English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

"Звезда Парижа", глава четвертая

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

 

Первые вершины

 

 

Красота – тоже добродетель.

Красивая женщина

 не может иметь недостатков.

 

Фридрих Шиллер

 

1

 

 

Они созерцали Вилла Нова с холма, сдерживая нетерпеливых лошадей, -- всадник и всадница, молодой изящный блондин и ослепительно красивая синеглазая брюнетка.

            -- Мне нравится, -- произнесла графиня де Легон своим низким, чувственным голосом. Белоснежный муслиновый шарф на ее  цилиндре подчеркивал густую смоль темных волос: стан был обтянут тугим жакетом амазонки. -- Да, мне нравится место, куда мы едем.

            -- Что до меня, -- нетерпеливо сказал герцог Немурский, -- то мне больше нравится женщина, которая там живет, а к вилле я равнодушен.

            Графиня, смеясь, произнесла с легким акцентом:

            -- Что вы хотите -- это мне известно. А вот чего хочу я? Сама не знаю. И как это странно – то, что мы едем туда вместе!

            Мгновение спустя она добавила:

            -- Впрочем, я буду рада, если она примет ваше приглашение.

            Графиня де Легон и двадцатидвухлетний герцог Немурский вот уже полгода, как были любовниками, хотя, надо сказать, у непостоянной жены посла было одновременно столько связей, что она не придавала продолжительности знакомства большого значения. Ее отношения с герцогом Немурским были такие свободные и дружеские, что она, прекрасно зная, что он едет в Вилла Нова лишь ради Адель Эрио, нисколько этому не удивлялась и не препятствовала. Она составляла ему компанию потому, что с тех пор, как увидела Адель в Опере, та представляла для нее известный интерес.

            Сама Адель была совершенно застигнута врасплох этим неожиданным визитом. Пользуясь прохладой, наступившей в конце дня, она срезала цветы в парке. Принц крови и графиня застали ее в домашнем платье из прозрачного вышитого муслина, без корсета, в чулках розового шелка и домашних туфлях.

            У нее сердце невольно пропустило один удар, когда она увидела герцога Немурского. Эпизод на балу, хоть несколько и померк, но не испарился из ее памяти -- она хорошо помнила чувственный пыл, исходивший от этого юноши, и теперь, едва он взглянул на нее -- заинтересованно, дерзко -- все детали вновь ожили в сознании. Трепет пробежал по телу, в глазах вспыхнул теплый блеск.

             Беттина де Легон, казалось, угадывала многое из того, что думала Адель. Когда они, целуясь, приветствовали друг друга, ее поцелуй был одновременно лукав и горяч. Графиня шепнула, чтобы слышала только Адель:

            -- Я приехала, чтобы предложить вам обмен, моя милая.

Адель, невольно улыбаясь, указала глазами на принца:

            -- Хотите обменять моего Фердинанда на вашего Луи Филиппа?

            -- Вы догадливы, -- не переставая смеяться, сказала графиня.

            -- Не лукавьте. Мой Фердинанд уже давно ваш, не так ли?

            -- Зато мой Луи Филипп станет вашим, как только вы пожелаете. -- Графиня сжала руку Адель в своей, пожатие было чувственным и горячим. -- Хорошо, что мы так понимаем друг друга. Это поможет нам в дальнейшем. Ведь мы почти коллеги, не так ли?

            Ее синие глаза смеялись, когда она любезно отошла в сторону и взяла под руку Тюфякина. Разговор получился странным и возбуждающим: обе чувствовали взаимное притяжение и в то же время ревниво оглядывали друг друга. Адель облегченно вздохнула, когда графиня отошла. Ее тянуло к Филиппу Немурскому. От жары, летней духоты и долгого воздержания это чувственное влечение усиливалось десятикратно. Умом она понимала, что ничего хорошего из этой связи выйти не может, что Филипп так же не богат, как и Фердинанд, что он только втянет ее в новые долги. Но влечение было сильнее ее, она, вопреки доводам разума, хотела говорить с принцем, чувствовать его взгляды и, возможно, еще что--то.

            Они ушли вглубь парка и устроились на скамейке, окруженной цветущими кустами амаранта. Адель со вздохом села, алые розы, которые она срезала, лежали у нее на коленях. Принц тихо произнес:

            -- Когда-то вы призывали меня к терпению. Достаточно ли я был терпелив?

            Адель лукаво улыбнулась:

            -- Может быть, даже слишком.

            Потом, прежде чем он успел опомниться и принять ее слова как поощрение, она легко, беззаботно заговорила о другом. О музыке. Один Бог знает, как она любит Оперу. Да и вообще. импровизировать на рояле -- любимейшее ее занятие. Князь нанял ей учителей. Кто знает, возможно, при соответствующем образовании она даже сможет сама что-то сочинять -- иногда у нее в голове проносятся обрывки мелодий...

            Он слушал очень внимательно, хотя и был сбит с толку темой, которую она выбрала. Пока она говорила, он не сводил глаз с губ Адель, и ей даже казалось, что он смотрит на ее грудь, едва прикрытую легким муслином. И вдруг, словно не выдержав, герцог Немурский взял ее руку:

            -- Адель, разве вы не видите, что я люблю вас?

            Ничуть не удивленная, она освободила пальцы и очень легко ответила:

-- Меня нельзя не любить. Оттого меня все и любят.

Она все словно шутила. Он возразил:

            -- Все -- не я, Адель. Я действительно готов привязаться к вам.

             Она улыбнулась чуть насмешливо:

            -- Правда?

            -- Честное слово...

            -- Мне остается только пожалеть вас.

            -- Почему?

            -- Потому, что вы, мой дорогой мальчик, до сих пор не разучились выдавать желание за любовь. Надобно различать эти чувства. Мне не нравится, когда мне говорят о любви, а хотят всего лишь спать со мной.

            -- Это не совсем так, -- пробормотал он.

            -- Что, вы не хотите этого?

            -- Хочу. Но это не все. Я по-настоящему увлечен, Адель. Иначе я не говорил бы о любви.

            Она внимательно посмотрела на него. В темных глазах Филиппа ей почудилась не только заинтересованность и похоть, но и какое-то более теплое чувство. И внезапно, едва она осознала это, едва поняла, что он испытывает к ней что-то похожее на то, что она чувствует к Эдуарду, в ней проснулось жестокое желание дразнить его, играть с ним, сделать больно. Сейчас, в данную минуту, ей и самой хотелось ласк юноши, но тем сильнее она предвкушала миг, когда он ей надоест. Она еще не знала за собой таких дурных качеств.

             Выражение глаз Адель насторожило Филиппа.

            -- Что же вы скажете? -- спросил он.

            -- Если вы влюблены в меня, тем хуже для вас.

            -- Почему?

            Засмеявшись, она встала, прошлась по дорожке, скрывая от него недобрый странный блеск в глазах. Впервые ей попался человек по-настоящему уязвимый. Он даже сам открылся ей, показал свою незащищенность. Какое-то мгновение она еще колебалась, потом дурные чувства перевесили.

            -- Потому что я капризна, непостоянна, никому не верна. К тому же, я дорогая женщина, и то, что вы влюблены в меня, ничего не меняет. Что вы можете мне предложить?

            Он, в бешенстве, поднялся:

            -- Черт возьми, вы нарочно хотите казаться хуже! Я же знаю...

            Он намекал на то, что с Фердинандом дело обстояло иначе -- от него она ничего не требовала. Адель сказала:

            -- Ну, хорошо, положим, денег мне ваших не нужно. Но...

            -- Ничего больше не хочу слышать! Нет ничего такого, что остановило бы меня!

            -- Даже ваш брат? О, монсеньор, не кажется ли вам, что с моей стороны было бы некрасиво, уступи я вашим домогательствам?

            -- Моим домогательствам? Господи Боже! Адель, вы не можете так говорить. Мои ухаживания -- это больше и лучше, чем просто какие-то домогательства. Ради вас я распрощаюсь с графиней де Легон навсегда и не испытаю ни малейшего сожаления.

            -- Вы уверены?

            -- Больше, чем уверен. Ну, а вы сами, Адель? Помните бал в Опере? Я не слепец, я понял, чего вам не хватает. Вы ждали меня! Вы были рады, увидев меня сегодня! Разве не так?

            -- Нет, совсем не так. -- Глаза ее смеялись. -- С чего вы взяли? Какая самонадеянность! И какое пренебрежение к брату!

