English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Новый видеоролик

По этой ссылке https://www.youtube.com/watch?v=jxFgGUlVGuI

можно посмотреть новый видеоролик, касающийся сериала "Сюзанна". Для читателей, знающих книгу "Валтасаров пир" в старой редакции, он будет, возможно, не совсем понятен. Поясню: этот том сейчас подвергается некоторой редакции, в частности, добавляются штрихи к портрету Клавьера, некоторые детали к образу первого мужа Сюзанны, Эмманюэля, дополняется так же историческая линия (теми данными, которые 20 лет назад были автору известны, но которые автор, по молодости лет, не счел тогда важными, а сейчас считает определяющими). 

Новая редакция "Валтасарова пира" будет доступна на сайте в электронном виде.

Обновленный Клавьер в книге "Валтасаров пир"

Я сейчас занимаюсь подготовкой текста этой книги к переводу на английский язык и параллельно добавляю деталей к русскому тексту. Когда этот том ("Валтасаров пир") писался, мне попадались, конечно, материалы касательно участия тайных обществ (масонов, розенкрейцеров, иллюминатов) в подготовке революции 1789 года, но их было не так много в свободном доступе, как сейчас. Нынче я хочу восполнить пробел и добавить в текст нотку тайны.

Вот как теперь будет выглядеть первая встреча Сюзанны и Клавьера на Мартинике (остров этот, к слову, всплыл в романе тоже не случайно):

"Тропический дождь грянул с небывалой силой – мы едва успели дойти до переполненного торговцами и фермерами отеля под громким названием «Тампль». Конечно же, та лачуга, комнату в которой нам выделили, совсем не походила на величественный замок Тампль в Париже, однако от этого названия на меня повеяло чем-то родным и дорогим, по которому я так скучала.

Я медленно поднималась по лестнице в комнату, как вдруг от запахов кукурузы, доносившихся из кухни, у меня неприятно закружилась голова. Тошнота всколыхнулась в груди, перед глазами потемнело. Я знала, что это лишь приступ дурноты, обычный в конце беременности, но теперь я стояла посреди лестницы и рисковала упасть по ступенькам вниз. Вцепившись руками в перила лестницы и сжимая зубы, я умоляла Пресвятую деву о том, чтобы эта дурнота прошла.

Сильная рука поддержала меня за талию. Опираясь на эту неожиданную и такую надежную поддержку, я решилась открыть глаза. Это был какой-то мужчина – сильный, высокий, куда выше меня.

– Вам дурно, сударыня?

Я ответила утвердительно легким движением век.

– Обхватите мою шею руками, я отнесу вас в комнату.

Я сделала так, как он приказывал. Он на удивление легко и осторожно подхватил меня на руки, поднялся по ступенькам и, распахнув ту дверь, на которую я указала, мягко усадил меня в кресло.

– Что с вами случилось? Может, нужен врач? Насколько я вижу, вы в положении.

– О, нет, врач не нужен! – воскликнула я поспешно, находя, что этот человек, будучи мне незнаком, осмеливается говорить о слишком деликатных вещах. – Все в порядке, я вам очень благодарна.

Из-под опущенных ресниц я бегло оглядела его. Он показался мне очень красивым – сероглазый, широкоплечий, статный и уверенный, прямо как пират. В нем чувствовалась сдерживаемая сила, необузданность. А еще у него были прекраснейшие волосы – белокурые, волнистые, как и у меня, настоящая золотая россыпь, связанная сзади бархатной лентой.

– Я был рад оказать вам услугу, милейшая мадемуазель де Тальмон.

Неприятно удивленная, я едва смогла скрыть свою досаду.

– Ах, так вы знаете, кто я! Вы что, из Парижа?

– Прямиком. Но я не задержусь на Мартинике надолго. Я буду здесь всего два дня по пути в Порт-о-Пренс[1].

– И кто же вы?

– Боюсь, вы будете разочарованы. Я – Рене Клавьер, торговец.

– Ах, торговец, – произнесла я и вправду разочарованно. – Так вы не аристократ! 

Эти слова вырвались у меня невольно, и я имела все основания опасаться, что мой новый знакомый обидится. Но он только усмехнулся. Слегка наклонившись ко мне, так, что это его движение выглядело даже несколько интимно, он разъяснил:

-- Увы, мои родители были всего лишь коммерсантами в Ницце. Однако я не особенно нуждаюсь в титуле, чтобы чувствовать себя хорошо. В Париже у меня есть банк, если только вы, мадемуазель де Тальмон, знаете, что это такое.

Это замечание можно было расценить как ответную колкость. Я фыркнула:

-- Разумеется, знаю! Я даже умею читать и писать, не сомневайтесь…

-- И не думал сомневаться. Ваш отец, принц де Тальмон, оказывает мне честь, пользуясь кредитом в моем банке.

Мои глаза встретились с его глазами. Они были серые, спокойные, ясные, но непроницаемые,  за их стальным спокойствием крылась какая-то ледяная бездна. Холодок пробежал у меня по спине, словно предчувствие чего-то опасного, что могло войти в мою жизнь с появлением этого человека. От него исходил дорогой запах серой амбры и еще чего-то… горькой полыни, кажется. Его сюртук из тонкого темно-синего сукна был слегка распахнут, и я заметила, что с внутренней его стороны к шелковой подкладке что-то приколото. Это была очень красивая сияющая брошь – то ли звезда, то ли роза, с темным треугольным камешком внутри. Можно было подумать, что это не украшение, а какой-то знак отличия. Но зачем носить его так, скрыто?

Он проследил за моим взглядом и выпрямился, одернув камзол.

-- Мое почтение, мадемуазель де Тальмон. Буду рад продолжить знакомство в Париже.

«Какая самонадеянность, -- подумала я. – Где это, интересно, мы можем продолжить знакомство? Уж не воображает ли он, что его будут принимать в Версале?» Спохватившись, я поблагодарила его:

– Вы оказали мне большую услугу, спасибо, господин Клавьер.

Он любезно поклонился и ушел, все так же непонятно усмехаясь. Я чувствовала какое-то замешательство и некоторое время не могла прийти в себя после его ухода. Во-первых, этот мужчина был так хорош собой и так хорошо одет (я впервые за долгое время встретила на Мартинике мужчину не взмокшего, свежего, без темных кругов от пота подмышками), а я… я сейчас никак не могу похвастать красотой. Во-вторых, он, такой красавец, оказался всего лишь банкиром. И в-третьих – что самое скверное, – теперь он разболтает всему Парижу, где я и в каком положении. Беременная мадемуазель де Тальмон, которую спас банкир от падения с лестницы! Мне это было совсем не по вкусу.



