустное место для красивой дамы.

  -- А если Париж превратится в опасное место, сможете ли вы защитить ее там, Эмманюэль?

  Мой супруг, моргая, слушал и не знал, что ответить.

  Взволнованная, я некоторое время размышляла над услышанным разговором. Мне многое было непонятно. То есть я понимала, что отец расстроен слабоволием короля, недоволен разболтанностью армии и усилением герцога Орлеанского. Но все это не казалось мне таким уж страшным, чтоб строить ужасные предположения насчет будущего. Париж – опасное место? Что за вздор! По его улицам все так же ездят экипажи, в гостиных играют в вист, в городе звонят колокола, угольщики носят уголь, молочницы ставят у порога заказчиков кувшины с молоком. Там ничего не изменилось из-за того, что какой-то парламент в Гренобле перечеркнул волю короля!

  И, в сущности, что этот Гренобль? Где он? И что такого страшного в герцоге Орлеанском? В этом прыщавом, самодовольном кузене короля? Он мечтает о троне, это всем известно, но трон для него недосягаем абсолютно! У Людовика, помимо двух сыновей, имеется еще и два брата. Может, своими интригами герцог надеется устроить бунт и возвыситься с помощью мятежа? Но чернь его терпеть не может: он высокомерен, развратен, жесток... Возвращаясь в Париж, он иногда несется по улицам с такой скоростью, что сбивает прохожих! О нем даже сочинили песенку:   

Au sein de Paris, un grand, noble de race,

Sans respect pour les droits des gens,

écrase quelques habitants

Pour goùter le plaisir de la chasse.[3]

  Да и вообще, весь его род – скопище никчемных развратников. Граф д’Артуа – невинная овца по сравнению с тем, что вытворяли эти Конти и Орлеаны, щеголявшие по парку Монсо с гулящими девками едва ли не нагишом! Дебоши герцога известны всем, равно как и его пристрастие к пьянству. Он англоман и вынес из Англии все «лучшее», что там есть: виски, азартные игры. Ах да, еще и спорт! Спорт в виде ставок на скачках, костюмов спортивного типа, брюк из оленьей кожи и высоких сапог. Но все отнюдь не вызывает у простонародья любовь к нему!

  Все это я высказала отцу, когда мне, наконец, удалось уединиться с ним. Возможно, ему уже хотелось отдохнуть от тяжелых разговоров, но, поскольку мои проблемы не были решены, я не собиралась давать ему отдых. Выслушав меня, он покачал головой:

  -- Сюзанна, герцог Орлеанский как таковой мало меня волнует. Он устраивает заговоры и полагает, что является их главой. Но является ли? Что, если он и его никчемная свита – просто стадо, которое некие пастухи гонят туда, куда надо?

  -- Вы хотите сказать... что герцогом кто-то управляет? Но кто?

  -- Если бы я знал! В нем искусственно разжигают честолюбие, внушают ложные надежды. Вокруг него собираются дворяне, жаждущие большей власти, чем сейчас. Им кажется, что Генеральные штаты решат все проблемы...

  -- А вам так не кажется?

  Отец устало посмотрел на меня:

  -- Я полагаю, это может сломать Францию. Нашу старую добрую католическую Францию, которая отнюдь не так плоха, как они убеждают в этом чернь!..

  Я молчала, кусая платочек. Все это было слишком сложно для меня. И потом, ну почему в свои восемнадцать лет я должна столько думать о подобных нудных вещах! Пусть с ними разбираются король, Государственный совет, мой отец, еще кто-то! Я хочу немедленно в Париж, и это единственное, что я сейчас чувствую!

  -- Признаться, я удивлен, -- сказал отец, выслушав меня. – Вы казались мне такой пламенной матерью, что я был уверен: выйдя замуж, вы поскорее родите себе законное дитя, чтоб было, с кем забавляться. А вы стремитесь убежать от мужа?

  Я метнула на него самый мрачный взгляд, на какой только была способна.

  -- Не стоит касаться подобных тем!

  -- Но в чем же я не прав? Не вы ли проклинали меня за то, что я оставил вашего сына на Мартинике?

  -- Ребенок ребенку рознь! И я не собираюсь заводить детей от Эмманюэля. По крайней мере, в ближайшие десять лет!

  Было видно, что страсти, бушевавшие у меня в душе, очень далеки от забот, волновавших принца де Тальмона, ранее генерала, а ныне – маршала. Он потер лоб, попросил принести себе бульона и сказал: так и быть, уезжая из Жу, он заберет меня с собой.

  Я даже зажмурилась от радости. О Господи, какая прекрасная у меня будет жизнь! Принц д’Энен останется пока здесь, и я на некоторое время буду свободна от его ночных посещений! Я поселюсь в Версале, с головой окунусь в развлечения, буду ездить на все приемы и пикники, сама буду устраивать вечеринки... И я обязательно заведу себе любовника! Красивого, страстного, сильного мужчину! Я буду искать того, кто мне понравится! Мне пора отведать хоть немного человеческого тепла, немного чувства.

  Служанка принесла бульон в серебряной чашке. Я сама поднесла отцу это горячее свежее варево из дичи, пахнущее ароматными кореньями, и осторожно спросила: что будет делать Эмманюэль? Это была дань приличиям, не более; по мне, так пускай бы он до самой смерти сидел в Юрских горах.

  Отец с некоторой иронией принял у меня чашку:

  -- Спасибо, дочь моя. Этот бульон восстанавливает силы лучше, чем шартрез достопочтенных отцов картезианцев, который я пробовал в Гренобле. Жу сделал вас почти заботливой, Сюзанна.... Что до вашего мужа, то он тоже вернется в столицу.

  -- И как скоро? – спросила я упавшим голосом.

  -- Как только подберут другого коменданта. Полагаю, Эмманюэль станет начальником гвардии графа д’Артуа, как мы того и хотели.

  Прикрыв глаза, он добавил:

  -- Я увожу вас не только потому, что замечаю вашу усталость от семейной жизни. О вас мне говорила королева. Ее величество хочет видеть вас своей статс-дамой.

  -- Меня? Неужели?

  -- Да. Надеюсь, вы понимаете, какие обязанности налагает на вас такая придворная должность. Вы должны повзрослеть, Сюзанна, и оставить свою итальянскую дикость.

  «Поглядим», -- подумала я, но вслух ничего не сказала.

 

 



[1] Пирог с вишней.

[2] Брат Марии Антуанетты, император Иосиф, осмотрев Париж, сообщил Людовику XVI, что тот владеет «прекрасным зданием» в столице. «Каким?» -- осведомился король. -- «Домом инвалидов». – «Ах да! Так говорят». – «Говорят? Разве вы сами не видели его?» -- «Нет, не приходилось».

 

[3] В сердце Парижа

 знатный, благородный господин

без всякого уважения к правам людей

сбивает горожан,

чтоб ощутить удовольствие от охоты (франц.)

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая, продолжение

Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой клятве. Построив павильон и выиграв пари у королевы, он вскоре станет героем Версаля, мужчиной номер один. Он станет домогаться меня, будучи в блеске своей новой славы, а я… я…  О, я совсем не была уверена, что устою, если он будет так же настойчив, как два с половиной года назад! Я чувствовала в себе слабость, и это приводило меня в отчаяние.

-- Может, обратиться к его величеству? – проговорила я нерешительно. – Он может освободить вас от этой должности.

Эмманюэль покачал головой.

-- Его величество не поддержит просьбу такого рода…

Да, он был прав. Король, при всем расположении ко мне и при всей своей доброте, никогда не поощрял просьбы военных об облегчении службы. Он не интересовался армией, но хорошо знал, что военный человек должен быть готов к любым тяготам. Известен был случай, когда два молодых офицера, слывшие прекрасными танцорами на балах, должны были возвращаться в свой полк, но Мария Антуанетта не хотела терять хороших партнеров в танцах и уговорила их написать прошение королю об отсрочке возвращения в армию. С этим письмом королева обратилась к его величеству, но он, узнав содержание просьбы, возвратил бумагу супруге, не читая.

«Я не хочу даже знать имена офицеров, которые предпочитают удовольствия славе», -- сказал Людовик XVI. Просьба Эмманюэля выглядела бы в глазах короля подобным же образом…  

 -- Возможно, нужно обратиться к вашему отцу, Сюзанна?