            -- У вас с Фердинандом все кончено, черт побери, я это знаю!

            Он в бешенстве обломал ближайшую ветку. Адель, так и не давая герцогу Немурскому понять, серьезно ли ее сопротивление -- было ведь так забавно держать его в неведении, произнесла:

            -- Все равно, это будет некрасиво... Станут говорить, будто я поклялась заполучить всех братьев Орлеанов до единого, включая даже герцога Монпансье*, которому всего десять. К чему мне такая слава?

            Ее загадочная, исчезающая улыбка, изящно наклоненная голова, длинная, словно выточенная шея с завитками локонов, каждое движение, каждый взгляд -- все было продумано и рассчитано на того, чтобы очаровать собеседника. Был август. Адель в белом легком платье, с ее золотистой кожей и сочными алыми губами, была словно создана для фона, на котором кокетничала, -- для этого парка, цветущих кустов амаранта, синего летнего неба. Скользнув еще раз по Филиппу чуть насмешливым взглядом, она, не приглашая его следовать за собой, молча пошла по тропинке, ведущей к берегу Уазы, -- там, внизу, все дышало речной влагой. Филипп, хотя и пребывал в крайне неясном положении, не мог оторвать глаз от того, как она шла, как струились прозрачные пышные юбки вокруг ее длинных ног, как покачивался стан; и он пошел следом за ней, ослепленный, одурманенный, так, как олени идут за важенкой.

            Минуту спустя он уже был рад, что оказался возле Уазы. Здесь, у реки, как он полагал, сама природа должна была действовать против Адель, звать к наслаждению, опьянять, ломать сопротивление. Казалось, Адель действительно поддавалась обаянию летнего вечера: она стояла очень прямо, обхватив локти руками, ноздри ее чуть раздувались, будто от волнения, глаза были устремлены вдаль, туда, где зеленое, цвета яшмы небо было подернуто бледно-розовыми облаками и на его фоне проступала далекая линия холмов. 

            -- Адель, -- шепотом произнес он ее имя.

            Она не ответила. В высокой траве перекликались кузнечики, а чуть дальше, в приречном тростнике, хором квакали лягушки. Солнце пряталось за горизонт, небо постепенно меняло свой цвет из зеленого на сизовато-серый. Помедлив немного, Филипп ступил шаг вперед, и его рука не слишком смело, но очень нежно обвила талию Адель.

            Она не сопротивлялась, лишь искоса взглянула на него, чуть повернув голову, в зеленом взгляде мелькнуло лукавство. Не в силах остановиться, чувствуя своей рукой, какая она гибкая и податливая, и надеясь, что его не остановят, Филипп принялся целовать тонкую изящную шею, чуть отогнув муслиновые оборки. Его затуманенный взгляд проникал ниже, угадывая очертания упругих полукружий грудей. Адель, ни вздохом, ни словом не поощряя его, но и не останавливая, запрокинула голову. От горячих губ Филиппа по телу плыли теплые волны. Его язык проник в ухо, стал ласкать так нежно и жарко, что сладкое томление разлилось под ложечкой, и на какой-то миг она ощутила себя как в тумане.

Одна рука Филиппа отводила в сторону тяжелую волну ее волос, вторая медленно, словно завороженная, ползла с талии вверх и, наконец, забравшись за корсаж, сжала левую грудь, мягко нажала на сосок -- следовало признать, что этот молодой человек терпелив, чуток и весьма страстен. Впервые за все объятие Адель повернула голову, оказалась к принцу в профиль. Филипп, уже долго ждавший этого движения и тосковавший по ее рту, обнял ее сильнее, почти прижал к себе. Их лица были сейчас совсем близко, их дыхания почти сливались, они балансировали на очень тонкой грани, всего миг оставался до горячего поцелуя, которого хотели оба, но Адель словно дразнила его, словно ни на что не решалась, тогда, решив проявить твердость, Филипп сам подался вперед, чтобы завладеть этими розовыми соблазнительными губами, чувственный изгиб которых сводил его с ума. В самый последний миг Адель отшатнулась, не позволив ему этого. 

            -- Почему? -- прошептал он, изо всех сил стараясь быть терпеливым.

            Она разомкнула кольцо его рук, неспешно поправила платье.

            -- Потому, что мне так хочется, Филипп... Мне.

            -- Но почему?

            -- О, мой дорогой принц, как бы нам обоим ни хотелось, мы не должны скверно относиться к вашему брату.

            Филипп так и не понял, шутит ли она, издевается или говорит серьезно. Она исчезла, скрылась среди деревьев, так  ничего и не объяснив. Герцог Немурский в бешенстве ударил ногой по пню, торчавшему из земли. Что это за женщина? Чего она хочет? Почему отказывает ему в том, что, по слухам, позволяет многим? Или, может быть, не отказывает, а просто смеется? В любом случае, желание владеть ею вошло в его кровь и плоть. Филипп поклялся, что не оставит дела, пока не добьется своего. Он давно понял, что она чувственна, а кто может удовлетворить ее чувственность здесь, в Компьене, если с Фердинандом она разошлась, а князь стар и болен? Надо сыграть на этом. Надо, черт возьми, не то она станет его проклятием... фантомом, который вечно будет посещать его по ночам.

            Любви Филиппа добивались многие женщины: отчасти потому, что он был сын короля, но и потому, что он имел известность как хороший любовник. Ему было странно поведение Адель. Не приезжая к ней  в течение месяца, он думал, честно говоря, слегка потомить ее, подразнить, заставить дожидаться приезда -- что ж, поначалу ему показалось, что расчеты оправдались. Но она вела себя как-то странно. Он много отдал бы за то, чтобы понять, что у нее в голове, и узнать, способна ли она любить кого-либо -- в частности, его самого. Ему почему-то  этого хотелось.

            Полузакрыв  глаза, он снова вспомнил, как она соблазнительна, как легко дышит ее полная упругая грудь, соски которой, казалось, вот-вот могли прорвать тонкий муслин, какие изящные и вместе с тем круглые очертания ее бедер, а кожа -- прохладная и нежная, как сам шелк... Кровь тяжело застучала в висках у Филиппа. В этот миг он даже пожалел, что обнимал ее, потому что только после этого объятия до конца понял, как нужна ему эта женщина и как бешено он жаждет ее... Без нее ему не будет жизни.

           

 

Возвращаясь на виллу, Адель заметила графиню де Легон. Та стояла, почти припав к стеклу веранды, и, казалось, не видела никого, кроме Мартена, расседлывающего лошадей. Мартен был главный конюх на Вилла Нова. Адель тоже обращала внимание на этого высокого, смуглокожего, могучего парня в вечно полурасстегнутой рубашке, из-под которой виднелась курчавая поросль на груди, парня с необыкновенно дерзким и блудливым взглядом. Графиня де Легон, похоже, отдавала ему должное. По крайней мере, наблюдала она за ним крайне заинтересованно. «Неужели? -- подумала Адель, едва сдерживая смех. -- Впрочем, я очень рада, что и для Беттины у нас нашлось занятие!»

             Уже много раз она ловила себя на мысли, что стала говорить «у нас». Ей действительно начинало казаться, что все хозяйство князя -- это и ее собственное хозяйство.

            Ужин был изысканный, хотя и очень тихий -- приходилось помнить о болезни старого князя. Если Тюфякин и догадывался о цели неожиданного визита Филиппа Немурского, с которым прежде был едва знаком, то ни словом не дал это понять. Адель вела себя так, что ее ни в чем нельзя было упрекнуть: равно беседовала со всеми, трогательно заботилась о Тюфякине, смеялась и шутила так сдержанно и изысканно, что ее манеры не уступили бы манерам герцогини. На уме у нее, впрочем, было только одно: она хотела как можно сильнее очаровать принца крови, так, чтобы к концу вечера он был опьянен до конца.