[1] Столица французской части острова Сан-Доминго."

Кино о Сюзанне:)

Московский видеодизайнер Яна Валовая (Бурмистрова) сделала мне и, наверное, тем, кто любит сериал о Сюзанне прекрасный подарок к Новому году -- буктрейлер на книгу "Фея Семи Лесов". Буду рада отзывам! Дорогие читатели, всех вас с Новым 2016 годом и Рождеством! 

P.S. Двенадцатая книга в стадии завершения.

P.P.S. А САМ ВИДЕОРОЛИК МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ

Последний замок последних Бурбонов...

Замок Фросдорф и словенский город Кастаньевице -- последнее пристанище последнего французского короля из династии Бурбонов Карла Десятого (он же -- граф д'Артуа в моих романах). Гуляка и донжуан в молодости, он был вынужден покинуть Францию в первые же дни революции, чтобы отвести гнев народа от своего царственного старшего брата (эта задумка не удалась, как мы знаем), провел почти 25 лет в эмиграции. Судьба уготовила ему королевский трон, на который он взошел, пересмотрев все свои ошибки юности, -- серьезным мужчиной, наследником королевских традиций, безупречным в частной жизни монархом. Однако страна была уже не та... и после шести лет царствования Карл X был свергнут новой революцией -- Июльской. Тему о том, насколько счастливее стали французы от своих революций, оставим за скобками, а вот король Карл был вынужден снова скитаться по свету. Последним его убежищем стала Словения, входившая в состав тогдашней Австрийской империи. Там же умер и его внук, граф де Шамбор, имевший все шансы стать королем, но отвергнувший их из-за нежелания признать трехцветное революционное знамя. Здесь окончила свои дни дочь Марии Антуанетты.

Сейчас замок Фросдорф отреставрировали и превратили в прекрасный отель класса люкс. Видеоролик об этом можно посмотреть здесь

Замок Розанбо как прообраз Белых Лип

Много лет назад, когда я только начинала писать об Александре дю Шатлэ и его усадьбе в Верхней Бретани (той, которая в романе называется Белые Липы), я совсем не знала о том, что такой замок действительно существует - примерно в том географическом месте ("между Сен-Брие и Динаном"), где я его и поместила в романе. Причем в названии замка отчетливо слышится слово "розовый": он называется Розанбо и находится недалеко от крошечного городка Ланвеллек. Я обнаружила его в феврале 2012 года, когда мы с дочкой жили в бретонском домике на берегу Розового гранита (чудесное местечко в Перрос-Гирреке, аутентично бретонское, хотя и курортное). Мы исследовали окрестную живописную глушь и буквально наткнулись на старую, осыпающуюся замковую ограду, густо заросшую плющом. Настя смело дернула за веревку старинного чугунного звонка, и несколько минут спустя нам отворил... сам владелец, потомок старинного аристократического рода, который нынче и сам живет в поместье, и проводит экскурсии для любопытствующих. В замке есть и библиотека, и так называемый герцогский зал, и большой ухоженный парк. Возможно, в моих романах это все выглядит масштабнее, но тем не менее -- это именно тот замок, который приходил мне ранее в снах. Я говорила уже, что замысел "Сюзанны" пришел мне именно во сне, как будто отголосок из прошлой жизни. И в тот день я в который раз пережила удивительное ощущение дежавю.

Больше фотографий можно посмотреть здесь

Коммунисты России о Сюзанне

Я слегка удивлена, конечно, потому что никогда и представить себе не могла, что содержание моих книг о Французской революции станет подоплекой для таких вот рассуждений (частично недостоверных, потому что Людовик XVI никогда не был невежественным обжорой и никогда не топтал крестьянских посевов, а частично человеконенавистнических, как это свойственно коммунистам вообще).

У нормального человека, читающего мои книги, неизбежно возникнет мысль о революции как Божьем наказании для Франции, потому что потерпевшими тогда стали не только аристократы, но и все без исключения французы. И Наполеон отличается от Сталина, в сущности, немногим, и памятники ему ставить абсолютно ни к чему, -- оба были порождениями ада, на мой взгляд. Но в статье делаются совершенно противоположные выводы. Почитать опус коммуниста из Подмосковья можно здесь

^Фея Семи Лесов^ на Bookmate

С сегодняшнего дня "Фея Семи Лесов" доступна на читательском приложении Bookmate (bookmate.com) 

Я надеюсь, что наше сотрудничество продолжится. Для читателей пользоваться такой библиотекой очень выгодно: приобретая месячную подписку всего за 3 доллара, можно получить доступ к десяткам тысяч книг любых жанров.

Кстати, на моем сайте в каталоге появился раздел "электронные книги" -- это означает, что в недалеком будущем, после общей реконструкции сайта, е-книги можно будет покупать прямо здесь (в том числе и новинки).

Это все для меня очень странно, потому что я никогда, наверное, не привыкну читать литературу с помощью ридеров. Однако технический прогресс не стоит на месте, приходится за ним поспевать.

Двенадцатая книга

Вот такой набросок обложки к новой книге о Сюзанне -- двенадцатой. Так получается, что следующие книги (думаю, 12, 13 и 14) будут объединены темой странствий, эмиграции и, соответственно, будут различаться только подзаголовками. Эта, двенадцатая, будет носить название "К чужому берегу. Предчувствие". 

Предчувствие грозы, само собой... Событий, которые люди разве что по недомыслию и тогдашнему неуважению к человеческой жизни постеснялись назвать мировой войной. И мне даже страшно порой: сейчас в мире назревают события почти такие же, как я описываю, но никто не помнит уроков истории и не пытается ничего остановить:(

Планирую так же "К чужому берегу. Цветок из рая" и "К чужому берегу. Свеча на ветру" (датировка событий 1800-1805 годы; в 1804 героиня вернется во Францию). 

Заголовок и подзаголовок на обложке набраны латиницей, поскольку иначе не получается -- книги готовятся к печати в США. Сам текст романа будет на русском, разумеется.

Внешний облик Сюзанны: два портрета

На днях нашла маленькую группу моих поклонниц на сайте "Вконтакте" -- здесь

Спасибо девочкам за инициативу и высказанную критику, но отдельное спасибо -- за два любопытных образа, в которых Сюзанна -- ну, почти Наталья Ветлицкая в молодости.