Теперь я покачала головой. Эта идея мне не нравилась. Во-первых, отец был далеко, во-вторых, я не хотела, чтоб он думал, что мы с Эмманюэлем – малые дети, которым постоянно нужны опека и помощь. В-третьих, при вмешательстве отца проблема графа д’Артуа никак не решалась. И тогда я подумала: что, собственно, держит меня в Версале? Мне здесь пока никто не нравится. Я могу на некоторое время уехать вместе с мужем, и принц крови увидит, что я не меняю «нет» на «да» даже под его нажимом…

Когда я сказала о своем желании Эмманюэлю, его глаза заблестели.

-- Мой Бог! Вы вправду готовы уехать со мной? Уехать в…

Он явно хотел добавить «уехать в провинцию, в такую глушь», но осекся. Я пожала плечами.

-- Почему бы нет, сударь? Лето в Версале все равно будет скучным.  Денег в казне нет, король не допустит больших празднеств.

-- Но вы так красивы… вас все так любят… Неужели вы способны на такое самопожертвование?

Я отвела взгляд. Конечно, не способна! Как не способен Эмманюэль понять истинные мотивы моего поступка: скуку и жажду новых впечатлений.

-- Я не так уж много жертвую, -- сказала я уклончиво. – Мой отец, когда узнает о вашем назначении, обязательно вмешается. Долго вы в этом Жу не пробудете. А я… я ведь всегда могу уехать раньше вас, разве не так?

Эмманюэль погрустнел, но с готовностью кивнул головой.

 

 

Я подумала, что мне лучше вернуться к себе. Было уже поздно, во дворе зажигали факелы, и бродить в потемках по бесконечным галереям огромного дворца казалось мне небезопасным. Путь мой пролегал мимо Эй-де-Беф, главной приемной короля, которая, как мне казалось, в этот час должна быть безлюдной. Однако из-под дверей пробивался свет, будто там продолжались какие-то аудиенции. А в одной из полутемных ниш коридора я заметила две фигуры: одну – в сутане (это был мой недавний партнер по картам, епископ де Талейран), другим человеком был герцог де Лозен. Я бы прошла мимо них абсолютно равнодушно, но имя моего отца, которое я уловила в их разговоре, заставило меня остановиться, отойти во мрак и прислушаться.

-- Принц де Тальмон одержал верх. – Это говорил епископ де Талейран, я узнала его по тягучему выговору. – Э-э... планы рухнули. Генеральные штаты не будут созваны.  А если и будут, то очень не скоро.

-- Это решил король?

-- Только что. Его величество одобрил новый заем, в четыреста миллионов ливров, который позволит правительству маневрировать еще три-четыре года, и решил принудить парламент зарегистрировать новые налоги.

Собеседник епископа издал смешок.

-- Налоги будут адресованы аристократам? Его величество снова пытается навесить на нас это бремя?

-- Полагаю, да.

Между ними воцарилось молчание. Я затаила дыхание прислушиваясь. Потом епископ заговорил снова, уже более энергичным тоном:

-- Я отправлюсь к мадам Батильде. Пусть она пошлет гонца к своему брату. Вряд ли мы что-то сможем исправить, но герцога нужно предупредить о таком повороте дела.

Батильда, принцесса Конде, – так звалась скандальная сестра герцога Орлеанского, разведенная дама, в особняке которой на Елисейских полях вызывали духов и устраивали сеансы животного магнетизма. Ее брат, принц крови, герцог Орлеанский, интриган, не так давно был отправлен королем в ссылку – причем не в Лондон, как хотел, а в свои имения в Виллер-Коттре. С сыном этой мадам Батильды я сегодня вечером флиртовала у фонтана...

-- А я дам знать Мирабо[1], -- отозвался Лозен. – Он снова без денег, так что может стать сговорчивым.

-- Да, верно. Нам всем нужно собраться с мыслями. Прощайте, герцог.

-- Прощайте, ваше преосвященство.

Они разошлись. Я с облегчением вздохнула. Потом пожала плечами. Вероятно, передо мной приоткрылась завеса какой-то интриги, но что из этого? Стоит ли сообщать отцу об услышанном? Наверное, нет. Во-первых, я не знаю, где он сейчас находится, во-вторых... разве не сказали они сами, что принц де Тальмон уже одержал над ними верх? Видимо, речь шла  о том предмете, по поводу которого мой отец в начале мая разговаривал с королем. Его величество прислушался к его доводам. Вот и славно! Я находила, что король поступил абсолютно правильно, потому что мой отец, несмотря на все свои недостатки и нашу с ним вражду, казался мне весьма трезвомыслящим человеком. А эти прислужники герцога Орлеанского – просто авантюристы, не стоящие доброго слова.

Я отправилась к себе, чуть ли не напевая. Я никогда бы себе в этом не призналась, но мое настроение явно улучшилось, когда я услышала о победе моего отца.

 

 

3

 

 

Мощный форт Жу... Он, как и его собрат форт Лармон, уже пятьсот лет нависал над зигзагообразным ущельем, расколовшим Юрские горы в этом месте, и защищал дорогу, ведущую из Франш-Конте в Невшатель, к берегам озера Леман и к Берну. Его могучие стены вздымались выше черных сосен, которыми были покрыты здешние скалы. Часто, глядя со стены в долину, можно было видеть, как клубятся внизу облака и испытывать странное чувство, понимая, что находишься выше их, почти в небесах. Возможно, это было самое романтичное место во Франции, но, отправляясь сюда, я не учла, что, кроме этого, это самое холодное и унылое место в стране.

Путешествие из Парижа заняло чуть больше недели. Мы ехали через Шампань и Бургундию; я никогда прежде не бывала на востоке Франции и наслаждалась прекрасными летними пейзажами, проплывающими за окном. Страна, казалось, переживала расцвет: зеленели пшеничные и ячменные поля, кудрявились бескрайние виноградники, вино с которых, великолепное шампанское, полюбилось уже не только англичанам, но и всей Европе. Селяне, отнюдь не оборванные и не несчастные, по вечерам усаживались у порога своих жилищ, курили трубки, играли в карты и домино. Единственной жалобой, которую можно было услышать от них, были сетования на невозможность свободно распоряжаться урожаем: королевские эдикты с давних времен регулировали торговлю зерном. А городское простонародье, наоборот, требовало строгого контроля за этим процессом и тревожилось по поводу деятельности крупных хлеботорговцев. Эти богачи, согласно дурной традиции последних тридцати лет, боролись против строгого учета урожая, введенного еще аббатом Терре[2], и постоянно осуществляли разнообразные спекуляции. Разрешить это противоречие могла разве что сильная королевская власть, но король, довольно апатичный правитель, именно силу и не спешил продемонстрировать Франции.

Эмманюэль организовал путешествие наилучшим образом и поверг меня в изумление своей предусмотрительностью: мы ехали в дормезе – огромном экипаже, в котором при желании или при отсутствии приличной гостиницы можно было и спать, за нами в карете следовали слуги и Аврора. Когда дорога мне надоедала, мой муж всегда приказывал остановиться на час-полтора, чтобы горничная могла накрыть стол, а я --  прогуляться. Я бродила по лужайкам, собирала полевые цветы и находила путешествие очень приятным. Меня особенно грела мысль о том, что к тому времени, когда я решу вернуться в Париж, то есть осенью, король уже сможет исполнить свое обещание, и я наверняка встречусь с Жанно. Покладистость Эмманюэля позволяла надеяться, что мой ребенок сможет жить неподалеку от меня в Париже, и это обстоятельство примиряло меня с браком.

Вот почему после теплой, купающейся в солнце Бургундии вид замка Жу произвел на меня удручающее впечатление. Во-первых, он был мрачен, во-вторых, я сразу поняла, что при всей предупредительности Эмманюэля особого комфорта здесь не достичь. В моих покоях, устланных коврами, сохранялась сырость, и никакие гобелены не могли полностью скрыть грубого камня стен. В-третьих, и это было самым разочаровывающим, Эмманюэль, до сей поры обращавшийся со мной как брат, в один из первых вечеров в Жу пришел ко мне и дал понять, что собирается остаться в моей постели до утра.

Вид этого черноволосого кудрявого юноши, облаченного в ночное одеяние и шелковый халат, на пороге моей  спальни не вызвал у меня никакого восторга. Я поняла, что доктор Лассон преуспел в своем лечении, и это тоже меня не обрадовало. Любая другая женщина, возможно, сочла бы Эмманюэля  привлекательным, но мне он совсем не нравился. Даже его запах как-то мне не импонировал, поэтому первым моим побуждением было поссориться и прогнать его прочь. Но потом... Потом я подумала, что рано или поздно наша брачная ночь должна случиться. Версальские дамы уверяют, что неестественно и неправильно для женщины так долго оставаться без мужчины, как оставалась я. А Эмманюэль, какой-никакой, а все-таки мужчина... Да и в этом ужасном Жу с ним надо как-то уживаться. Поэтому я, подавив раздражение, сказала ему, своенравно вскинув голову:

-- Хорошо. Проходите, сударь.