             Зачем ей это было нужно? Может, чтобы убедиться в своих силах? Цель ей вполне удалась, уже под конец ужина герцог Немурский заявил, что для него дорога в замок кажется крайне утомительной, а когда к его мнению любезно присоединилась графиня де Легон, князь предложил сыну короля и его спутнице располагать его домом для ночлега. Адель распорядилась насчет комнат. Когда после ужина все перешли в гостиную, мадемуазель Эрио села за рояль, решив испытать чары своего голоса еще и на герцоге. Филипп Немурский слушал, стоя рядом и чуть опираясь рукой на инструмент. Он впитывал голос Адель, казалось, всем своим существом и не отрывал от нее жадного взгляда. Порой его охватывало безумное, невероятное для светской гостиной желание схватить Адель в объятия тотчас же, на глазах у всех, почувствовать ее губы, ласкать это гибкое, изящное, сильное тело. Он пересилил себя, заведя руки за спину. Адель скользнула по нему взглядом, и глаза ее лукаво сверкнули -- она чувствовала, что с ним. И еще не знала, сможет ли отказать.

            Предвидя, что Филипп будет снова добиваться своего, она тем не менее не спешила. Не менее терпеливо, чем вчера, она устроила Тюфякину постель, проследила, чтобы лекарство, очки и сигары были у него под рукой, чтобы достаточно масла было в лампе и чтобы к его услугам были вечерние газеты. Как обычно, она провела у него полчаса перед сном. Князь спросил, собирается ли она принять приглашение  в Компьен -- герцог Немурский, получив недавно эполеты полковника, намеревался отпраздновать это событие большой пирушкой и приглашал Адель в замок. Она, еще сомневаясь, ответила вопросом на вопрос:

            -- Что вы сами думаете об этом, князь?

            -- Я был бы рад, если бы вы развеялись, однако мне кажется, что пирушка будет похожа на оргию.

            -- Вы думаете?

            -- Я сам военный и знаю, как празднуются такие оказии. Берегитесь, Адель, там бывают самые неприличные выходки.

            -- Что-то вроде того, когда уличные девицы танцуют на столах?

            -- Да.

            -- Благодарю вас, Пьер. Вы предупредили меня, и теперь я не боюсь.

            В его глазах промелькнуло беспокойство. Адель, мягко улыбнувшись, села рядом, пожала руку князя и поцеловала в щеку:

            -- Вам не о чем тревожиться. Вас я не променяю ни на кого, даже на десятерых принцев сразу. Мне с вами спокойно, Пьер, и я хочу, чтобы вы чувствовали то же самое.

            Жюдит, раздевавшая Адель, успела заметить, что мягкая улыбка госпожи, с  которой она вернулась от князя, сменилась на загадочную. Мадемуазель Эрио ничего не объясняла, но горничная и так поняла: ванна более душистая и тщательная, чем обычно, новая ночная рубашка и капелька духов, нанесенная на ложбинку между грудями -- это были признаки, свидетельствующие о том, что Адель кого-то ждет. Кого -- это было ясно. Не скрывая лукавства, Жюдит спросила:

            -- По-видимому, дверь закрывать сегодня не следует, не так ли, мадемуазель?

            Адель рассмеялась.

            -- Конечно. Думаю, сегодня мне не будет скучно.

            -- Желаю вам этого от всего сердца, мадемуазель.

            Адель, не укрываясь, легла на прохладные простыни и, закинув руки за голову, попыталась разобраться, что же все-таки чувствует. Кокетство требовало терзать герцога как можно дольше, но это было бы слишком мучительно для самой Адель, кроме того, слишком банально. Он и так привяжется к ней, может быть, даже сильнее, чем если бы она ничего ему не позволила. Надо дать ему насладиться обладанием и самой получить от этого удовольствие, ну, а потом... потом будет видно. Если уж на то пошло, то она заранее его обо всем предупредила.



* Самый младший сын короля.

Христос Воскрес! Отрывок из двенадцатой книги

Дорогие друзья, я поздравляю всех православных с великим праздником Пасхи -- Воскрешения Христова. Желаю всем добра, счастья, любви, самых разнообразных благ.

В качестве небольшого подарка к празднику предлагаю отрывок из готовящейся к печати рукописи книги "К чужому берегу", которую, как я знаю, многие ждут. Очень надеюсь, что она сможет выйти осенью этого года. Действие событий, которые описываются в отрывке, происходит тоже накануне Пасхи -- только в Париже, в 1800 году. Мне известно, как пристально читатели следят за судьбой и поведением моего героя Клавьера, поэтому отрывок я выбрала именно так, чтобы пролить на его судьбу в этой книге некоторый свет:)

Вдобавок -- несколько прелестных жанровых картин, иллюстрирующих жизнь той эпохи)

К ЧУЖОМУ БЕРЕГУ

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

5

 

В Париж мы прибыли к полудню. Это было очень длительное, даже намеренно затянутое путешествие: коляску сначала долго осматривали на предмет повреждений, потом долго запрягали. Клавьер вызвался везти меня сам, мотивируя тем, что для него это отличное времяпрепровождение («править цугом – наслаждение для мышц»), но когда мы поехали, выяснилось, что он не так уж  хорошо знает дорогу. Или, как мне показалось, делает вид, что не знает? Во всяком случае, поначалу он взял направление на Шато де Мэзон[1] и провез меня по местам, знакомым мне благодаря давнему девичьему роману с графом д’Артуа. Я заметила вслух, что богатое прежде поместье, знаменитое своими конюшнями, нынче в полном запустении, старинные липы не подстрижены, ограда местами обрушилась. Клавьер глянул на меня искоса:

-- Вы говорите как будто с тоской. Вам нравится это место?



[1] Нынешний городок Мезон-Лаффит.

Я удивленно покачала головой:

-- Не больше, чем другие французские замки.

-- Вот как? А какое место вам нравится? Есть вообще такое место во Франции, исключая, разумеется, ваши Белые Липы?

Мне был странен такой интерес и вообще я не понимала, к чему подобный разговор.

-- Мне нравится замок моего  старшего сына, Сент-Элуа, -- сказала я сдержанно. – Но вообще-то сейчас лучше думать не об этом, а о том, как бы не сделать еще больший крюк.

-- Вы неблагодарны, как всегда, моя красавица.

-- Неблагодарна? Я?

-- Я сделал крюк, -- да, возможно, но разве я не показал вам чудеснейшие пейзажи, которые вызвали у вас приятные воспоминания? Ладно, я прекрасно вижу, что вызвали. Мудрая женщина похвалила бы меня за это, но французская принцесса с итальянской кровью,  флорентийка с титулом бретонской герцогини – что с нее взять?

Некоторое время он молчал, и я действительно была благодарна ему за это. Мы проезжали одно селение за другим, дорога была отремонтированная, добротная, за мной никто не гнался, и я даже начала находить путешествие довольно сносным. Коляска была выше всяких похвал, искусной английской работы, с сиденьями, обтянутыми превосходной красной кожей, инкрустированными золотом дверцами и удобными выкатными подушечками для ног. Банкир удивлял меня своим мастерством возницы – видно было, что управляет лошадьми часто, и было даже приятно смотреть, как играют мышцы на его сильных руках, когда он то натягивает, то отпускает вожжи, понукая своей великолепной двойкой. Брике, конечно, хорошо управлял экипажем, но в нем не было и десятой части той мужской мощи, едва ли не лихости, которой отличался Клавьер. Я поймала себя на странном ощущении безопасности во время этой езды.

Но когда на горизонте показалась застава, от которой начинались Елисейские поля, банкир вновь заговорил и разрушил очарование поездки.

-- Вы уже подумали, куда оправитесь? – спросил он довольно небрежно, но мне показалось, что за небрежностью скрывается сильный интерес.

         Я снова насторожилась.   

         -- Мне нужно сейчас попасть в отель «Нант».

         Он досадливо поморщился.

-- Это уже договорено. Я же везу вас туда, черт возьми… Куда вы отправитесь потом?

-- Это зависит от того, что я там найду.

-- Ничего, абсолютно ничего вы там не найдете, -- с уверенностью сказал Клавьер. – Стало быть, о будущем вы не задумывались еще?

-- О каком будущем? – вскричала я.

-- Ну, думали вы о том, что будете делать со своими парижскими домами? На площади Вогезов? И на площади Вандом? Полагаю, для вас не секрет, что Бонапарт с вами церемониться не будет?

-- Вы имеете в виду, он может их отобрать? – деревянным голосом спросила я.

-- Безусловно. После вашего фокуса – очень может быть… Он жонглирует любыми законами, как настоящий монарх… и я очень удивлюсь, если он упустит возможность ударить вас по карману.