Пролог из "Леди Серебряной реки"

ПРОЛОГ

 

Эдинбургский замок, Шотландия

Сентябрь 1461 года

 

 

         Луч заходящего солнца проник в окно, скользнул по каменным плитам пола, потом исчез, растворившись в воздухе, и вдруг вернулся с удвоенной силой: сноп света полился в огромную темную комнату, прохладную, неуютную и неудобную. Здесь не было ковров, столь привычных в английских замках, стены были без особого изящества задрапированы шелковыми гобеленами, и каждая картина на них – Давид, повергающий в прах Голиафа, страдания прекрасной Тисбы и суд царя Соломона – вызывала в душе королевы Маргариты Анжуйской новые волны воспоминаний, ужаса и бессильной ярости. Гобелены эти она привезла в обозе, когда бежала из Англии, и они напоминали ей о том, что полгода назад она потеряла в этой стране и собственную корону, и всякие надежды на престол для сына.

         Ей было душно в этой комнате, в этом Эдинбургском замке – ей, королеве, на зов которой откликались тысячи рыцарей и с радостью шли за нее в бой. Не один год она правила Англией от имени своего безумного супруга Генриха VI. Множество раз наносила поражения своим недругам Йоркам, и мужество, присущее ей, было так велико, что даже самый значительный среди них, граф Уорвик, сказал, признавая, наконец, ее заслуги: «Будь я не настолько верен Белой Розе, я стал бы перед этой женщиной на колени»…

Тепер величие было уже в прошлом. Ее окружали стены замка, казавшегося ей убогим. Именно сюда, в Шотландию, ей пришлось бежать после разгрома при Херефорде. Ей выделили покои с видом на морской залив, чтобы лишний шум не мешал королеве, а от лишних глаз она часто избавлялась сама, выгоняя взашей слуг и придворних дам, чтобы ни один человек на свете не видел, как предается она отчаянию и бессильному гневу.

Предыдущие шесть лет были чередой непрерывных битв, убийств, расправ, потоков крови. Их даже было трудно вспомнить по порядку, одно за другим, -- в памяти королевы они сливались, тянулись одной безумной кровавой лентой. За эти годы она стала жестока, неумолима, высокомерна, упряма. Десятки раз она вскакивала в седло и, будто древняя воительница, неслась впереди своих сторонников, вдохновляла рыцарей, верных Ланкастерам, к бою. Действительно, кто мог бы с воодушевлением биться за Генриха – слабого, умалишенного, набожного короля, доставшегося ей в супруги? Всю силу Алой Розы составляла эта хрупкая женщина, черноволосая амазонка с синими глазами. Одно имя Маргариты Анжуйской, одно ее появление перед армией вызывало энтузиазм и возвращало армии силы.

Несколько раз Ричард Йорк брал короля в плен и, пользуясь испугом душевнобольного человека, заставлял того подписывать угодные герцогу документы, и ровно столько же раз Маргарита Анжуйская с боем отвоевывала супруга. К несчастью, иногда у монарха бували моменты выздоровления, и тогда он воображал, что должен сам руководить событиями. Именно такое просветление было причиной поражения Алой Розы при Нортгепмтоне, когда королевские рати – львы, предводительствуемые бараном – были разбиты Уорвиком. Генрих VI был снова пленен и снова подписал мирный договор, главным условием которого было провозглашение Ричарда Йорка наследником короны. Герцог Йорк, таким образом, стал первым королем, «сделанным» Уорвиком, и последнего отныне стали называть Создателем Королей.

Маргарита Анжуйская, бежавшая с сыном в Шотландию, порвала в клочки этот мирный договор. Король Шотландии снабдил беглянку деньгами, а из северных графств Англии к королеве присоединилось множество рыцарей. Она вернулась, чтобы дать бой узурпатору, и на этот раз йоркистам пришлось столкнуться с армией львов, предводительствуемой смертельно раненной львицей. В битве при Уэйкфилде войска Ричарда Йоркского были уничтожены, сам он убит, а отец Уорвика погиб на плахе. Голова Йорка была выставлена на всеобщее обозрение, увенчанная бумажной короной.

Однако прошло всего три месяца, и все плоды этой победы были утрачены. В битве при Тоутоне Уорвик наголову разбил ланкастерцев. Погиб весь цвет рыцарства Англии. Ланкастеры были низложены, бедный Генрих VI, переодевшись монахом, бежал куда глаза глядят, приняв решение скитаться и жить подаянием, а Маргарита Анжуйская с малолетним сыном снова оказалась в Шотландии. Однако теперь шотландский король отказывал в помощи, последние замки ланкастерцев в Англии были взяты приступом, и мало-помалу исчезала всякая надежда на реванш. Размышляя над причинами такого полного разгрома, Маргарита порой думала, глядя на свои белые изящные руки: не кровь ли молодого Ретленда тому виной? Эта кровь была на ее руках…

Перед самой битвой при Уэйкфилде она, ослепленная яростью, повелела казнить захваченного в плен восемнадцатилетнего герцога Ретленда – ни в чем не повинного сына герцога Йорка. Герцог Йорк, любивший своего Эдмунда превыше всего на свете, сам ринулся на выручку и тоже был взят в плен. Он был так неистов, что рубился до последнего, -- Маргарита, стоя на пороге своего шатра, видела, как отчаявшийся отец, пытаясь спасти сына, воюет один против десятка вооруженных воинов. Лошадь под ним пала, сам он истекал кровью, но меч в его руках свистел до тех пор, пока кто-то не оглушил его ударом сзади. Она была тогда опьянена местью и считала случившееся удачей. Но сейчас, в Эдинбурге, угнетенная разбитыми надеждами, она с затаенным страхом глядела на своего собственного сына и спрашивала себя: не упадет ли, не приведи Господь, кровь Ретленда на голову ее возлюбленного мальчика?

У нее перехватило дыхание, едва она помыслила о таком. Сильнее обхватив пальцами ручки высокого кресла, она полузакрыла глаза, пытаясь успокоиться. Лицо юноши, казненного по ее приказу, часто всплывало перед глазами и было, пожалуй, самым страшным воспоминанием из всех, что она вынесла из этих войн. Кажется, он говорил перед казнью, что ни к чему не причастен?..

Скрипнула дверь. С искаженным лицом королева обернулась:

-- Кто смеет нарушать мой приказ?!