Я сама взбила подушки на большой старинной кровати и улеглась у стены.

-- Ваше место здесь, с краю. И до утра совсем не обязательно оставаться, я люблю спать одна.

Эмманюэль понимающе кивнул, скинул халат, задернул полог и аккуратно улегся рядом со мной под одеяло. Ноги и руки у него были ледяные, словно он долго стоял перед моей дверью в холодном коридоре, не решаясь войти. Он был строен и хорошо сложен, и несмотря на то, что на нем была длинная рубашка, я сумела разглядеть, что кожа у него светлая и гладкая, почти без волос, как у девушки. Все остальное осталось для меня тайной, потому что он принялся целовать меня – почти душить поцелуями, не особенно, впрочем, стараясь при этом раздеть. Путаясь в кружевах, его пальцы подцепили подол моей сорочки; застонав, он оказался на мне и, ошеломленная, я почувствовала, как его плоть скользнула внутрь меня. Мне осталось лишь удивленно терпеть все то, что он проделывал со мной. 

К моему удивлению, он оказался не так уж неумел. Конечно, как о любовнике о нем нельзя было сказать ничего лестного, но он знал, что следует делать и справился со своим супружеским долгом довольно деликатно. Отодвинувшись от него, я  некоторое время с удивлением глядела на его тонкий профиль, на кудри, рассыпавшиеся по влажному лбу, и в голове у меня метались мысли: наверняка он побывал у какой-то женщины после своей операции, иначе и быть не может! А, может, Лассон нарочно водил его к каким-то девкам.  И еще я думала о том, что меньше всего на свете мне хотелось бы иметь детей от этого нежного юноши. Его род -- очень древний и знатный, происходит от пикардийских рыцарей, воевавших еще с Людовиком Святым, стало быть, вопрос о наследнике рано или поздно встанет. Но я с большим неудовольствием думала о своем возможном участии во всем этом.

Эмманюэль думал совершенно о другом. Счастливый, с розовым румянцем на щеках, он поцеловал мои пальцы и заявил, что любит меня безумно, причем уже очень давно.

Я смотрела на него со смешанным чувством смеха и растроганности. С одной стороны, как смешно то, что я впервые услышала признание в любви от столь нелепого мужчины, как мой муж! С другой стороны, он, кажется, говорит вполне искренне... Но выглядит слишком большим размазней, несмотря на свою классическую красоту Антиноя, и в этом-то главная беда!

-- Ну, -- сказала я после паузы, -- когда же вы успели так меня полюбить?

-- Вообще-то сразу же, как только увидел, -- вырвалось у него восторженно. – Но в тот день, когда вы совершили такой самоотверженный, такой жертвенный поступок, покинув двор ради меня, ради уединения в Жу, я просто жизни без вас не представляю. Нет женщины прекраснее вас! И я вам клянусь: вы никогда не пожалеете о своем решении. Я готов посвятить вам все свое время. Если хотите, мы будем проводить все вечера вместе у камина. Я буду читать вам стихи, как трубадуры во времена Филиппа Августа. Да что там говорить, я сам могу писать вам стихи!..

Я ничего не отвечала, чувствуя, что подобная идиллия меня  не прельщает. Эмманюэль воспитывался в Сен-Сире, получил военное образование, откуда же такая восторженность? Мне абсолютно нечего было ответить на его обожание.

-- Нужно послать за моей лошадью, -- сказала я наконец. – Я хочу ездить верхом. В горах, наверное, есть на что посмотреть.

-- Еще бы! Здесь красиво не только летом, но и зимой. Жу выглядит великолепно в декабре, когда его припорошит снег, так мне сказал капитан де Кастель.

«Не дай Бог мне остаться здесь до зимы», -- подумала я. Но то, что у меня будет Стрела, очень меня утешило. Здесь есть поблизости город, кажется, Понтарлье. Там наверняка устраивают балы. Так что кроме езды верхом у меня будет еще кое-какая светская жизнь. Эмманюэль, конечно, не сможет сопровождать меня повсюду, его отвлекут дела службы, и вечера у камина, равно как и наши ночные встречи, возможно, сократятся.

Отношение моего мужа к браку вызывало у меня раздражение. Я привыкла слышать, что аристократы женятся не по любви, и супруги не очень докучают друг другу, иногда даже годами живут в разных местах. Это делает жизнь гораздо проще. А принц д'Энен – какое-то исключение из этого обычая. Я предвидела, что при таком отношении ко мне он, в конце концов, окажется еще и ревнив. О том, чтоб он завел себе любовницу и оставил меня в покое, наверное, не стоило и говорить. Все это вызывало у меня сомнения в удачности нашего брака, и я плохо представляла себе, как мы годами будем уживаться вместе.

Но в ту ночь я, конечно, ничего Эмманюэлю не сказала.

 

 

 

В горах и вправду было на что посмотреть. Когда выдавался солнечный денек, окрестности Жу превращались в райское место. Воздух здесь был прохладнее и чище, чем в долине, небо – пронзительно-лазоревое. Июнь украсил крутые хребты Юры кудрявыми кружевами зелени, среди которых проглядывали нитки каменистых троп, проложенные стадами овец и коз. В отверстиях скал нежно попискивали ласточки.

На западе цепь гор была особенно грандиозна. Вершины терялись  в белых облаках, подернутые холодной лиловой дымкой, сквозь которую можно было различить лишь смутно белеющие шапки снега. У самого подножия снежных вершин, на почве, постоянно увлажняемой талой снеговой водой, цвели маки и ярко-синие горечавки, сиреневые сольданеллы и белоснежные эдельвейсы. Спускаясь вниз, низкорослая растительность мало-помалу крепла и сливалась с буйной зеленью подножия гор.

Однако погода часто портилась, и тогда единственным моим пристанищем становился замок. О, этот Жу! Он был довольно престижным местом службы для военных, но в моих глазах это был просто пустынный форт, в котором служили старые инвалиды, безрукие или безногие. Здешние средневековые казематы и невероятной глубины колодец, выдолбленный в скале, навевали ужас, особенно есть учесть, что замок был овеян легендой о жуткой судьбе дамы Берты, супруги одного из давних властителей Жу. Она была заточена мужем за неверность в каменный мешок, куда можно было войти только согнувшись вдвое, и провела там в заключении двенадцать лет, пока ее муж, крестоносец, не умер. Даму эту освободил сын, но в своей тюрьме она потеряла рассудок.

Эту историю поведал мне капитан де Кастель, словоохотливый старый вояка, служивший в Жу еще при прежнем коменданте:

-- Когда мадам Берту вывели из темницы, она напоминала узловатый ствол мертвой виноградной лозы. Это была такая трагедия! Ее несчастного любовника обманутый муж убил и приказал выбросить тело на съедение стервятникам.

-- Благодарение Богу, с тех времен нравы изменились, -- сказала я, не скрывая своего отвращения к этой истории. – Прошло пятьсот лет. Меня больше интересует современность... скажем, граф де Мирабо. Кажется, вы были свидетелем его заключения в Жу, не так ли, господин капитан?

Шарль де Кастель  подкрутил седые усы:

-- Я видел все собственным глазами, сударыня! И не только его заключение, но и его шашни с госпожой де Моннье... Он даже обращался ко мне с просьбой передавать ей письма. Но я на это не пошел. Я сочувствую любви, но то, как эта парочка поступила с маркизом де Моннье, – это была большая низость!

В то лето едва ли было во Франции имя более громкое, чем Мирабо. Я никогда не видела его, но знала, что он – герой всех парижских гостиных, кумир толпы. Его брошюры вмиг расхватывали; господа обсуждали их достоинства за утренним туалетом, а парикмахеры, горничные и лакеи жадно прислушивались к таким разговорам и несли весть о Мирабо еще более простому люду. Раньше о нем говорили, что он транжира, разоривший отца, и преступник, укравший чужую жену, но нынче как-то само собой утвердилось мнение, что на самом деле он – невинная жертва произвола, тех пресловутых королевских  lettres de cachet, которые раньше позволяли любого человека засадить в тюрьму без суда на неопределенный срок и которые отменил Людовик XVI.