Сердце у меня упало. Конечно, можно было ожидать самого худшего. Но, с другой стороны, как Бонапарт объяснит обществу такую расправу над своей предполагаемой кузиной? Не заступится ли за меня синьора Летиция? Она говорила, что Бонапарты своих в беде не бросают. А вообще-то… все это уже не имело значения. Снявши голову, по волосам не плачут… Я намерена быть с Александром: где он, там и я. Если он будет в Англии, я не оставлю его… мне не нужна Франция без него!

-- Будущее покажет, -- сказала я. – Ничего еще не ясно.

-- А обезопасить себя вы не хотите?

-- Каким образом? – Я повернула к банкиру лицо.

-- Я мог бы кое-что сделать для вас, -- сказал он вальяжным тоном. – Можно было бы оформить бумаги так, что первый консул и концов не найдет…

Это предложение вызвало у меня такой приступ иронии, что я едва не расхохоталась.

-- Это просто невероятно! – вырвалось у меня приглушенно, сквозь злой смех. – Вы говорите о моих домах? Господи, вы?

Это действительно превосходило все мыслимое. Человек, который в свое время забрал у меня все имущество, лишил не только богатства Эмманюэля д’Энена, но и того, что я получила в приданое от отца, нагло въехал в мой дом на площади Карусель и бравировал своим проживанием там, -- этот человек сейчас предлагал мне помощь с «моими домами»!

-- О своих домах я буду советоваться исключительно со своим мужем, -- сказала я, задыхаясь от возмущения. – Как он решит, так и будет…

-- Если вы его вообще встретите, -- бросил Клавьер сквозь зубы. Лицо его стало жестким. – Все, теперь молчать! Мы почти у заставы. Молчать, я сказал! Где там у вас паспорт?..

Эта грубость положила  конец разговору. Попетляв по хорошеньким улочкам предместья Нейи с его ухоженными садами и зажиточными домиками, мы действительно подъехали к заставе Звезды. К счастью, утренний поток торговцев, устремляющихся с товаром на рынки Парижа, давно схлынул, и на нас с Клавьером глазело не так уж  много зевак. Национальные гвардейцы, охраняющие заставу, находились в полусонном состоянии  и просмотрели мой паспорт без особого внимания. Может, даже не обратили внимания на мое имя? Хотелось бы! Выглянув из коляски, я увидела простирающиеся за монументальным зданием таможни блестящие Елисейские поля, полные народу в этот воскресный полдень, и ниже надвинула шляпку на лицо.

-- Дорога открыта! – Гвардеец махнул рукой, показывая, что мы можем ехать, и не без почтения кивнул моему спутнику.

Клавьер, кажется, заметил мой жест, направленный на то, чтобы остаться неузнанной. Несколько секунд он его никак не комментировал, потом насмешливо бросил:

-- Зря стараетесь. Сержант видел ваши документы и прекрасно знает меня. Если его спросят, он не станет скрывать, что вы ехали в моей компании.

-- Кто же его спросит?

Он оставил мой вопрос без ответа и довольно яростно хлестнул лошадей, направляя их на Елисейские поля.

Я хорошо сознавала, конечно, что пребывание одной коляске с Клавьером меня не красит и может быть превратно истолковано, скажем, тем же Александром... если он узнает об этом. Но я не хотела думать о таком. Не хотела я и продолжать обмен колкостями с банкиром. Мне вообще надоело препираться с ним и злило то, что он будто нарочно втягивал меня в пикировку, пытаясь, кажется, таким образом добиться большей близости со мной. Я не вполне понимала, что тому причиной, да мне и неинтересно было.

Меня занимало совсем другое. Я снова, как и утром, чувствовала себя птицей, вырвавшейся из силков. Кузина Бонапартов сбежала! Сбежала вслед за мужем и никогда не вернется! Черт возьми, это хорошо звучало. Чем ближе мы оказывались к Тюильри и Пале Рояль, тем быстрее стучало у меня сердце. Я изнывала от нетерпения. Пусть даже я не найду в гостинице «Нант» никаких следов Александра (я готова была поверить, что он, упрямый и гордый, не оставил мне письма) и никаких зацепок, это меня не остановит. Я уже придумала, как поступлю: на улице Монблан живет граф де Буагарди, шуан из шуанов, и он поможет мне найти Александра, потому что знает все укромные уголки, где могут прятаться роялисты в ожидании английского судна. Я уверена была, что он мне не откажет... и я найду Александра, чего бы это ни стоило! Ни в какие Белые Липы я не поеду. Я нагряну прямо к нему в убежище, и пусть он забирает меня в Англию – немедленно, без разговоров, потому что во Франции нашей семье, похоже, нет больше места. О том, что я могу остаться в одной стране с оскорбленным мною Бонапартом, я боялась и подумать.

-- Вы заснули, похоже? Очнитесь! К вашей гостинице нельзя подъехать. Сделайте пару шагов собственными ножками, благородная госпожа!

Этот окрик привел меня в себя. Увлекшись составлением планов, я и не заметила, как миновали мы половину города. Коляска Клавьера остановилась перед тем проходом в Пале Рояль, который позволял пробраться к отелю «Нант». Я с облегчением воскликнула:

-- Как хорошо! Мы приехали, наконец!

-- Наконец вы это увидели, -- уколол меня банкир. – Так что, не передумали заламывать руки среди опустевших комнат?

-- Нет!

С лихорадочной быстротой я собрала свои вещи – сумку, перчатки, завязала у горла плащ. Потом оглянулась на Клавьера:

-- Благодарю вас. Не так уж часто я вас благодарила, но сегодня вы совершили действительно достойный поступок...

-- Ха-ха! Вам понравилось, что Клавьер был у вас кучером? Ну да, не каждая вертихвостка может похвастать подобным.

Не поддерживая подобную болтовню, я отворила дверцу и выпрыгнула из коляски на мостовую. Потом, зашагав уже было к гостинице, обернулась, когда уяснила, что он не спешит уезжать.

-- Вы не должны ждать меня, сударь, -- предупредила я, сделав шаг назад. – Я справлюсь сама и в Париже не потеряюсь, уверяю вас.

Он пожал плечами.

-- Вас ждать? Что за бред? Вы сами еще будете гнаться за мной, когда здравый рассудок вернется в вашу временно поглупевшую голову. Я собираюсь лишь выпить чашку кофе поблизости, а уж никак  не ждать вас.

Не дослушав его, я устремилась к гостинице. Он мог, конечно, делать все, что ему угодно, и как угодно меня оценивать, -- это меня уже не касалось никак! Я чувствовала, что он проводил меня  пристальным тяжелым взглядом, но не обернулась. 

 

Хозяйка гостиницы, рыжая вдова Розен, была крайне недовольна тем, какую скандальную известность приобрело ее заведение после громкого побега роялистов. Когда она вспоминала об их шестинедельном пребывании, веснушки на ее лице сливались с багровым румянцем: эти шуаны, по ее словам, вели себя далеко не добропорядочно. Они показали себя как заядлые гуляки – пили, играли в карты, засиживались допоздна, а уж курили так, что прожгли ей несколько еще не старых ковров; слава Богу, что уличных женщин, которыми так богат квартал Пале Рояль, приглашали к себе не слишком часто. И, представьте себе, убежав, они поставили ее в крайне неловкое положение, потому что она, полагая, что шуаны задержатся, по крайней мере, до лета, отказывала в комнатах всем соискателям!

-- Как же они смогли бежать? – спросила я, стараясь выведать подробности. – Ведь к ним была приставлена охрана?

-- Была приставлена, конечно, да только не особо многочисленная! Разве можно было подумать, что люди в здравом уме способны так поступить с первым консулом? Ах, генерал Бонапарт!  Терпение, которое он проявил к этим людям, граничило с ангельским!

Я прервала ее, потому что не хотела слушать славословия в адрес корсиканца. Гражданка Розен насупилась, краска подступила к самым краешкам ее чепца, надвинутого на веснушчатый лоб:

-- Разумеется, я вас понимаю. Вы – жена одного из них, поэтому не хотите слушать ничего плохого...

-- Я только хочу узнать, как им удалось обвести вокруг пальца охрану. И я оплачу вам... скажем, оплачу пропаленные ковры, если вы расскажете мне об этом.

Кабатчица оживилась.

-- Это другое дело! И это будет справедливо, я думаю... Так вот, мадам, как обстояло это дело. Один из роялистов – высокий, темноволосый, был страх как болен. Он и приехал сюда из рук вон хворым, а в Париже его состояние ухудшилось. У него постоянно болела голова, да так, что он криком кричал, чуть с ума не сходил.