Томас Мортон, шталмейстер королевы, вполголоса произнес:

-- Прошу простить меня, ваше величество. Прибыл посланец из…

Маргарита порывисто поднялась:

-- Из Англии?

-- Да, ваше величество. Из Англии.

Шталмейстер вышел так же тихо, как и появился. Королева усилием воли попыталась справиться с замешательством, которое вызвали недавние дурные воспоминания. Сила воли ее была велика, и она полностью взяла себя в руки. Однако, когда на пороге появился посланец, бледность вновь разлилась по ее лицу – к приходу именно этого человека она не была готова.

-- Отец Гэнли? – произнесла она негромко.

Священник склонился перед ней, опустившись на одно колено, поцеловал край черного траурного платья.

-- Увы, -- сказал он, и грустная улыбка скользнула по его губам, -- увы, моя королева. Как тяжко сознавать, сколько благородных дам из дома Ланкастеров, подобно вам, ждали вестников и так же, как вы, бледнели при их появлении.

-- Увы? – переспросила она. – Что это значит? И к чему равнять меня с прочими? Встаньте, святой отец. Какую бы весть вы ни принесли, я выслушаю вас мужественно и всегда буду вам признательна за преданность.

-- К сожалению, преданность – это нынче единственное, что я могу предложить вам.

Королева отошла в сторону, пытаясь скрыть, до чего взволновал ее один вид этого человека. Отец Кристофер Гэнли, священник лет шестидесяти, облаченный в светские одежды, а не в сутану, долгие годы служил духовником в семействе герцогов Сомерсетов. С двумя мужчинами из этого рода королеву соединяли любовные узы. От Эдмунда Сомерсета десять лет назад она родила своего драгоценного сына. А Генри Сомерсет, ставший ее возлюбленным несколько лет назад, был ее главной опорой в правлении Англией. Она оставила его, когда бежала в Шотландию, и до сих пор не имела никаких вестей о нем. В середине лета в Эдинбург долетел слух, что Генри сражается в замке Бэмберг, осажденном Уорвиком, однако это не подтвердилось.

Самой любовной связи королева не стыдилась, давно привыкнув полагать, что мужа у нее нет. Отец Гэнли был хорошо посвящен в тайны любовного и политического союза между Маргаритой Анжуйской и Сомерсетами, поэтому разоблачений она тоже не боялась. А взволнована была потому, что появление священника наводило на мысль: раз Гэнли оставил Сомерсета, значит, с герцогом что-то случилось.

-- Ваше величество, -- начал духовник, -- вы, вероятно, слышали о бедах, которые постигли семью лорда Сомерсета: казнен его зять, бежала во Францию и без вести пропала любимая сестра, а с ней и трехлетняя племянница, имения его разорены…

-- К чему такое вступление? – спросила королева. – Любимая сестра! Это уж слишком явное преувеличение. Неужели вы думаете, что я буду скорбеть о судьбе леди Джейн, которая путалась с проклятым Уорвиком? Мне важен сам герцог Сомерсет, только он, ибо он был моей опорой, вы это понимаете?

Отец Гэнли некоторое время молчал, изучая взглядом лицо Маргариты Анжуйской. В этом молчании легко было уловить холодное неодобрение. Уж слишком эгоистична была эта женщина, слишком равнодушна… даже говоря о своем любовнике, она нисколько не ценила жизнь его родственников, -- что уж тогда говорить о простых смертных? Священник не спросил себя, достойна ли верности такая равнодушная монархиня, и ничего не возразил, ибо королевам не возражают. Однако холодок чувствовался в его голосе, когда он резко и безжалостно сообщил:

-- Лорд Сомерсет казнен два месяца назад, ваше величество. Я никак не думал, что вы этого не знали.

Он мог позволить себе такой тон, ибо давно знал о гибели лорда Генри, и за два прошедших месяца, наполненных хлопотами и поисками, его скорбь притупилась. Не то было с Маргаритой. Известие, получить которое она давно страшилась, будто оглушило ее. Отец Гэнли видел, как побелело лицо королевы, как задрожали губы. Она попятилась, на миг полностью утратив самообладание, сдавленно охнула и тяжело, как старуха, осела в кресло. Синие глаза француженки непонимающе смотрели на священника.

-- Казнен?

-- Казнен графом Уорвиком, моя королева.

-- И вы… вы только сейчас сообщаете об этом? – в бессильном отчаянии она заломила руки.

Отец Гэнли почтительно, но бесстрастно ответил:

-- Я смел полагать, ваше величество, что вы не нуждаетесь в моем появлении, дабы быть осведомленной. Нижайше прошу прощения. Долг повелевал мне заняться иными делами.

Маргарита Анжуйская вскочила, глаза ее сверкнули:

-- Долг? Какой еще долг и что вам повелевал? Что, как не служить своей королеве?! Всеблагое небо! Нужно ли удивляться, что мы разбиты и законный король свергнут, если нас окружают слуги, понимающие свой долг отнюдь не так, как следует? Любой лакей йоркистов, надо полагать, стоит лорда-ланкастерца!

-- Я исполнял последнюю волю герцога Сомерсета, -- произнес священник, опуская голову, ибо его самого начинало охватывать раздражение, и он не хотел, чтобы Маргарита Анжуйская заметила осуждение в его глазах, -- а так же исполнял то, что, как я знаю, он сам хотел бы исполнить.

-- О Господи! Да разве есть что-то такое, что значило бы для Генри больше Англии? Почему мне не дали знать? Почему я не спасла его? У нас в плену с десяток йоркистов – я бы всех их отдала за Сомерсета!

В отчаянии она заметалась по комнате, кусая губы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Сейчас, в боли и гневе, эта женщина напоминала подстреленную птицу. Но до сих пор в ней было что-то величественное. Она не находила себе места: к чисто женским страданиям примешивалось сознание того, какого верного союзника она утратила. Все пленные йоркисты не стоили одного Сомерсета! Теперь же явно все кончено, ей не на кого больше надеяться! На всем свете нет больше такого друга, такого мужчины! Да и что можно говорить о союзниках, если даже отец Гэнли уже ставит ее настолько низко, что заставляет ждать целых два месяца!

Выждав минуту, священник уже мягче произнес:

-- Такова была воля Провидения, ваше величество. Герцог Генри умер с честью и, хотя и не подобает лицу духовному упоминать о таком, он до последней минуты помнил о вас и любил вас.