-- А что же они такого сделали? – поинтересовалась я, чертя зонтиком узоры на песочной дорожке. – В чем их низость?

-- Маркиз де Моннье не только лишился законной супруги, но и накоплений за многие годы. Его жена, сбегая с Мирабо, прихватила все, что было в сундуках старого мужа... Ему остались только рога и разорение!

Такой поступок и вправду выглядел весьма дурно. Я могла бы понять Софи де Моннье: молодая девушка, выданная замуж за старика семидесяти лет, совершенно естественно поддалась чарам молодого соблазнителя... я даже находила некоторое сходство между собой и ею, ибо обе мы были жертвами навязанных родителями браков. Но украсть деньги мужа, убегая с любовником? Это что-то чересчур плебейское.

Капитан де Кастель, будто опомнившись, добавил:

-- Однако, мадам! Не присягну, что к этому поступку причастен сам Мирабо. Возможно, это были проделки беглянки маркизы, потому что его самого я запомнил как довольно благородного и искреннего человека. Иногда – даже безрассудно смелого.

-- Где же он тут мог показать свою смелость?

-- Я запомнил такой эпизод. Сюда, в крепость, к нему приезжал принц Конти, теперешний герцог Орлеанский, и во время встречи между ними разгорелась ссора. Принц спросил: « Что бы вы сделали, сударь, если бы вам дали пощечину?» «Монсеньор, -- отвечал Мирабо, -- этот вопрос был затруднительным до изобретения пистолетов и пороха».

Капитан заразительно засмеялся, будто заново переживая все это.

-- Каков ответ? Господь одарил его языком острым, как бритва, и живым умом! Если б в королевстве для него нашлось дело, я думаю, он мог бы принести много пользы.

«С герцогом Орлеанским Мирабо, может, и ссорился, но явно уже помирился, -- подумала я, вспоминая разговор между Талейраном и Лозеном, подслушанный в темной галерее Версаля. – По-видимому, даже поступил к нему на службу. Судя по всему, он стал выполнять самые грязные его поручения». Усмотрев недоверие на моем лице, капитан принялся убеждать меня, что иной раз дурные знакомства и равнодушие родителей могут испортить даже самого хорошего человека.

-- Отец Мирабо был уж слишком к нему придирчив. С ранних лет муштровал его, будто простого солдата, оставлял без денег и даже запрещал называться своим именем. А потом, уже здесь, в Жу, у графа появились подозрительные приятели. Бриссо и Клавьер. Они ездили к нему из Невшателя, заказывали ему всякую писанину.

-- Клавьер? – воскликнула я вздрогнув.

-- Да, был тут такой авантюрист. Он вечно затевал интриги. В Швейцарии за ним охотилась полиция. Он прятался в Понтарлье.

-- Рене Клавьер? – снова переспросила я, пытаясь удостовериться, что мой собеседник говорит именно о том сероглазом красавце, о котором я думаю.

Капитан кивнул. Потом засмеялся.

-- Именно! За ним сохла местная красотка, жена судьи. Но он был не так глуп, как Мирабо! Похищать ее он не стал, оставил мужу и спокойно перебрался в Париж. Говорят, сколотил там неплохое состояние, стал ростовщиком.

«Странно, что человек с подобной репутацией обслуживает наши счета», -- подумала я. Капитан стал говорить, что все это было очень давно, почти двенадцать лет назад, и с тех пор люди могли измениться и исправиться, но я не смогла дослушать. Глянув в нижний двор замка, я заметила, как в массивные ворота Жу въезжает Эмманюэль. Ему не нравилось, что я часто и подолгу беседую с капитаном, и, чтобы избежать ссоры, я поспешно простилась со словоохотливым собеседником.

 

 

 



[1] Оноре Габриэь Рикетти, граф де Мирабо (1749-1791) – знаменитый публицист и оратор того времени. Аристократ по рождению, он много времени провел в тюрьмах за долги и распутство, где пристратился к написанию политических, а так же порнографических книг. Пользовался необычайной популярностью, оказывал большое влияние на общественное мнение.

[2] Последний генеральный контролер финансов Людовика XV (1771-1775 гг.)

"Валтасаров пир" (новая редакция), глава четвертая

Дорогие читатели,

для особо интересующихся сериалом публикую начало четвертой главы книги "Валтасаров пир". Это та редакция, которая с этого года будет канонической (именно она будет переведена на английский язык замечательным профессором из Бристоля, Дэвидом Моссопом). В этом отрывке -- новые обстоятельства появления Брике в жизни Сюзанны. Франсуа носит новое имя, потому что прежнее -- неблагозвучно в английском, плюс к образу отца Сюзанны я добавила новых свежих красок, соответствующих моему новому пониманию этого человека. Он был одним из последовательных и принципиальных столпов Старого режима и противостоял катастрофе. Он заслуживает более пространного повествования, нежели это было у меня раньше...

И да, тут мелькает тень Талейрана.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

АЛЬПИЙСКИЙ ПЛЕН

 

1

 

Был вторая половина мая 1788 года, и Париж, с каждым днем все более освобождавшийся от своих постоянных обитателей – буржуа, уезжавших на лето в провинцию, выглядел необычно пустым, свежим и почти чистым. В легком сиреневом платье и вышитой бисером накидке, в широкополой шляпе с приспущенной на лицо густой вуалью я шла по улице Катрфис, направляясь к Сене. Я была совершенно одна, затерявшаяся среди прохожих. Меня никто не сопровождал. Любой придворный из Версаля, встретив меня на улице, непременно подумал бы, что новоявленная принцесса д'Энен, не успев выйти замуж, уже живет по законам адюльтера.

Но у меня не было любовника, и спешила я не на свидание с ним. Я просто гуляла. Вот уже не в первый раз я устраивала себе такие прогулки по городу инкогнито, наслаждаясь полнейшей свободой. Это было невероятно: никто не узнавал меня в толпе, никто ничего от меня не ждал, и я никому ничего не была должна! Я чувствовала себя птицей, вырвавшейся из клетки. Впервые за долгое время я могла делать все, что хочу: изучать витрины магазинов, смотреть уличные спектакли, покупать цветы у миловидных крестьяночек в красных косынках, играть в  уличную лотерею и, выиграв дешевое пирожное, тут же его съесть, чувствуя себя при этом свободной тосканской девчонкой, какой  я была когда-то. Теперь, впрочем, мое положение было даже более привлекательно, потому что, кроме свободы, у меня был дом, деньги и хорошее положение в обществе. В сущности, разве этого мало, чтобы быть счастливой? За ощущение счастья я заплатила сущей безделицей – браком с Эмманюэлем, и это была такая скромная плата, что о ней о печалиться не стоило!

В такие дни я много ходила пешком. Приближался вечер, и из окон домов доносились запахи скорого ужина. Окна почти везде были распахнуты; на подоконниках цвела герань и стояли клетки с канарейками.  Плетистые розы, вьющиеся по облупленным стенам домов, уже начинали распускаться.

Я расточала улыбки всем, кто удостаивал меня взглядом. Мне казалось все таким знакомым, милым, родным, я была в восторге от того, что снова оказалась в Париже и Париж принял меня так дружелюбно. Эмманюэль уехал с Лассоном куда-то в провинцию, отец больше не докучал мне, отправившись в армию, сердце мое не было затронуто никакой любовью, и даже жгучая боль от разлуки с Жанно стала глуше. Словом, душа моя была почти умиротворенной. Впервые за несколько месяцев мне хотелось петь – что угодно, даже избитый мотив вроде «Il etait un petit navire», что пиликал на углу шарманщик. Услышав звуки музыки, я прибавила шагу и замурлыкала песенку. Взгляды встречных мужчин говорили мне, что я привлекательна.

Я подошла к набережной и перешла Сену по мосту Нотр-Дам, очутившись, таким образом, на острове Сите.  Здесь сгружали сено, и воздух пристани был напоен запахом свежей травы. Будто в деревне! Ветерок был так прохладен, точно прилетел в Париж из изумрудной Бретани.  Я с новой силой ощутила, как мне хочется туда. Версаль так великолепен, так роскошен, что от его роскоши порой тягостно. Мне хочется походить босиком по траве, мокрой после дождя, ощутить теплое дыхание земли и соленые брызги океана…  Закрыв глаза, я на мгновение отдалась во власть свежего ветра. Потом причалила баржа, и на берег стали выводить лошадей, пристань наполнилась приехавшими пассажирами – кормилицами, монахинями, лакеями, – и я продолжила свой путь.