-- Криком кричал? – воскликнула я, похолодев от страха.

-- Успокойтесь, мадам! – снисходительно осадила меня гражданка Розен. – Это все был чистый спектакль, как я теперь понимаю. К нему все время ходили лекари, но ничем якобы помочь не могли... А после свидания великана Жоржа с первым консулом у этого темноволосого господина открылась горячка, да такая, что друзья чуть ли не веревками его связывали и пару раз посылали за священником. Не нашли, конечно, они священника, такого, какого хотели, ведь где ему взяться в Париже, если все парижские святые отцы присягнули Республике?..

По ее словам, в ночь на пятницу «высокому темноволосому аристократу» стало так плохо, что его слуга, индус, в ужасе выбежал в гостиничный зал и попросил соглядатая о помощи: дескать, подержите господина, пока я буду пускать ему кровь! Охранник, давно убежденный в том, что одного из шуанов вскорости придется нести на кладбище, не отказал в просьбе и поднялся в комнату больного.

-- Тут-то они оба, шуан и индус, беднягу и придушили! Не до смерти, правда, потом он отдышался. А роялисты, все пятеро, спустились вниз, набросились на тех двоих охранников, что караулили в саду, прибили их хорошенько -- и были таковы...

Закончив рассказ, вдова Розен деловито подытожила:

-- Такого никогда не случилось бы, будь Фуше во главе полиции! Этот человек пристально надзирал над всеми гостиницами. Каждое заведение, и мое в том числе, давало ему подробный отчет, кого у себя принимает... А теперь что? Сплошная вседозволенность! Пятеро врагов Республики с легкостью бежат из Парижа! Неслыханное дело!

Она так хвалила подлеца Фуше и так простодушно заявляла о своем былом сотрудничестве с ним, что я невольно усмехнулась: какая святая простота доносительства! Я дала ей тридцать франков и попросила позволения подняться на второй этаж, в комнату, где жил «больной» аристократ. Гражданка Розен не возражала.

-- Да пожалуйста, ступайте! Там ничего нет. Одна мебель и обои. Если вам угодно, будьте там хоть до вечера. Но я б на вашем месте, мадам, очень радовалась, что ваш супруг  оставил вас в покое и бежал! Его наверняка поймают, и судьба его будет незавидна. И Жоржа тоже поймают – не сегодня, так завтра...

-- Будущее никому не известно, -- возразила я резко.

-- Ваша правда. Неизвестно. Но в ближайшем будущем сила будет за Бонапартом, уж поверьте моему чутью! Все французы за него, а таких чудаков, как вы и ваш муж, -- по пальцам пересчитать можно...

-- Я помню, как все французы были за Робеспьера, -- отмахнулась я от ее пророчеств. – И долго ли это длилось? А главное, чем закончилось?

Вдова ничего не ответила, вернулась за барную стойку, взялась со скрипом вытирать салфеткой стаканы, и если и выразила несогласие, но лишь в форме неразборчивого ворчания.

 

 

 

Я предчувствовала, конечно, что особых сюрпризов от посещения комнаты Александра ждать не стоит. Слишком он горд и упрям, чтоб оставлять мне романтические послания после того, как я бросила ему вызов, не подчинившись его распоряжениям. Я вспомнила его слова: «Вы не можете пойти на бал в Нейи как герцогиня дю Шатлэ, потому что я с этим не согласен. А если пойдете в качестве принцессы де Ла Тремуйль, какая роль отводится мне? Клянусь честью, я найду себе дело получше, чем быть вашим пажом на консульских вечеринках!» -- и грустно улыбнулась. Ей-Богу, этот мужчина, неистовый и твердый в своих убеждениях, заслуживал  уважения больше, чем кто-либо из всех, кого я знала!

         Но, хотя я чувствовала, что мой визит будет бесплоден, мне все-таки нужно было побывать здесь. Взять паузу. Собраться с мыслями… Честно говоря, я уже несколько устала за это нескончаемое утро, начавшееся для меня еще на рассвете с такого бурного пробуждения. Войдя в номер, я перво-наперво уселась на постели, распустила ленты шляпки и некоторое время сидела, бездумно уставившись в противоположную стену. На ней висел портрет Томаса Джефферсона, американского деятеля, окруженного греческими богами, в каком-то ярмарочном исполнении. И этой мазней Александру, ценителю итальянской и голландской живописи, пришлось любоваться в течение шести недель…

«Что же делать? Идти к Буагарди? Да, наверное, это единственный выход».

Оставаться в Париже было немыслимо. Я даже не собиралась ночевать в этом городе. Во-первых, меня терзал страх перед Бонапартом. Во-вторых, мне надо было любой ценой поймать след мужа. Мы с ним разминулись на два дня. Если б я одумалась раньше… Впрочем, раньше, до побега Александра, Бонапарт еще не вламывался в мои покои по утрам, и я, строя планы на земли Жана и лелея еще какие-то иллюзии насчет первого консула, и не собиралась одумываться.

Талейран, конечно, будет крайне шокирован моим исчезновением. Скажет, что я могла бы хоть намекнуть ему о своем намерении... Он возлагал на меня столько надежд, столько денег потратил. Скверно, что нам не удастся поговорить перед моим отъездом. Он будет разочарован во мне. Но, по большому счету, его разочарования только начинаются: я была уверена, что, пребывая подле Бонапарта, он испытает их вдоволь.

Я вспомнила, что рассказывала толстуха Розен о побеге роялистов, и невольно улыбнулась. Ловко шуаны провели республиканских ищеек! Александр – мастер на подобные штуки; разве не освободил он меня из плена у синих в декабре, подменив кучера? И такого человека я решила подразнить, играя роль самостоятельной дамы, принцессы де Ла Тремуйль! Меня оправдывало только то, что в ту пору я не была лично знакома с Бонапартом и считала его все-таки нормальным человеком, а он оказался весьма странным субъектом, едва ли не полоумным в своем неистовстве...

«Если я даже не догоню мужа во Франции, Буагарди поможет мне перебраться в Англию, -- подумала я решительно. – Он знает способы. Десятки роялистов пересекают Ла Манш каждый день, так что и для меня найдется местечко. Я приеду в Блюберри-Хаус на правах законной супруги и больше никому не позволю там хозяйничать». Эта мысль придала мне сил, хотя сердце у меня слегка ныло от сознания собственного легкомыслия и меркантильности, от сожаления о том, что мы с Александром можем прибыть в Англию порознь, а не взявшись за руки, на одном бриге, как дружные супруги.

Вздохнув, я погладила рукой подушку. На ней, казалось, еще сохранилось углубление от головы герцога. Как скоро наступит момент, когда на подушке наши головы снова будут рядом? Скоро ли мы будем засыпать, обнявшись, так уютно и любяще, как, например, в январе, когда в Белых Липах бушевал снегопад, а я сказала Александру, что, если у нас родится девочка, ее нужно назвать Мари Клер?..

Шаги раздались на лестнице. Кто-то поднимался сюда, в номер. Я напряглась, обратив взгляд на дверь. Кого это принесла нелегкая? Бонапарт, весь в вихре своей первой званой охоты, вроде бы не должен был так скоро организовать погоню за «кузиной»?

         Дверь отворилась, и на пороге я с изумлением увидела банкира Клавьера.

         -- Вы успокоились уже? – осведомился он, и тон его был почти сварлив. – Набегались? Так, может, поговорим?

 

"Майская свадьба" (окончание)

4

 

 

На рассвете, когда я проснулась, в доме была полная тишина. Я набросила на себя муслиновое домашнее платье и приоткрыла боковую дверь комнаты.

Я оказалась, вероятно, в помещении, предназначенном для горничных. На узкой кушетке спала Аврора. Наверное, и Кантэн где-то уже поселился. Отец должен был прислать в мой новый дом всех людей, которыми я дорожила.

«Но где же Маргарита?»

Через комнаты горничных я по боковой лестнице спустилась вниз, миновала обеденный зал и через небольшую галерею прошла в ту самую огромную гостиную, где вчера так много спорили и танцевали. Теперь здесь было тихо, и в окна заглядывал рассвет. Только семь часов утра… Гости, если они есть в доме, не проснутся до полудня.

Каблучки моих туфель звонко цокали в утренней золотистой тишине по начищенному до зеркальности паркету. Все вокруг было такое новенькое, блестящее, свежее, что невольно хотелось улыбаться, хотя радоваться мне, в сущности, было нечему.