-- Что за приказание вы выполняли? – прервала его королева. – Что он повелел?

-- Я имел в виду давнишнее приказание его отца, лорда Эдмунда, которое он мне дал накануне своей гибели. Много лет назад он вручил мне заботы о судьбе его дочери. И я… я долгое время искал ее, но, признаюсь, тщетно.

-- Вы говорите о леди Джейн Говард? Снова эта женщина!

-- Она была родной сестрой лорда Генри и дочерью лорда Эдмунда, -- напомнил духовник.

-- Была?

-- Я искал ее повсюду, побывал даже во Франции. Меня принял сам король Людовик, сказал, что леди направилась в Бургундию к своей родне… Однако следы ее потерялись. Скорее всего, леди Говард и ее младшая дочь стали жертвой разбойников.

Маргарита смотрела на отца Гэнли, но трудно было сказать, понимает ли она его. Ее мелкие ровные зубы прикусили нижнюю губу, королева дышала едва слышно, но часто, и грудь у нее вздымалась от волнения. Священник негромко продолжил:

-- Я только потому прибыл в Эдинбург и решился отнимать у вас драгоценное время, моя королева, что лишь с вашей помощью могу выполнить волю моего покойного покровителя.

-- Что вы имеете в виду? – тусклым голосом спросила Маргарита.

-- Здесь, в вашей свите, находится Анна, внучка лорда Эдмунда. Старшая дочь леди Джейн. Ей семь лет, насколько я помню. Ваше величество, отныне следует считать, что этот ребенок – единственное, что осталось от рода Сомерсетов. Все ее родные погибли.

-- Чего же вы хотите? – таким же бесцветным голосом спросила Маргарита. – Столько бед вокруг… что толку говорить мне об этом!

-- Ваше величество, я покорнейше прошу отдать ребенка мне.

Отец Гэнли, наконец, выразил то, ради чего проделал путь в Шотландию. Он не надеялся на успех. Он был готов к отказу, но на этот случай у него вызрел план: он намерен был остаться здесь, при королеве, ради того, чтобы Анна Говард всегда была у него на виду. Леди Джейн была любимым дитям герцога Эдмунда Сомерсета – в десять раз более любимым, чем оба ныне покойных сына, вместе взятых. А Эдмунд, погибший так рано, был его, отца Гэнли, воспитанником, в него он в свое время вложил все силы души и все свои знания. По сути, семейство Сомерсетов было его семьей. В одночасье судьба распорядилась так, что у священника ничего не осталось. Он должен был найти эту семилетнюю сироту. В служении ей были его долг, его любовь, смысл жизни, -- еще не видя ее, он знал, что отдаст ей всего себя.

Королеве его просьба показалась странной.

-- Что за причуда, святой отец?

-- Прошу простить меня, ваше величество. Неужели леди Анна до такой степени дорога вам? К чему лишние хлопоты, когда у вас и так много забот?

-- Дело не в моих чувствах и не в хлопотах, -- резко прервала его Маргарита. – Анна, которую пока трудно называть леди, насколько я знаю, препротивнейшая девчонка, настоящий бесенок, и признаюсь вам, она просто портит моего сына. Более того, она ужасная драчунья и дерется даже с принцем. Но девочку эту мне доверили граф и графиня Ковентри, кроме того, этот ребенок приходится внучкой Эдмунду Сомерсету, а это так же меня ко многому обязывает. Ее родители погибли, дед убит, дядя казнен – стало быть, мой долг заменить ей их.

-- Ваше величество… -- начал было священник.

Маргарита Анжуйская остановила его:

-- Уж не считаете ли вы, отец Гэнли, себя более достойным быть опекуном леди Анны, нежели королева Англии?

Отец Гэнли всегда считал гордыню первейшим грехом и поэтому так высоко, конечно, никогда не заносился. Но смирение не должно было соседствовать с глупостью и затмевать истинное положение вещей. Священник не мог бы сказать, что знает Маргариту Анжуйскую досконально, однако даже издали он уже успел сложить о ней впечатление и понимал, что слишком мало любви и тепла достанется на долю маленькой девочки — круглой сироты, если ее будет опекать такая женщина. В этом он трезво отдавал себе отчет. И хотя воля королевы значила для него многое, на сей раз не ее слово должно было стать последним.

Отец Гэнли опять поклонился так, чтобы королева не заметила выражения его глаз:

-- Еще раз простите, ваше величество. Не смею больше требовать вашего внимания. Воля, высказанная вами относительно леди Анны, мне ясна.

«Он раздражает меня, этот старый пресвитер, -- призналась себе Маргарита Анжуйская, когда священник ушел. – Без сомнения, он себе на уме и не говорит вслух всего, что думает. Видит Бог, ради Генри и Эдмунда я заслуживала большей преданности».

И что это за выдумка с его стороны – забрать Анну? Королева весьма мало задумывалась о девочке – куда уж там, если даже на собственного сына времени не всегда хватало. Но, помимо того, что Анну доверили ей сами родители, королева всегда помнила о том, что вредная девчонка – отпрыск очень знатного рода, берущего начало от Эдуарда III. В ней течет толика королевской крови, да еще она в одночасье стала наследницей двух богатейших родов. Будут ли в Англии царствовать Ланкастеры или Йорки, Анна все равно станет ценной невестой и ценным приобретением. Было бы безумием вручить ее судьбу отцу Гэнли.

Да и где ей может быть лучше, чем здесь? Сам принц Уэльский – ее товарищ, Анну окружают те же воспитатели, что и его. Право, стоит только удивляться тому, что замыслил старый священник.

 

 

 

Пока отец Гэнли беседовал с королевой, во второй половине покоев, отведенных в холодном Эдинбургском замке Маргарите Анжуйской, разразился настоящий переполох. Как это часто случалось, исчез в неизвестном направлении десятилетний принц. Доверенный множеству нянек и дам, возглавляемых благородной леди Бассет, и десятку лучников, предводительствуемых капитаном Уорреном, юный Эдуард вечно ухитрялся сбежать из-под опеки так ловко и незаметно, как вода уходит сквозь пальцы. Дамы трепетали: не приведи Господь, со своенравным мальчишкой что-то случится или его в эти минуты потребует к себе венценосная мать?!