Переходя на левый берег Сены, на Малом мосту, я купила букетик фиалок у цветочницы, в порыве щедрости заплатив за него целое экю. Цветочница долго выкрикивала мне вслед благословения… Мне понравилось делать покупки. Выйдя на улицу Нуайе, я пристроилась к толпе детей, окруживших торговку сладостями. За пятнадцать су я купила у нее целую пачку теплых вафель и с радостью отдала их детям. Их восторг вызвал у меня чувство изумления. Господи, как же хороша жизнь! Если б мне еще влюбиться в кого-нибудь, я чувствовала бы себя абсолютной счастливой!

Но это были лишь первые впечатления.

Когда я пересекала площадь Мобер, из нескольких подворотен на меня повеяло отвратительным запахом нечистот, я услышала непристойные песни и брань… Мне стало не по себе. Не только потому, что здесь царствовала бедность. Здесь было много оборванных субъектов подозрительного вида, пристроившихся у стен домов и будто высматривавших себе добычу, обнищавших девиц легкого поведения,  унылых изможденных поденщиц, которые тащили в руках корзины с покупками, охапки дров, тяжелые тюки стирки.  Я почувствовала себя здесь неуютно и даже пожурила себя за то, что забрела сюда. Бессознательно я поискала глазами полицейского, но никакой полиции здесь, конечно, не было. Пробираясь вдоль грязных склонов речки Бьевр, которая тут протекала и  пахла далеко не так приятно, как Сена, я поспешила выбраться из этого района.  Да, конечно, мое место – не здесь… И не может быть здесь, даже если Версаль исчезнет.

Впрочем, как может исчезнуть Версаль? Тем более странно допускать это теперь, когда у меня дома лежит приглашение на маленький бал в версальском салоне принцессы де Роган… Нет, Версаль существует, Версаль вечен, как вечны красота, женственность и легкомыслие.

Я зашагала дальше, вскоре добравшись до монастыря святой Женевьевы. Отсюда было рукой подать до Люксембургского сада. Именно там, у фонтана Медичи, я договорилась встретиться с Кантэном. Он должен был проводить меня к карете, ожидающей где-то неподалеку. Дойдя до широкой многолюдной улицы Сен-Жак, я остановилась на тротуаре, пропуская группу монахов-доминиканцев, облаченных в белоснежные сутаны и черные шляпы. В этот момент, бросив взгляд на ворота Люксембургского сада, я с удивлением заметила рядом с ними знакомого мужчину.

Это был капитан де Вильер, без сомнения. Капитан, который столько недель вез меня с Мартиники во Францию на своем могучем судне «Коммерс-де-Марсей»… С ним была какая-то женщина. В гражданском платье, не скрывавшем, впрочем, его безупречной офицерской выправки и великолепной фигуры, он остановился у лотка, где торговали сладкой водой, и, казалось, спрашивал у своей спутницы: «Какой напиток вы предпочитаете? Малиновый или смородиновый?» Его дама, прелестная и молодая, в лиловом платье с белой косынкой, в соломенной шляпе, украшенной крупными маками, смеялась, показывая жемчужные зубки. Я с удивлением узнала в ней Адель де Бельгард, замужнюю особу, которую встречала иногда в Версале. Она входила в круг Дианы де Полиньяк. Значит, муж мадам де Бельгард, старый и глухой, предпочитает не замечать измен супруги?

Но что делает в Париже он, капитан? Разве его место – не в море?

Я сама не могла бы объяснить, откуда взялась та внезапная злость, вспыхнувшая во мне по отношению к этой паре. Нет, даже не так. По отношению к Адель. И даже не злость это была, а какая-то жгучая, необъяснимая ревность. Столько дней я находилась неподалеку от этого красавца, не раз прогуливалась по палубе, наблюдая за ним, не раз обедала с ним за одним столом – и что же? Он достался другой женщине, а я, восемнадцатилетняя красавица, обладательница нелепого мужа, брожу по Парижу одна, уверяя себя, что компания Кантэна и болтовня с ним – вершина счастья?!

Он так красив, этот капитан. Я разглядывала его сейчас даже с какой-то жадностью, очень сожалея, что мало внимания обращала на него на судне. А ведь он поначалу пожирал меня глазами! Стоит вспомнить, как он взглянул на меня, когда я впервые появилась за общим столом в корабельной столовой, -- в белом муслиновом платье, с волосами, подхваченными алой лентой,  -- чтобы понять: если б я хоть раз улыбнулась ему, он влюбился бы в меня без памяти. А теперь…  Теперь он занят!

В этот миг капитан де Вильер, будто почувствовав на своей спине мой ревнивый взгляд, обернулся. Сперва он не разглядел меня на другой стороне улицы, но потом, оглянувшись еще раз, присмотрелся внимательнее. Я была одета, конечно, без всякой пышности и мало походила на великосветскую даму, но он, кажется, узнал меня. По его лицу промелькнуло сначала безграничное удивление, а потом он сделал жест, будто собирался меня поприветствовать.

Этого еще не хватало! Я не хотела, чтобы Адель де Бельгард видела меня, и тем более не хотела, чтоб он сам догадался о тех мыслях, которые только что меня посетили. Вспыхнув, я отвернулась, быстро пошла прочь, потом почти побежала и, опасаясь, как бы капитан не вздумал последовать за мной, опрометью скрылась за дверью кабачка (brasserie), над которым висела кривая вывеска --  «У Бробеля».

Тут было немноголюдно, и в полумраке прохладного, темного, со сводчатыми потолками зала я смогла перевести дух. Встречу с капитаном никак нельзя было назвать удачной. Всего хуже то, что он обернулся и увидел меня… Впрочем, может, не узнал? Вряд ли он может предположить, что дама моего ранга, недавно вышедшая замуж, способна на такие прогулки по Парижу. Хорошо бы, если б он не был уверен в том, что видел именно меня.

«И что он нашел в этой Адель? Совершенно скучная особа! Даже королева говорит, что разговоры с ней хороши только перед сном!»

-- Что желаете, мадам? За четырнадцать су могу предложить вам отличный обед: похлебку и мясо. За двадцать четыре су похлебка превратится в суп, а мясо – в говядину, и я даже постелю вам на стол белую скатерть. А может, вы любите рыбу? Сегодня нам доставили свежую рыбу из Нормандии, и студенты, которые у нас столуются, съели еще далеко на все!

С этой тирадой ко мне обратился озорной мальчишка лет четырнадцати, видимо, официант этого заведения. Его белый длинный фартук свидетельствовал об этом. Я удивленно выслушала его, но не успела ответить, потому что он заговорил снова.

-- Я Бастьен Пино, хотя все называют меня Брике[1] (Briquet).  Признайте, имечко как раз для меня! Я раньше жил на улице, а теперь стал лучшим официантом у папаши Бробеля. И хотя дамы заходят к нам не так уж часто, я бьюсь об заклад, что уговорю вас хотя бы на суп!

У него были черные плутовские глаза и ястребиный нос. Да и вообще, выглядел он необычно, а уж говорил так, что, однажды услышав подобную болтовню, ее невозможно было забыть.

-- Нет, -- сказала я, улыбнувшись. – То есть, так и быть, я возьму у тебя суп, но ты сделаешь для меня кое-что.

-- Что именно, мадам?

-- Надо пойти к фонтану Медичи и сообщить человеку по имени Кантэн, что я жду его здесь.

Брике присвистнул.

-- Только и всего? А почему вы сами не сделаете этого?

Я нахмурилась. Идти к фонтану мне не хотелось, потому что там прогуливался капитан де Вильер с мадам де Бельгард. Но я не собиралась объяснять это мальчишке.

-- Я добавлю к плате за суп еще несколько су, если ты будешь поменьше спрашивать.

-- Ясное дело, мадам! Огромная вам благодарность.

Слегка прищурившись, он наклонился ко мне:

-- Я, честно говоря, был на улице и все видел. Вы убегали от одного господина, которого я прекрасно знаю!     Это капитан де Вильер, он уже неделю в Париже. Масонская ложа, в которую он входит, заседает наподалеку, и когда братья каменщики вдоволь наговорятся, они заказывают у папаши Бробеля ужин. Обычно пять или даже семь блюд… Ох и славную трапезу мы им накрываем! А ваш знакомый, мадам, весьма жалует белое вино.

Я слушала его с натянутым видом. То, что мальчишка обрушил на меня столько сведений о капитане, казалось мне неуместным и ненужным. Масонская ложа… Какое мне дело до этих глупостей?