Я распахнула окно и взглянула на Париж.

Прямо напротив меня возвышался королевский дворец Тюильри. Справа золотом блестела излука Сены, густо уставленная по берегам сухогрузными баржами, рыбачьими лодками, маленькими торговыми суденышками. Сену пересекал Королевский мост… Я ощутила радость от того, что нахожусь в Париже. Несмотря на то, что мой ребенок остался на Мартинике и воспоминание о нем причиняет мне жгучую боль.

Ах, если бы рядом была Маргарита – она бы поняла, выслушала, посоветовала… Как на грех, горничная куда-то пропала, я не знала, где искать кучера Жака, Кантэна, я вообще чувствовала себя здесь гостьей! Ни одного знакомого человека поблизости…

Шорох заставил меня обернуться. Старик лакей, в парике, неспешно приближался ко мне, шаркая мягкими туфлями.

– Мадам чего-то желает? Доброе утро, мадам, – сказал он, поклонившись.

– Здравствуйте… Вы здесь служите?

– Да, мадам, с превеликим удовольствием. Я служил еще покойному деду вашего супруга, потом его отцу, и вот уже двадцать лет служу достопочтенному молодому принцу… он ведь остался круглым сиротой в два года от роду.

– Как вас зовут?

– Жерве, мадам. --  Старик снова поклонился.

– Я очень рада, Жерве, что вы здесь служите.

– Мадам угодно кофе? Чаю? Шоколада? Или, может, желаете завтракать?

– Нет, Жерве, я пока ничего не хочу.

– Мадам просыпается так рано?

– Вовсе нет! – отвечала я смеясь. – Это только сегодня так получилось.

– Вам угодно пройти в комнату супруга? – Старик силился угадать мои желания.

– Нет, не хочу. Напротив, мне хочется найти место, где бы я никого не встретила.

– Мадам хочет побыть одна?

– Да.

– Тогда вы должны пройти в зимний сад, там обычно совершенно пустынно…

– Вы проведете меня, Жерве. Этот дом так велик, что я пока ничего не запомнила.

– Больше не будет никаких приказаний, мадам?

– Нет, больше никаких…

Впервые за много лет я ощутила себя хозяйкой. Само это слово звучало так соблазнительно и многообещающе. Я – мадам д'Энен. Госпожа. Так, наверно, будут называть меня слуги. И отныне никто, никто не сможет мне приказывать…

За одной из колонн я заметила мальчика лет тринадцати-четырнадцати, полуподростка-полуребенка. Смуглое аристократичное лицо его выглядело озабоченным, длинные черные волосы, совершенно прямые и черные, падали ему на щеки и высокий лоб, яркий рот имел правильную красивую форму. Черные как угли глаза смотрели серьезно. Он был достаточно высок для своих лет, но слишком худ и нескладен. С довольно надменным видом он прошествовал мимо меня, не сказав ни слова.

– Ах, он снова не желает здороваться, – сокрушенно вздохнул Жерве, глядя мальчишке вслед. – Не сердитесь на него, мадам. Это странный ребенок. Большой шалун. Снова поднялся спозаранок, чтобы отправиться на Сену ловить раков…

– Но кто это?

– Это брат вашего супруга, мадам.

– Брат? Я полагала, у принца нет родственников.

Похоже, что в этом доме меня ожидают сюрпризы.

Жерве покачал головой.

– Да, это брат молодого принца. Его зовут Жорж. Но он незаконнорожденный. Он сын покойного дяди вашего супруга…

– Мы с ним подружимся, я уверена, -- сказала я. -- Он станет отличным товарищем моей Авроре. Нужно только одеть Жоржа получше – он, кажется, совсем пообносился.

В зимнем саду я была вчера, когда разговаривала с аббатом Баррюэлем, но только теперь пригляделась к этому помещению повнимательнее. Длинная вереница цветов, пальм в кадках и зелени в горшках уходила далеко вглубь этого крыла особняка. В моем прежнем доме не было ничего подобного, и я нашла это новшество великолепным.  Кто-то очень хорошо ухаживал здесь за цветами! Кроме тюльпанов и лилий, здесь произрастали лиловые шавлии, золотистые календулы, пурпурные наперстянки, аронии, красные сальвии, нежные анемоны… Подобно королевам, красовались в этом море цветов розы. Свет проникал сюда сквозь большие стрельчатые окна. Зимой это чудо отапливалось угольной печью и обходилось довольно дорого, как объяснил мне Жерве.

-- Принц любит цветы? – спросила я рассеянно.

-- Возможно, что да, мадам. Но зимний сад сохраняется в память о матери его сиятельства, по желанию которой он и был устроен.

Уже во второй раз старик слуга напоминал мне о том, что Эмманюэль – круглый сирота, не знавший ласки матери. Однако мое сердце почему-то ожесточенно молчало в ответ на эти слова. Наверное, моего мужа стоило пожалеть. Но я, получившая в жизни столь же мало тепла от родственников, как и он, не склонна была к особой жалости. Кто пожалеет меня? Моя мать умерла, мой отец увез меня из нищеты и поднял на невероятную высоту, представил ко двору, сделал женой молодого и красивого вельможи. Но кто любил меня в этой жизни, кто понимал? Я родила ребенка и очень надеялась, что обрела, наконец, родственную душу. И вот, пожалуйста, -- ребенка у меня отобрали…  из-за того, что Эмманюэль страх как жаждал жениться на мне и спелся ради этого с моим отцом!

Шаги раздались позади. Раздосадованная, вся во власти этих невеселых мыслей, я обернулась. У входа в зимний сад стоял граф д’Артуа.

 

 

Он сделал знак, приказывая Жерве уйти. Я вздрогнула и туже запахнула корсаж. Отвернувшись на мгновение, я приложила руки к щекам, заставляя кровь прихлынуть к лицу, а глаза – весело заблестеть. Новобрачная после брачной ночи – счастливая новобрачная – не может выглядеть печально и растерянно.

– Доброе утро, ваше высочество, – сказала я, первая приветствуя принца и делая почтительный реверанс. – Я не ожидала, что вы окажете нам такую честь и останетесь ночевать.

Он был одет небрежно – в халат китайского шелка, перевязанный атласным кушаком, на голове не было парика, и его черные кудри не были тщательно расчесаны. Украдкой оглядев его, я с огромным удовлетворением предположила, что эту ночь он провел без сна. Неужели из-за ревности?

– Здравствуйте, сударыня. Я вижу, сегодня вы настроены куда более приветливо, чем накануне, – с плохо скрытой досадой произнес он. – У вас такие перепады настроения. Кажется, в Версале вы почти нагрубили мне.

– Прошу прощения, – произнесла я очень быстро и очень холодно.

Наступило молчание. Я была готова промолчать хоть целые сутки, лишь бы не заговорить первой. В тишине зимнего сада было слышно, как журчит вода в фонтане и на втором этаже переговариваются служанки.

– Черт возьми! – не выдержал он. – Что же вы молчите?

– Что я должна говорить, монсеньор?

– Да что угодно. Мне, например, довольно странно было узнать, что вы сегодня встали так рано. Новобрачные обычно задерживаются в постели надолго.

Он полагал, что легко смутит меня, так, как это делал полтора года назад.

– Ваше высочество, – сказала я очень вежливо, – как брата короля я вас глубоко уважаю. Но, по правде сказать, разговор с вами – это не исповедь, и вы – не мой духовник. Обсуждать подобные вещи мне с вами не пристало.

– Ах, так мы с вами разговариваем официально?

– Ну а как же иначе, ваше высочество?

– Вот это забавно! Это поистине забавно! Прекрасно, черт возьми! Или у вас память отшибло, дорогая моя, или вы с ума сошли. То, что было между нами, никак не вписывается в официальные рамки…

– Что было, то прошло, – заявила я, – и вы, монсеньор, сами подтвердили это, изволив подать мне руку для поцелуя на прошлой аудиенции.

Его глаза сузились от гнева. Ах, как оскорбляет гордую кровь Бурбонов то, что я не пожелала терять собственное достоинство!

– Хватит! – грубо сказал он. – Вы просто дура, и я давно это знал!

– Вы сами приложили немало усилий для того, чтобы я стала такой, но я все же имею надежду, что ваши усилия пропали даром.