Дородная энергичная леди Бассет уверенно и гневно произнесла – рогатый головной убор у нее на голове дернулся от усердия:

-- Клянусь Богом, причина снова в Анне. Это невыносимо! Девчонка никому не дает покоя! – Обернувшись к служанкам, она приказала: -- Ищите повсюду! И чем укромнее будет место, тем более вероятно, что они там!

Никто не понимал, почему из множества развлечений принц всегда выбирал именно забавы с Анной Говард. Эдуард Уэльский был весьма высокомерным, своенравным и капризным ребенком; с раннего детства он знал, что является единственным наследником своего отца, короля Генриха VI, и знал, что это дает ему право на многое. Его берегли и лелеяли, как только могли, но друзей у него не было – только пажи и оруженосцы. Ими он командовал и распоряжался. И только с маленькой Анной Говард мог убежать из замка, искупаться в реке, взобраться на дерево. При дворе Маргариты Анжуйской все были уверены, что именно Анна и подталкивает наследника к самым опасным шалостям. То, что они часто бывали вместе, было тем более удивительно, поскольку Эдуард, по всей видимости, нисколько не любил эту девочку. Казалось, их связывает какое-то соперничество, азарт, и беспокойства от этого было так много, что многие няньки предпочли бы, чтобы маленькая приятельница принца убралась с королевского двора куда-нибудь в другое место.

Шталмейстер Томас Мортон, поставленный в известность о случившемся, послал на поиски наследника своих лучников, приказал обыскать весь Эдинбург и неуверенно сказал, обращаясь к леди Бассет:

-- Следовало бы известить королеву.

Дама, много лет служившая Ланкастерам, всполошилась:

-- Оставьте эти мысли, сэр. Что скажет нам ее величество? Что мы даром едим ее хлеб? Нет-нет, не следует беспокоить королеву. Не случилось ничего необычного. Побег – это любимое развлечение принца.

 

 

 

Они тем временем шагали к морю, продираясь сквозь заросли колючих кустарников, обрамлявших каменистый склон. Они – Эдуард и Анна. Принц был несказанно счастлив от того, что вырвался из-под надзора и что внизу, уже совсем рядом, мрачно шумит море – темно-зеленое, безбрежное, с поднимающимися над водой мелкими островками, которые выставили над гладью воды свои мокрые блестящие спины, будто диковинные морские животные. Все побережье было иззубрено, источено глубокими морскими заливами с круто обрывающимися берегами. Анна обернулась, донельзя запрокинула голову, и, щуря глаза от солнца, увидела, каким громадным выглядит отсюда, со скал, Эдинбургский замок, откуда они удрали.

-- Смотри, -- сказала она, -- мы уже столько идем, а он все такой большой.

Эдуард не остановился, шагая дальше. Одетый в тяжелый бархатный костюм с накладными плечами, красные сапоги из тонкой испанской кожи и плащ, живописно перекинутый через плечо, он казался маленьким лордом. Золотая цепь, висевшая у него на груди, -- цепь с медальоном, на котором были вычеканены три льва, символ английского могущества – придавала ему еще больше сходства с рыцарями, которые окружали его мать, вот только кусты были так высоки, что тяжелый берет наследника, украшенный пером, едва был виден за зарослями. Анна подхватила свои длинные юбки и быстро догнала мальчика. Тот все так же шел, задрав кверху нос, счастливый оттого, что оказался на свободе и что доставил слугам неприятности. От счастья он ничего не замечал, поэтому вскоре сильно споткнулся о мощный корень, выткнувшийся из земли, и упал ничком.

Анна засмеялась.

-- Ах, умора! – проговорила она, прижимая ладони к щекам.

Принц поднялся, неодобрительно взглянув на нее.

-- Чего смеешься?

-- Смеюсь, потому что ты прямо носом в землю ткнулся… Ой, смотри, -- сказала она, вдруг дергая его за руку, -- вон там, на тропинке, видишь?

Оба подошли к самому обрыву скалистого склона и поглядели вниз, на тропинку, что вилась вдоль морского побережья. Там шла женщина в большом белом чепце и клетчатой шотландской юбке.

-- Ах, она, -- протянул Эдуард, пожав плечами. – Да это же одна из тех шотландок, что приносят молоко в замок.

-- Молочница, -- подтвердила Анна.

Эдуард, прицеливаясь, натянул тетиву своего арбалета. Анна непонимающе взглянула на него:

-- Что это ты делаешь?

-- Целюсь, -- пробормотал он, прищурив один глаз и поворачиваясь так, чтобы лучше видеть.

-- Зачем?

-- Ненавижу молоко и эту крестьянку. Пусть не носит нам больше свои горшки в замок!

Анна возмутилась:

-- Боже мой, ты совсем глупый, Нэд! Так нельзя!

-- Почему это?

-- Нельзя стрелять в людей, разве тебе не говорили?

Эдуард опустил арбалет и небрежно ответил:

-- Так ведь это же молочница. С ней можно что угодно сделать, кому она нужна?

Пару месяцев назад, когда его только начали учить стрелять и снабдили надлежащим по размерам арбалетом, юный принц по неловкости выстрелил не туда, куда следовало, и стрела пробила горло стоявшего на стене лучника. С Анной тогда чуть судороги не случились, ее рвало от ужаса, и он презирал ее за это. А еще она раздражала его тем, что вечно бралась ему указывать, перечила на каждом шагу… а наперегонки так даже перегоняла. И было бы кому перегонять! Кто она такая? Некрасивая девчонка! Эдуард топнул ногой и сказал, придавая голосу приказное выражение:

-- Не приставай ко мне! Ты не смеешь мне возражать! – Он вскинул арбалет и через плечо снова огрызнулся: -- Не лезь не в свое дело! Ты мне со вчерашнего вечера опротивела!

Они вчера в который раз поссорились из-за птичьего гнезда, которое наследник хотел разорить. Вчера она ему этого не позволила. Эдуард не то чтобы всерьез намеревался метить в крестьянку, идущую внизу, ему просто хотелось как следует напугать Анну и доказать, что он во всем может поступить ей наперекор.

Однако она разозлилась не на шутку, увидев, что своевольный мальчик снова прицеливается. Щеки у девочки пошли пятнами; не долго думая, она изо всех сил толкнула принца в бок, выбила из рук арбалет и закатила наследнику престола такую оглушительную пощечину, что тот едва устоял на ногах. От возмущения у него глаза полезли на лоб.

-- Черт побери, поганая девчонка! – вскричал он, и в каждом звуке голоса принца звенел поистине королевский гнев. – Я говорил тебе, что будет, если ты еще хоть раз осмелишься?..