-- Мало ли кто где собирается? – прервала я его разглагольствования. – Мне это совершенно неинтересно. Ты собираешься заработать свои деньги, или я могу уйти без супа?

Он подпрыгнул на месте.

-- Сию минуту, мадам! Все будет в лучшем виде. Вы еще увидите, какой Брике смышленый! И даже, может быть, возьмете меня на службу.

«Вот уж вряд ли», -- подумала я раздраженно. Слишком уж он проницателен, этот юный официант! Впрочем, обслужил он меня и вправду блестяще.  Одним взмахом руки постелив на стол скатерть, он вприпрыжку устремился на кухню и принес мне тарелку горячего супа с бобами. В целом кушанье выглядело вполне аппетитно, но я не спешила есть.  Брике метнулся к двери.

-- Я в два счета приведу сюда этого вашего Кантэна, мадам!

Я села за стол, размышляя о превратностях судьбы, которая сводит меня то с Кантэном, то с Брике – с кем угодно, только не тем, кто способен воспламенить сердце. Что за жизнь у меня, в конце концов? Я хочу любви. Хочу ласки молодого, красивого, сильного мужчины… И раз чувство не зажигается в моей душе, надо завести кавалера хотя бы для того, чтоб не жилось так скучно. Молодые дамы вроде меня развлекаются, ходят на свидания, устраивают галантные встречи с привлекательными мужчинами, и я должна заниматься тем же. Чем же еще заниматься в моем возрасте? Не вышивкой же? Завтра, вернувшись в Версаль, я присмотрюсь к тамошним герцогам и графам. Многие из них держатся от меня подальше, потому что боятся принца крови, но, безусловно, среди них найдется смельчак, который пренебрежет этой опасностью. Тем более, что нашу предполагаемую связь мы афишировать никак не будем. Мне будет достаточно вот таких романтических прогулок и встреч под полным покровом тайны…

Брике, раскрасневшийся, втащил в трактир удивленного Кантэна.
            -- Вот ваш мулат, мадам! Однако ж вы не предупредили, что он мулат, и я был несколько сбит с толку. Никак не думал, что у вас может быть такой слуга.

-- Почему? – спросила я.

-- Потому что слуги-мулаты бывают только у знатных дам. Не из королевского ли вы дворца?

Я поджала губы, чтобы не рассмеяться.

-- Успокойся. Все не так, как ты думаешь. Кроме того, Кантэн – не мулат…

-- А кто же?

-- Карибский индеец.

Это ничего Брике не говорило. Он несколько секунд помолчал, глядя, как я пробую суп, а потом сообщил, хотя я его ни о чем не спрашивала:

-- Капитан де Вильер бывает в Париже каждые три-четыре месяца. Сейчас у него отпуск,  а через несколько дней его судно, говорят, отправится куда-то в Квебек. Так что его долго не будет.

Я ничего не ответила, чувствуя, что этот сообразительный мальчишка из любого сказанного мной слова выудит для себя кучу информации.

-- Если оставите адрес, я сообщу вам, когда он появится, -- добавил Брике многозначительно.

-- Нет. Твои услуги мне не понадобятся.

Я велела Кантэну выдать неугомонному официанту заработанные деньги и вышла, надеясь, что больше с Брике не увижусь. А капитан де Вильер… Что мне до него? Я встречу дюжину таких капитанов, если поставлю себе подобную цель. Кроме того, завести роман с версальским завсегдатаем будет куда удобнее, чем с моряком, который вечно в море и появляется в столице три раза в год.

 

 

 

 

2

 

 

Танцы утомили меня, и граф де Водрейль любезно взялся проводить меня в салон. Я приняла его предложение. Проходя мимо большого золоченого зеркала, я не преминула вновь полюбоваться своим новым платьем, сшитым к балу у принцессы де Роган и уже завоевавшим множество комплиментов. Над платьем трудилась сама Роза Бертен и сотворила это маленькое чудо из роскошного сиреневого бархата со сверкающей диасперовой нитью, отделав его бесчисленными вогезскими кружевами и муаровыми лентами, сплошь затканными золотом. Низкий вырез был заколот тяжелой сапфировой брошью – яркой, как сгусток морской синевы. Причесывал к сегодняшнему приему меня Леонар: волосы пышно подобраны на затылок и в золотистые пряди вплетены нити  жемчуга, один вьющийся локон спускается на грудь с чарующей изящной небрежностью… По счастью, Соланж де Бельер, самой красивой дамы Франции, на бале не было, а принцесса де Монако, слывшая красавицей, была старше меня на десять лет – словом, нынешним вечером мне нечего было опасаться соперниц.

– Вы оставили мадам де Гистель (Ghistelles), граф – берегитесь! – сказала я смеясь. – И ради кого? Ради меня, своей старой знакомой!

– Ах, мадам, вы мне льстите. Я никогда не тешил себя надеждой назвать вас своей знакомой, и вы это знаете.

– Но и не слишком старались завязать со мной знакомство. На первом месте у вас всегда была служба графу д'Артуа.

Эти совсем не любезные слова я произнесла с такой очаровательной кокетливой улыбкой, что у графа недостало духу оскорбиться. Граф был довольно умен и довольно образован, о его похождениях и долгах ходили скандальные легенды, но, в сущности, он был мне безразличен. Я не любила графиню де Гистель, его теперешнюю любовницу, и была рада досадить ей. Ради такого удовольствия я дала от ворот поворот герцогу де Куаньи (Coigny) и шевалье де Монлозье (Montlosier). Я чувствовала себя свободной и совершенно не задумывалась о своем замужестве.

– Где ваша жена, граф? – спросила я, вспоминая свою подругу Терезу.

– В Бель-Этуаль. Она снова беременна.

– Святая пятница! Это в который же раз?

– В четвертый.

– За четыре года замужества!

Я мысленно поблагодарила Пресвятую Деву за то, что мне такая возможность не грозит. Эмманюэль, надеюсь, вряд ли когда-либо будет прыток в исполнении супружеского долга. Перспектива повторить судьбу Терезы де Ла Фош, вышедшей замуж за этого повесу Водрейля, меня вовсе не прельщала. За четыре года брака она всего семь месяцев была в Версале, тем временем как ее муж, отослав ее рожать в провинцию, развлекается со своими любовницами!

-- Не знаете ли вы, граф, как обстоят у его высочества дела со строительством павильона? Он все так же упорствует в своем желании выиграть пари?

  Графа д’Артуа давно нигде не было видно. Он, обычно не пропускавший ни одного придворного увеселения, страстный игрок, теперь подолгу отсутствовал в Версале. Стало быть, весь ушел в строительство? Граф де Водрейль подтвердил мои догадки:

  -- Это дело так захватило его, что он не доверяет его управляющим.

  -- И что, оно продвигается? Вы были там?

  -- Однажды. Прелестное место, но сейчас там совершенно невыносимо. Пыль стоит столбом, как в каменоломне, дороги разрыты, повсюду корыта с раствором. Его высочество нанял людей, которые конфискуют телеги с кирпичом и камнем на всех дорогах Иль-де-Франса и направляют в Булонский лес.

  -- Но ведь за это приходится платить двойную цену?

  Водрейль пожал плечами.

  -- Двойную? О, порой даже тройную. То, что его высочество замыслил, безусловно, будет радовать глаз, но сроки такие сжатые, а деньги -- такие огромные, что я, право, не понимаю, зачем все это нужно.

  Я слегка закусила губу. Действительно, зачем? Для кого принц крови старается? Обо мне он не вспоминает, и слава Богу. Но не для Розали же Дюте?

Граф провел меня к игорному столу. Хозяйка бала, тощая принцесса де Роган (Rohan), прижимая к груди свою любимую собачку, любезно протянула мне бокал с черным мускатом. Я сделала три глотка и присоединилась к играющим. Играли в брелан, и барону де Круамар (Croismare) сегодня явно везло. Кроме него за зеленым столом находился епископ де Талейран, известный больше своими авантюрами, чем благочестием, Жюль де Полиньяк со своим молодым сыном, маркиза де Руазен (Roisin) и тетка короля ее высочества Виктория Луиза.

Мне сегодня везло, хотя я никогда не могла похвастать особым умением играть в карты. Поставив два луидора, я выиграла целых десять, составив конкуренцию самому барону де Круамар. Козыри сами шли мне в руки – у меня постоянно складывался карре брелан,[2] и я выигрывала.

– Вам сегодня невероятно везет, – заметил епископ проигравшись.