Меня не оскорбили его слова. Они были произнесены по причине бессилия, невозможности задеть меня иным образом… Когда не можешь убедить собеседника, лучше всего – унизить его. Усмехаясь, я смотрела, как граф д'Артуа нервно шагает между клумбами. Он свалил один горшок, и земля высыпалась ему прямо на ноги.

– Не беспокойтесь, ваше высочество, – сказала я, – это уберут слуги.

– Черт возьми! Уж не подумали ли вы, что я сам буду заниматься уборкой?!

– Разумеется, не подумала, монсеньор, – произнесла я.

Наступила пауза. Граф д'Артуа вглядывался в мое лицо с гневом и удивлением одновременно – вглядывался, возможно, в надежде, что я отведу глаза. Но я оставалась спокойной и невозмутимой.

– Проклятье, – произнес он в бешенстве. – Подумать только, ведь это я создал вас! Вы были простенькой наивной девчонкой, а я сделал вас настоящей женщиной. И все для того, чтобы потом самому обжечься.

– Чтобы не обжечься, – отвечала я, – нужно поосторожнее обращаться с огнем, принц.

Он яростно махнул рукой, словно не желая обращать внимания на мои слова.

– Плевал я на ваши советы. Вы думаете, я здесь потому, что меня интересует разговор с вами? Мне безразлично, что вы скажете. Я здесь только по одной причине… Вы чертовски похорошели за прошедший год – во всем Версале нет женщины лучше вас! Черт побери! Вот почему я здесь. И меня бесит мысль о том, что вы вышли замуж за этого мальчишку, это ничтожество… что ваши вкусы опустились до такого низкого уровня.

– Полагаю, мы будем говорить откровенно? – спросила я напрямик, ничуть не шокированная его словами.

Он трудно глотнул, ничего не отвечая и не сводя с меня глаз. Я сознавала, что выгляжу соблазнительно в прозрачном муслиновом пеньюаре, ночных туфельках на босу ногу, с золотистой волной волос, рассыпавшихся по плечам. Но, видит Бог, ничем из своей красоты я нынче не воспользовалась, чтобы подразнить его.

– Вы хотели знать, почему я так рано встала. Что ж, если мы решили отбросить приличия и говорить откровенно, я попрошу вас не беспокоиться: Эмманюэль справился со всем, что полагается делать в подобную ночь.

– Этот молокосос! Представляю, как он был ловок!

– О да, – улыбнулась я, – после вашей науки я, возможно, сознаю то, что он не очень опытен. Но вы забываете одно важное обстоятельство.

– Какое?

– Я люблю Эмманюэля и рада, что стала его женой.

Он расхохотался – оглушительным презрительным смехом.

– Может, довольно заговаривать мне зубы? Вы – любите этого мальчишку? Когда только вы успели! Ну уж нет, я слишком хорошо изучил вас, чтобы поверить в эти небылицы. Вы кокетничаете, причем самым банальным образом, стараясь заставить меня ревновать…

– При всей вашей опытности, – съязвила я, – вы тоже не гнушаетесь этим простым способом. Как поживает ваша актриса, ваша Розали Дюте? Герцогиня де Полиньяк сказал мне, что свой павильон в Булонском лесу вы строите для нее. Может, это и так, но для чего трезвонить об этом по всему Версалю и для чего сообщать это мне?

Глаза графа д'Артуа сверкнули.

– Какая чушь! Я ни о чем не трезвонил и ничего никому не сообщал. Кроме того, Розали давно в прошлом.

-- А почему же так? – пропела я. – Она слишком стара для вас? Ей уже тридцать пять, а мне восемнадцать -- вот почему вы так хотите переключиться на меня? Но, Боже мой, я уже тоже в вашем прошлом. Мы давно не виделись, я была так далеко от Парижа, что все забыла.

Его лицо конвульсивно дернулось, он рванулся с места, широким быстрым шагом направился ко мне. Я не успела ускользнуть. Он схватил меня за плечи, прижал к стене.

– Забыли?

– Да.

– Все-все?

– До последней мелочи.

– Вы лжете.

Я опустила голову. В душу мне заползало волнение. Я снова чувствовала, что дерзкий взгляд этих черных глаз действует на меня магически. Это самоуверенное выражение красивого лица, плотно сжатые губы, которые так хорошо умеют целовать… Неужели снова?.. Неужели я снова становлюсь безвольной, безропотной, безответной, как полтора года назад? Я напряглась в его объятиях, но он удержал меня и сжал еще сильнее.

– Вы не могли забыть… Меня никто не забывает. Вам было хорошо со мной. Вспомните парижские ярмарки и ночи в Тампле, рестораны Пале-Рояль и таинственную комнату в Рамбуйе, где вы переживали такое наслаждение. Что, разве этого не было?

Я отвернулась, закрыв глаза, чтобы не смотреть на принца. Помимо моей воли на меня нахлынуло прошлое. Радость утреннего пробуждения, когда граф д'Артуа стягивал с меня одеяла или щекотал мои голые ноги… Он одевал меня, расчесывал мои волосы, развлекал меня и щедро оплачивал все мои развлечения. Я пребывала тогда в наркотически-чувственной неге, была погружена в океан любви, наслаждения, всего, что только может принести удовольствие.

– Мы были идеальной парой. Вам нужен я. Я все умею, у меня есть и властность, и одновременно внимание к вам. Вы были счастливы, отдаваясь мне. От вас требовалось послушание, умение быть побежденной и чувственной, способность учиться, и вы прекрасно со всем справлялись, а остальное я брал на себя… Мы были достойны друг друга. А что еще нужно в жизни, кроме как достойное партнерство?

Он ласкал меня, проникнув руками под корсаж пеньюара, прикасаясь губами к нежной впадинке под шеей. Но на меня его ласки не действовали. Я слушала только его слова и вспоминала, вспоминала… Только прошлое имело надо мной власть. Но власть непреодолимую, сверхъестественную. Меня словно затягивало в омут.

Тогда, прошлой зимой, на охоте… Холод снега, проступающий сквозь расстеленную на земле одежду. Насилие, перерастающее в обоюдное желание. Стыд унижения, придающий остроту сладострастию. Пронзительные оттенки самых разных чувств, выливающихся в гамму наслаждений и нестерпимо-сладостной боли. Сухость пылающих губ, которыми я ловила искристые снежинки, сыплющиеся на нас с веток…

А потом – многократное повторение этого безумия. В других местах и в другое время. Комната в Рамбуйе, где мы отдавались объятиям под плеск рыбок в бассейне и громкое тиканье часов. Кабинеты в ресторанах, где обстановка состояла только из жесткой кушетки и стола, но это не имело для меня никакого значения…

И вдруг… С меня словно упали оковы. Принц отскочил от меня, пробормотав яростное ругательство, и я вновь почувствовала себя свободной, еще не понимая причины происшедшего. За дверью послышались мягкие шаги.

Вошел старик Жерве. Поклонившись, он медленно поставил поднос с  кофе на мраморный столик и так же степенно вышел.

– Этот проклятый лакей!.. Он чуть все не испортил!

Граф д'Артуа снова подошел ко мне, его руки вновь попытались обвиться вокруг моей талии. Я решительно отстранилась. Мне пришло в голову, что приход Жерве не случаен. Он спас меня, этот старик. Спас от новых глупостей. Сколько раз я давала себе слово не повторять ничего из того, что было в прошлом, начать новую жизнь, однако почти сдалась, стоило принцу крови проявить настойчивость. Нет, мне не нужны его ласки, его напор, его опытность! Пусть он идет с этим к кому угодно, к своей жене или к Диане де Полиньяк, только не ко мне. Мне навязали мужа, теперь почти силой навязывают любовника – все это мне просто осточертело! Я хочу сама принимать решения, хочу дать себе время, чтобы осмотреться вокруг и самостоятельно сделать выбор…

– Ну, не говорите, что вы все забыли, что на вас мои слова никак не подействовали, -- сказал он настойчиво.

– Я и не говорю, – произнесла я невнятно.

– Вы моя болезнь, Сюзанна. Я хочу вас, хочу, чтобы вы были рядом…

– И всегда к вашим услугам, – закончила я тихо.

– Пусть так. Но ведь вы кое-что припомнили, были взволнованы. В конце концов, нас связывает не только прошлое, но и ваш ребенок. Когда он родился?

– В сентябре, – солгала я, ведь Жанно родился в июле.