-- Ты просто свинья, Эдуард Ланкастер! – выпалила она на одном дыхании и, вместо того чтобы броситься бежать, сжала кулаки и ступила вперед.

-- А ты… ты уродина! Да! Так тебя все называют, потому что нет никого хуже тебя! – Он на миг умолк, задыхаясь и подыскивая слова побольнее, потом вдруг вспомнил пересуды, ходившие в его окружении, и прокричал: -- Все смеются над тобой, потому что ты – никакая не Говард! Твоя мать самая красивая в Англии, а ты настоящая обезьяна – Томас Мортон говорит, что тут дело не обошлось без какого-нибудь грязного конюха!

Это была последняя капля. Оба не могли больше сдерживаться. Как кошка, семилетняя Анна бросилась на десятилетнего принца, совершенно забыв о том, что не ранее как сегодня утром ей втолковывали разницу между ее положением и положением наследника престола. Мало того, что она втайне завидовала ему (принцу сходили с рук все шалости, за которые ее наказывали) и одновременно презирала его за капризность и некоторые жестокие выходки, так он еще и назвал ее обезьяной! Это прозвище было знакомо Анне, она уже слышала его, и оно ее так оскорбляло, что она всегда теряла голову. Никакая она не обезьяна! Слов у нее не было, она пыталась защититься от оскорблений кулаками, причинить обидчику такую же боль, какую испытывала сама, слыша эти прозвища, убийственные для всякой девочки, и только потом, когда никто не видел, рыдала по ночам, прижимая к лицу подушку. Но это бывало потом, после всего, а сейчас они с Эдуардом сцепились, колотя друг друга не на шутку, не по-детски остервенело. По склону тем временем сбегали дамы во главе с леди Бассет.

-- Ты сам обезьяна! Сам! И конюх тоже! И ты никогда не станешь королем. Ты слишком мерзкий, оттого тебя и выгнали из Англии!

Она ярилась еще и потому, что Эдуард, всеобщий любимец и повелитель, имел все основания считаться красавцем, и даже Анна, бывало, любовалась им. Трудно было найти мальчика более прелестного: высокий для своего возраста, стройный, он смотрел на мир широко открытыми большими глазами, холодными, быть может, но зато такими лазоревыми; у него были золотистые кудри до плеч, персиковые щеки, нежная кожа, изящные манеры – все то, что по капризу судьбы не имела маленькая Энни.

Задыхаясь, они тузили друг друга, катаясь по земле. Драка была серьезная, и поэтому Анна считала неблагородным пустить в ход женское оружие – зубы и ногти. Она молотила кулаками по всему, что только видела, принц отвечал ей тем же, и вероятно, из этой схватки оба вышли бы изрядно ободранными, если бы не зашелестели кусты и не раздался полный ужаса и гнева возглас леди Бассет:

-- Пречистая Дева, что я вижу! Какой позор! Какая кошмарная выходка! Немедленно прекратите, миледи Анна, -- вы и так уже сделали достаточно, чтобы вас подвергли самому суровому наказанию!

Женщины, прибежавшие следом, окружили дерущихся, растопырив юбки и в ужасе ахая. Шталмейстер легко разнял Эдуарда и Анну. Их обступили плотнее, и всеобщий гнев обрушился на девочку.

-- Какая мерзость! И какое дикарство для ребенка ее пола!

-- Это дитя просто одержимо дьяволом, уверяю вас, -- произнесла леди Бассет, качая головой, и ее рогатый убор уж совсем сполз набок.

-- Это неслыханно. Стоит ли дальше скрывать? Ее величество должна принять меры. Сам принц подвергается опасности, пока такая девчонка имеет к нему доступ…

Анна стояла молча, сцепив зубы, и ни на кого не глядела, чтобы не заметили, не дай Бог, слезы, стоявшие у нее в глазах. К тому, что ее здесь не любят, она привыкла. Привыкла Энни и к тому, что никто ее отсюда не заберет, ведь ее отец воюет, а мать сама отдала ее королеве. Кроме того, она плохо представляла себе и отца, и мать. Природой ей был дарован крепкий и стойкий характер, и в свои годы она научилась уже быть скрытной, так, чтобы никто не видел ее переживаний.

Но когда нежная и прелестная Эйлин Перси, одна из фрейлин королевы, славящаяся своей красотой, вполголоса, с насмешливым снисхождением заметила: «И в кого только пошел этот ребенок? Взгляните! Она же некрасива! Не поработал ли здесь чейнджлинг[1]? Какая беда для матери!» -- Анна не выдержала.

На сегодня достаточно уже обид – большего ей не вынести! Будто что-то помутилось у девочки в голове, слепая ярость погасила рассудок и, подавшись вперед, она так лягнула Эйлин Перси острым носком башмака по щиколотке, что девушка с воплем боли покачнулась и рухнула на траву. Женщины бросились к ней на помощь, оглашая воздух проклятиями.

Анна знала, что ее накажут, но никакого страха сейчас не чувствовала. Застыв со зло прищуренными глазами, с какой-то отчаянной усмешкой на губах, она, казалась, была готова противостоять любому натиску.

-- Salve vos[2], -- раздался вдруг голос.

Леди Бассет и ее помощницы расступились, пропуская вперед священника. Мало кто знал, кем является этот человек на самом деле, но с ним только что говорила сама королева, более того, она уделила ему довольно много времени, поэтому были основания считать старого пресвитера не совсем ничтожной личностью. Он подошел ближе; принц нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а Анна, хотя и не поняла латинской фразы, произнесенной священником, с робкой надеждой подняла на него глаза, ибо это была первая фраза, прозвучавшая спокойно, без гнева и надрыва.

Девочка не знала, кто перед ней, но в глубине души проснулось чувство: где-то она этого священника видела. Перед ней стоял пожилой, может быть, даже преждевременно постаревший человек в скромной сутане монаха-францисканца, почти власянице, подвязанной простой веревкой. Лицо его было изборождено морщинами – они явственно обозначились вокруг губ, у глаз, глубоко вспахали лоб. Редкие волосы были седы, побелели и кустистые брови, ярко контрастируя с темной, будто выдубленной кожей лица, но глаза под этими бровями показались Анне такими добрыми, мудрыми и печальными, что она поневоле вздрогнула, забывая о слезах. Она не могла бы выразить словами того, что чувствовала. Уже очень давно никто не смотрел на нее так бесконечно-ласково, доброжелательно и печально.