– Еще бы! – сказала принцесса Виктория Луиза. – Видит Бог, счастье всегда льнет к счастью, – а ведь вы, мадам, уже были счастливы, получив такого великолепного мужа.

У меня так и вертелось на языке замечание о том, что эту принцессу крови еще ее отец, покойный Людовик XV, называл пустомелей, но я, конечно, сдержалась. В конце концов, ее высочество не виновата в том, что глупа.

Интерес к игре у меня пропал. Я собрала выигрыш в изящный вышитый кошелек и вышла в музыкальный салон. Там пела что-то из оперы «Вечер на бульварах» Фавара (Favart) знаменитая певица мадемуазель Арну (Arnault). Вообще-то доступ ко двору для нее был закрыт, но здесь, в так называемом обществе без предрассудков, принимали кого угодно – от актрисы до доктора магнетизма Месмера, необычайно модного нынче. Считалось, что такой гость придает прелесть всему вечеру.

Когда Арну закончила петь, выступил какой-то клавесинист. Нежные серебристые переливы мелодий Перголезе, Кампра (Campra) и Детуша (Detouches) немного меня расслабили. Я напомнила себе о том, что запланировала жить, не чураясь любви, и взглянула на графа де Водрейля поласковее. Он просто расцвел и стал до того смел, что принялся нашептывать мне на ухо эротические стихи Дюра (Duras) и Лафара (Lafare).

– Перестаньте, сударь! – сказала я. – Вы стали невыносимо дерзки.

– Мадам, разве есть на свете хоть что-то, что удивило бы Версаль своей дерзостью? Все непристойное и скабрезное здесь, в этих стенах, уже сказано и сделано. Может быть, вы не любите литературу?

– Мои литературные вкусы немного отличны от ваших… Признаться, я предпочитаю «Киллеринского настоятеля» аббата Прево.[3]

– Фи, это же сочинение для монастырских воспитанниц!

– А ваши стихи придутся по вкусу разве что Розали Дюте!

– Что же тут плохого? Эта танцовщица, по-моему, великолепная женщина, и ничуть не уступит многим версальским жеманницам!

– Надеюсь, вы не оскорбите меня сравнением с этой особой? – спросила я высокомерно, с ясно ощутимым холодком в голосе.

Граф понял свою ошибку и рассыпался в извинениях.

– Я сегодня так сражен вами, что говорю невпопад. Если хотите, я почитаю вам «Ночи» Юнга – эта меланхолическая поэма вас устроит? Кроме того, это последнее, что я знаю наизусть.

– Читайте, я слушаю вас…

На самом деле я слушала графа невнимательно. Во-первых, я плохо понимала английский, во-вторых, поэзия в данный момент была мне мало интересна. Я занималась наблюдением за мужчинами, присутствующими в салоне принцессы де Роган. Инстинктивно я чувствовала, что могла бы заполучить для себя почти любого из них. Но, увы, ни один из них не интересовал меня так сильно, чтобы зажечь во мне хотя бы желание флирта. Жюль де Полиньяк? Ему уже за сорок, и он кажется слишком грубым. Внешность хромого епископа де Талейрана, известного сластолюбца, ничуть меня не привлекала, да и как помыслить о любви с духовным лицом? Это будет непотребство какое-то. Граф де Мерод (Merode) красив, но нельзя не заметить, что он чуточку ниже меня ростом. Куаньи слишком стар, Монлозье слишком худ. Лозен слишком развратен, Монконсей (Monconseil) слишком болтлив, а все они – да, все вместе взятые – скучны до невозможности. Я заранее знала, что они скажут, как поведут себя. Все было известно наперед, и мне было скучно от этого. Вряд ли из подобных аристократов способен доставить мне хотя бы физическое наслаждение; о душевном удовлетворении и речи быть не может…

Я снова посмотрела на графа де Водрейля. Вид у него был совсем недурен, и к тому же его имя окружают сплетни и легенды. Пожалуй, он самый интересный среди версальских кавалеров. Я едва сдержала улыбку, вспомнив одну из историй, ходивших о нем. Мария Антуанетта, выданная замуж прелестной пятнадцатилетней девушкой, из-за физического недостатка у Людовика XVI до двадцати двух лет оставалась девственницей, а король все не решался на операцию. Именно тогда она близко подружилась с Водрейлем. Говорят, он был так пылок и настойчив, что невинность королевы подверглась серьезной опасности – такой серьезной, что испуганная Мария Антуанетта сама решила удалить графа со двора, а потом, огорченная своим поступком, доверительно призналась принцессе де Ламбаль: «Видит Бог, моя дорогая, если в течение двух недель государь не отважится на операцию, я уступлю ухаживаниям этого дерзкого Водрейля». Девственность королевы все-таки досталась королю, но граф сохранил благосклонность Марии Антуанетты.

– О чем вы задумались, мадам? Поэзия Юнга уже закончена.

– Ах, она оказалась так скучна, что закончилась явно слишком поздно!

Из благодарности я протянула графу руку и позволила прижаться к ней губами – чуть дольше, чем следовало, и не совсем в том месте, как того требовали приличия. Граф явно собирался сказать мне что-то насчет будущего свидания, но не успел: в салон вошел герцог Энгиенский (duc d'Enghien) – шестнадцатилетний юноша, смазливый принц крови со смуглым лицом и пробивающимся на подбородке пушком. Герцог был внуком принца крови Конде и одним из самых юных членов королевской династии. Он был в компании Луи Филиппа, герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского и также принца королевской крови.

Юный герцог Энгиенский уставился на меня с нескрываемым восхищением – можно было подумать, он видит меня впервые. Впрочем, раньше он был мальчишкой и не обращал на меня внимания… ну, а сейчас явно возмужал.

– Каким взрослым и сильным вы стали, ваше высочество! – воскликнула я, улыбаясь и делая легкий реверанс.

– Спасибо, кузина, – произнес он, заливаясь румянцем. – Я всегда знал, что вы самая любезная… и самая красивая дама при дворе.

Он поцеловал мне руку и назвал кузиной – словом, я могла быть уверена, что благоволение этого принца крови, когда он вырастет, мне обеспечено. Луи Филипп последовал примеру своего приятеля и тоже покраснел, когда я сказала, что он стал необыкновенно мил.

– Мы слышали, у вас много талантов, кузина, – сказал герцог Энгиенский, – и один из них – пение.

– И что же дальше, принц?

– О, мы хотели… словом, мы пришли сюда с единственным желанием попросить вас спеть. Однажды я встретил вас у королевы и слышал, как вы поете в компании герцога де Куаньи. Это было так восхитительно, кузина.

Он смотрел на меня так умоляюще, что я рассмеялась.

– Ваше высочество, в этих стенах только что пела знаменитая Арну. Не кажется ли вам, что после этого я покажусь слишком неумелой?

– Вы? Вы покажетесь неумелой? Кузина! Да вы же всегда так ослепительны, а сейчас… сейчас в особенности.

Я подошла к клавесину, пригласив с собой маркизу де Руазен – она любезно согласилась составить мне компанию.

Посоветовавшись, мы выбрали одну из старинных фривольных песенок, которые непременно шокировали бы короля, если б он тут был, и спели ее с игривым лукавством:

 

Douce et belle bouchelette,

Plus fraîche et plus vermeillette

Que le bouton églantin,

Au matin ;

Plus suave et mieux fleurante

Que l’immortelle amarante,

Et plus mignarde cent fois

Que n’est la douce rosée

Dont la terre est arrosée…[4]

 

Я никогда не воображала, что так уж хорошо пою, но, едва мы закончили, герцог Энгиенский бросился ко мне и с жаром покрыл поцелуями мои руки. Я прекрасно видела, что он подошел ко мне слишком близко и явно заглядывает за корсаж, поэтому мягко отстранила юношу и, чтобы смягчить это действие, вынула из вазы влажную алую розу и протянула ее принцу:

– Это вам будет воспоминание о том светло-алом шиповнике, о котором мы с маркизой пели.

– Вы… вы были божественны, принцесса! Разве я мог надеяться на такое счастье?

Я прекрасно видела по его глазам, что надеется он и на счастье гораздо большее, но только улыбалась, ничего не отвечая. Граф де Водрейль от того, что юный принц ухаживает за мной, был в бешенстве. Маркиза де Руазен, наклонившись к моему уху, прошептала тихо-тихо, чтобы никто не услышал:

– Кажется, душенька, вы решили повторить роль Изабеллы де Шатенуа (Châtenois) в отношении принца Луи Филиппа и просветить нашего милого девственника герцога Энгиенского?