Ей стало жаль, что этот священник так стар, что лицо у него такое усталое, и захотелось пожалеть его... но не позволила робость. Да и сама она была сейчас слишком несчастна. Анна опустила взор, устремив его на свои неловко скрещенные ладони, и ковырнула землю носком башмака.

-- Вы дрались, -- произнес отец Гэнли спокойно и без осуждения, но довольно холодно. Слова его были обращены скорее к Эдуарду, чем к Анне, и принц получил возможность высказать свое мнение.

Мальчик вскинул голову и без всякого страха взглянул на священника:

-- Клянусь вам, святой отец, это она посмела меня ударить.

-- Но ведь вы мужчина, мой принц. Мужчины не должны бить женщин.

Эдуард с холодной гордостью, которую ничто не могло поколебать, ответил:

-- Ни одна женщина на свете не смеет бить короля.

-- Вы еще не король, ваше высочество. И потом, вокруг вас слишком много защитников, вы не находите?

-- Помилосердствуйте! – вмешалась леди Бассет. – Защитники? Да кто же среди нас не знает о невыносимом нраве этой девочки?

Все прочие поддержали леди Бассет, и отцу Гэнли довелось узнать об Анне очень многое. Во-первых,  она, оказывается, грязнуля и всегда выглядит растрепанной, хуже крестьянской дочери. Во-вторых, нет такого места, где она не ухитрилась бы испачкаться или изорвать одежду. Она таскала в карманах камешки и жуков, набирала песка в башмаки и потом мусорила в покоях, переняла от солдат ужасную привычку плеваться. Оскорбить она могла любого, ибо, несмотря на свой возраст, не понимала, что говорит. А уж эти драки – отдельный разговор. Неужели отец Гэнли полагает, что девочке позволительно иметь такие наклонности?

-- Святой отец, -- сказал юный Эдуард раздраженно, -- я никогда первым ее не трогал. Анна же всегда бросается в драку. Она и сама это может сказать... Ведь это правда?

Он надменно поглядел на свою недавнюю соперницу. Анна кивнула всхлипнув.

-- Видите, она сама призналась! – вскричал наследник. – Это всегда так!

-- Вполне возможно, ваше высочество, -- серьезно сказал отец Гэнли, -- вы вовсе даже и не любите свою подругу?

-- Не люблю. – Глаза Эдуарда оставались смелыми и холодными: он мог быть каким угодно, только не лгуном.

-- Тогда зачем водиться с ней? У вас так много слуг, а она одна. Почему бы вам не оставить ее в одиночестве?

Если бы принц мог, он бы ответил так: да, я не люблю ее, но она хоть что-то собой представляет, перечит, нахальничает, поэтому-то с ней интереснее, чем с другими. Но Эдуард был еще только мальчик и не мог этого выразить. Пожав плечами, он уклончиво пробормотал:

-- Она сама вечно навязывается мне в товарищи.

Леди Бассет снова вмешалась:

-- Идемте, ваше высочество. Королева ждет вас. А отец Гэнли, без сомнения, сам займется этой сорвиголовой. – Взглянув на священника, она добавила: -- Вы, конечно же, скоро поймете, с кем имеете дело. Девчонка заслуживает наказания, насчет этого нет двух мнений.

Случилось то, чего отец Гэнли хотел: их оставили, наконец, вдвоем. Он мог спокойно посмотреть на эту хрупкую худенькую девочку, которую почти не знал, но которая была сейчас единственной ветвью рода Сомерсетов, его, отца Гэнли, надеждой и единственной возможной привязанностью. Анна не глядела не него, стояла, опустив голову, и то ли размазывала слезы, то ли терла ушибленный подбородок. Священник наклонился к ней:
         -- Как плохо мы встретились с вами, леди Анна.

Она вздрогнула, поднимая на него глаза, и, будто решившись, спросила:

-- Святой отец, а вы... вы приехали не от моей мамы?

Он опустился рядом с ней на землю, чтобы  лучше видеть лицо, не подавая виду, как больно кольнул его этот вопрос.

-- Да, Энни. – Ее плечи снова вздрогнули: до того непривычным было это ласковое обращение. – Я приехал как раз от твоей мамы. И от твоего дяди тоже. Я люблю их обоих.

-- Я вас уже когда-то видела, не так ли?

Он улыбнулся:

-- Может быть. Когда тебя крестили.

-- Ко мне уже очень давно никто не приезжал.

Он поднялся, взял ее за руку, и они пошли вместе по склону холма. Анна спотыкалась о камни в густой траве, но шла за священником очень доверчиво и послушно. Сердце билось у нее в груди так легко и быстро, что казалось, вот-вот вырвется, -- до того невесомой себя Анна чувствовала теперь, когда ей не нужно было ни от кого защищаться. Этот старый человек -- добр, это она ощущала всеми фибрами души. Не задумываясь, кто он и что ей скажет, она потянулась к нему, потому что... ну, он любил ее и дорожил ею, по крайней мере, она это интуитивно угадывала. Она представляла для него какую-то ценность, он интересовался ею, то есть испытывал то, чего еще никто к ней не испытывал.

Отец Гэнли ничего пока не говорил, просто наблюдал за ней, пытаясь выяснить, содержат ли слова леди Бассет хоть унцию правды. В любом случае, он был готов заботиться об этом ребенке. А еще хотелось понять, что у нее за нрав, в кого она пошла, умна ли она, добра ли, а если нет, то насколько испорчена. Любые недостатки в поведении девочки можно было объяснить плохим воспитанием, ведь при дворе ее не любили.

Да, Энни не была красива. В семилетней девочке будто заранее проявились все те досадные изменения, которые прочих детей настигают в подростковом возрасте. Чересчур высокая для своих лет,  костлявая, она была худа, как палка; платье сидело на ней кое-как, казалось слишком широким. Нескладность ребенка резала глаз. Многие считали ее дурнушкой, и уж абсолютно все не усматривали в ней никаких надежд на улучшение в будущем. Леди Джейн, ее мать, была красивейшей женщиной Англии, но от нее Энни пока не взяла ничего. Рот у нее был велик, к тому же и в верхних, и в нижних рядах не хватало зубов – выпадали молочные; волосы цвета темной соломы вились просто неистово, напоминая паклю, и леди Бассет была права, говоря, что девочка при любых обстоятельствах выгля

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script