Я так же спокойно улыбалась, не обратив внимания на эту едкую остроту и позволяя принцу жарко сжимать мою руку в своей. Я не преувеличивала меры его восхищения мной: в его возрасте думают только об одном и каждую женщину, кажущуюся доступной, считают необыкновенной красавицей. Я сегодня вела себя так мило, что принц действительно мог сделать вывод о моей доступности. Во всяком случае, он кажется мне куда более обаятельным и чистосердечным, чем все эти опытные развращенные аристократы. В нем, по крайнем мере, есть надежда на свежесть чувства.

Я ждала, пока он наберется смелости, и наконец дождалась.

– Ах, мадам, – сказал юноша, краснея, – не откажете ли вы мне в прогулке по парку? Там церемониймейстер устроит взрывы петард, а это зрелище лучше наблюдать не из окон и балконов, а из парка.

Сегодня был праздник Вознесения Господня, и небольшой фейерверк действительно ожидался. Желая досадить дамам, уж слишком недовольным моим сегодняшним успехом, я вложила свою руку в руку принца крови, сказав при этом громко, чтобы все слышали:

– Ваше предложение, принц, просто замечательно. Разумеется, я принимаю его.

Мы вышли из правого крыла дворца и, побродив по аллеям, направились к бульвару Королевы. Юный герцог едва сдерживал волнение и говорил так искренне, что это меня тронуло.

– Я очень несчастен, мадам, и все потому, что так мало видел любви и искренности. Я принц крови, мой дед – принц Конде, отец – герцог Бурбонский, меня зовут «ваше высочество», и все полагают, что этого достаточно для счастья. Нет, кузина. Вы, наверное, чувствуете то же самое, что и я.

– Поэтому вы и уделили мне так много внимания?

– Да… Другие дамы насмешливы и развратны, а в ваших глазах то же, что и у меня. Вы чем-то озабочены, я вижу это. Но ведь те красивые мужчины, что окружают вас, этого не замечают. Они видят в вас только прелестную черноглазую блондинку, изящную и элегантную, хотя, надо сказать, вы так хороши, что немудрено потерять голову. Даже кузен д'Артуа – и тот влюблен в вас.

– Это заблуждение, друг мой.

– Может быть… Но я-то, я! Я вижу, что вы одна смотрите на меня так, как того мне хочется. Все аристократки почему-то считают меня девственником, а я, между прочим, никакой не девственник. У меня уже есть опыт, – добавил он с наивной гордостью.

Я едва не рассмеялась. Ну разве можно поверить, что этот мальчик младше меня всего на два года? Он говорит со мной как с матерью…

Вечер был теплый, душный, совсем по-майски благоухали свежие душистые травы. Воздух был пропитан росой и запахом жимолости. Вдалеке мерцали огни дворца, томно поблескивала гладь водных партеров и тихо шумели водопады фонтанов, смешиваясь с треском цикад. Тускло сияли светлячки. Мы повернули к бассейну Нептуна, полускрытому стеной высоких буков и мраморными статуями, смутно белеющими в темноте.

Я положила руки принцу на плечи, ласково погладила щеку. Он был выше меня, и его руки, несмело обвившиеся вокруг моей талии, оказались неожиданно сильными. Герцог Энгиенский был такой юный, такой чистый, что я невольно ощутила нежность. Что станут говорить обо мне при дворе? Наверное, скажут, что принцесса д'Энен, едва выйдя замуж, принялась прокладывать себе дорогу в будущее, соблазняя молодых членов династии Бурбонов. Пусть болтают что вздумается! Я-то знаю, что это не так.

– Ну, – прошептала я ласково.

Юноша наклонился ко мне, и наши губы встретились. Его поцелуй был не так уж умел, но настолько страстен и нежен, что это меня тронуло. Мои губы приоткрылись, дрогнули, отвечая, и поцелуй стал так глубок, что у меня закружилась голова. Мы принялись целоваться со все возрастающей страстью, но даже теперь поцелуй не терял известной доли целомудрия. Со мной такое было впервые.

Склонив голову ему на грудь, я переводила дыхание, чувствуя, как он целует мои волосы. Мне было немного стыдно. Зачем я вношу смятение в душу этого мальчика, между тем как моя душа остается незатронутой? Не играю ли я в этом случае роль Мессалины?

– Вы испортите мне прическу, – прошептала я, поднимая голову.

Принц несмело, даже робко прикоснулся к моей груди, волновавшейся под сиреневым бархатом. Я снова подставила ему губы… Вокруг неистовствовал май, душистые запахи дурманили голову, обволакивали сознание. Возможно, я была уже готова уступить этой юной страсти, была готова немного потерять голову…

Под чьими-то шагами потрескивал гравий аллеи. Я отпрянула от принца, поспешно приводя в порядок платье. Незнакомец любезно остановился в темноте, выжидая, пока пройдет наше замешательство, а потом подошел ближе.

– Принцесса д'Энен, вы здесь?

– Да.

– Ваш муж ждет вас в апартаментах принца Конде.

Мы переглянулись. Посыльный, сказав то, что было ему приказано, удалялся по аллее к дворцу.

– Вас ищет ваш муж, кузина? Почему он в такой день находится в покоях моего деда?

– Не знаю. – Я ощутила легкую тревогу. Уж не была ли я слишком беспечна? Но что я сделала? Всего лишь прогулялась по парку с юным принцем! Ни Эмманюэль, ни принц Конде не могут поставить мне это в упрек…

– Кузина, вы пойдете?

– Друг мой, я полагаю, это может быть что-то важное. Муж обычно не беспокоит меня по пустякам.

Эмманюэль до сегодняшнего дня вообще не беспокоил меня ни по какому поводу, но герцогу Энгиенскому знать об этом было необязательно. Подобрав юбки, я почти бегом направилась к Версалю. Принц, сознавая, что мы не должны возвращаться во дворец одновременно, остался у бассейна Нептуна.

Я остановилась посреди зеркальной галереи, приводя себя в порядок и поправляя волосы: правда, мне было ясно, что чудесное творение Леонара нарушено. Тут-то меня и настиг граф де Водрейль.

– Этот сопляк, герцог Энгиенский, явно ищет со мной ссоры!

– О Боже, граф, – отвечала я, – вы явно переоцениваете себя в глазах герцога, и потом – разве слово «сопляк» допустимо по отношению к его высочеству?

– Но он нарушил все наши планы!

– Что-то я не помню, чтобы наши планы совпадали.

Моя холодность поразила Водрейля.

– Вот как? Значит, вы… вы…

– Ах, перестаньте! – взмолилась я. – Только ссоры мне и не хватало. Чего вы хотите?

– Проклятье! Конечно, свидания!

Мне не хотелось ссориться с графом, и я не стала возражать.

– Я заеду к вам завтра на ужин, – прошептал Водрейль. – Вы согласны?

Желая покончить с этим и разом избавиться от Водрейля, я поспешно кивнула. На ходу протянув ему руку для поцелуя, я почти побежала по лестнице, к апартаментам принца крови Конде.

 

 

Меня действительно ожидал там Эмманюэль. Со дня свадьбы я видела его только мельком, два или три раза, потому что покои, отведенные нам в Версале, были в разных концах дворца. Меня это вполне устраивало, и я не переживала, что думает по этому поводу сам принц д’Энен. Но сейчас его растерянное лицо и поникшие плечи вызвали у меня тревогу.

-- Что случилось? Надеюсь, вы здоровы, сударь? – спросила я почти испуганно.

Вместо ответа он протянул мне бумагу. Это было распоряжение, подписанное принцем Конде. Прочтя его, я была ошеломлена: мой муж назначался комендантом крепости Жу где-то во Франш-Конте и должен был выехать туда незамедлительно.

-- Это что… где-то в горах? В Альпах? – выговорила я.

Эмманюэль кивнул. Вид у него был самый несчастный.

-- В Юрских горах. О, мадам, это с-совсем не то, что я ожидал. Граф д’Артуа должен был сделать меня начальником своей гвардии. Ваш отец говорил, что все уже решено. Какое несчастье!

-- Граф д’Артуа, -- повторила я и задумалась.

Можно было предположить, что желанное назначение, которого так ждал мой муж, не состоялось именно по воле принца крови. Почему бы нет? «Я не отступлюсь», -- сказал он мне не так давно, когда я обрисовала ему радужную картину отношений между мной и мужем. Возможно, в пылу строительства павильона он не забыл об этой

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script