– Значит, он вполне мог быть и моим сыном. Хотя, в сущности, меня это не интересует… Вы вернулись в Париж такая стройная, похорошевшая… Ваша кожа – она как сливки. Я схожу с ума от вашего запаха, Сюзанна…

Наверно, граф д'Артуа не мог придумать ничего хуже, чем напомнить мне о Жанно. У меня мучительно засосало под ложечкой. Я уже ничего не чувствовала…

– Послушайте… Вы многое заставили меня вспомнить. Но не то, чего бы вам хотелось. Я была глупой и неопытной. Вы пользовались этим, как хотели. Вы совратили меня и никогда-никогда не интересовались, каково мне от этого. Вы думали только о теле… Вы удовлетворяли меня, но ведь я не животное, в конце-то концов! Из всех моих чувств вы давали пищу только тщеславию. Как же, любовница принца крови… Но ведь этого так мало. По крайней мере, для меня сейчас недостаточно.

Я говорила сбивчиво и горячо, не замечая, как он привлекает меня к себе, страстными поцелуями осыпает лицо.

– Я вовсе не хочу вас обвинять. Что было, то прошло. У меня нет на вас зла; может быть, и хорошо, что вы так многому меня научили… Но я не хочу, не желаю быть игрушкой… Неужели это так сложно понять? На свете есть много женщин, которые охотно станут вашими игрушками и будут вполне счастливы от этого. Найдите их и оставьте меня в покое…

– Но мне нужна ты, только ты!

– Не трогайте меня, я еще не договорила! Вы сейчас что угодно готовы сказать. Скажите еще, что вы меня любите… Я-то прекрасно знаю, отчего вы так меня осаждаете. Желание не играет в этом главной роли. Вы просто не можете, не хотите смириться с потерей своей любимой игрушки, не можете пережить мысль о том, что она принадлежит другому. В вас играет гордая кровь Бурбонов, и в этом вся причина. В ревности всегда больше самолюбия, чем любви…

Он почти не слушал меня. Как, впрочем, и всегда. Мои слова были ему неинтересны, он не считал меня умной и достойной внимания. Он распахнул на мне пеньюар, горячими губами припал к груди, его пальцы путались в моем нижнем белье. Это было похоже на экстаз, на непобедимое желание удовлетворить свои инстинкты…

– Избавьте меня от вашей похоти, вы слышите?

Вместо ответа он сделал мне подножку и, рванув за руку, свалил на кушетку рядом с одной из тюльпанных грядок.

Я уперлась локтем ему в грудь, тяжело дыша в пылу борьбы. Я не хотела кричать, однако и позволить ему торжествовать я тоже не желала – вся моя гордость восставала против этого. Он потерял всякий контроль над собой, а ярость и желание придавали ему отваги. Я поняла, что он готов на все, и, поразмыслив, сделала вид, что поддаюсь, и мое сопротивление слабеет. Пока он пытался раздеть меня, я осторожно высвободила одну руку и принялась шарить пальцами вокруг себя. Мои пальцы наткнулись на ножку мраморного столика; изловчившись, я сильно толкнула его. Он покачнулся, а потом опрокинулся, чашки с кофе и кофейник полетели вниз и вдребезги разбились о каменный пол.

Все это произвело невообразимый грохот.

-- Отпустите меня! – крикнула я в лицо принцу. – Сейчас здесь будут все слуги дома!

С возгласом ярости он разжал руки и отпустил меня. Тяжело дыша, я вскочила на ноги, лихорадочно отряхнула пеньюар. Тут пришла моя очередь выразить свой гнев.

– Как… как вы посмели! В чужом доме… почти на глазах у моего мужа, которого вы считаете другом! Это – невероятная низость!

Он сверлил меня пристальным, упорным взглядом.

-- Если я хочу женщину своего друга, то он мне – не друг. И я не отступлюсь.

-- Да?! – выдохнула я. – И что же вы сделаете?

-- Я найду способ.

– Не советую вам быть так в этом уверенным!

Не глядя на него, я закрыла за собой дверь и живо взобралась по узкой лестнице на второй этаж. Сонной тишиной спален повеяло на меня. Исчезли все силы… Это утро было слишком бурным. А впереди – длинный день. Нам с Эмманюэлем нужно ехать в Версаль… Я в изнеможении прислонилась к стене.

По галерее шла Маргарита с кучей коробок в руках – видимо, перевозила свои вещи. Она обеспокоенно посмотрела на мое платье, пришедшее в полный беспорядок.

– Что случилось, мадам? С вами все хорошо?

Найдя в себе силы улыбнуться, я кивнула.

– Все прекрасно, Маргарита. Впрочем, как всегда…

 

 

Майская свадьба (продолжение)

Глава третья. 

Майская свадьба (продолжение)

Маргарита с двумя горничными, ползая по полу, подкалывала булавками подол моего подвенечного платья, а модистка Роза Бертен, стоя чуть в отдалении, металлическим голосом отдавала приказания.

Я была как каменная и стояла не шевелясь. Приготовления были уже почти закончены. Корсет затянут до двадцати одного дюйма, на платье, сшитом Розой Бертен, разглажены все складки. Оно было из ослепительно-белого бархата с вплетенными в него серебристыми нитями. Обнаженные плечи окутаны белым прозрачным муслином. Белоснежные перчатки, в руках – букет флердоранжа… Невесомая фата держится в золотистых локонах с помощью жемчужной диадемы.

– Это все потому, что ваш отец, в отличие от прочих, не влез по уши в долги, – проворчала Маргарита, поднимаясь с колен.

– Можно ли сказать то же самое и о моем будущем супруге? – спросила я насмешливо.

– Ну, сам принц д'Энен еще не успел наделать долгов – ему всего двадцать два года, и, говорят, он весьма скромен. Вы хоть видели его после возвращения, мадемуазель?

– Нет, Маргарита, – произнесла я с отвращением. – Я не видела его с прошлого года. И как жаль, что мне придется видеть его так часто.

– Принц д'Энен такой душка! – воскликнула Маргарита, желая меня утешить. – Нет, я не скажу, конечно, что он блещет умом, однако с таким мужем легко живется, уж вы поверьте: я дважды была замужем. Вы ровно ничего не потеряете. Ваш муженек будет вам в рот смотреть… И ваш отец уже не сможет вам докучать…

– Если бы все было именно так…

Я повернулась к камеристкам, гневно топнула ногой:

– Вы уже закончили работу? Убирайтесь! Я не хочу вас видеть, дайте мне побыть одной!

Испуганные, они почти бесшумно покинули комнату, и я дважды повернула ключ в замке.

– Если бы ты знала, Маргарита, каково мне сейчас!

Она смотрела на меня с сочувствием, и по ее лицу было видно, что она сожалеет о том, что ничем не может помочь.

– Жанно у меня забрали. Моя душа пуста, как колодец… Можно было бы оставить меня в покое, правда? Так мой отец никак не желает униматься. Представляешь, что сегодня будет?

– Да что же будет? Будет званый обед, потом венчание, и все тут. Вы зря волнуетесь.

--  А потом?

Меня даже передернуло от гадливости.

– Наступит ночь, нас оставят вдвоем… Он станет требовать любви, нежности. Какой бы он ни был размазня, но дружки-офицеры наверняка его многому научили. Я должна буду лечь с ним в постель. Ведь он мой муж, он имеет право. Но какое, к черту, право? Этот молодчик совсем чужой для меня. Я заранее терпеть его не могу… Так и сбежала бы куда-нибудь, лишь бы не насиловать себя.

– А вы почаще в Версале оставайтесь ночевать, у королевы. У вас там будут покои.

– Ты права. Но это будет потом. А сейчас, этой ночью?

– Да уж перетерпите как-нибудь. Говорят, принц д'Энен хорош собой.

Я раздраженно пожала плечами:

– Какое это имеет значение!

– Нет, мадемуазель, имеет! Если бы муж ваш был старый и уродливый, вам бы хуже пришлось.

Я невесело посмотрела на Маргариту.

– Ты что, советуешь мне примириться?

– Да, мадемуазель. Ведь ничего не изменишь, правда? Так зачем же зря себя изводить. Кто знает, может быть, принц д'Энен тоже вас не любит.

Я покачала головой:

– Кто бы его заставил жениться, будь я ему противна? Он совершенно свободен в своих решениях. Родителей у него нет… И все-таки он почему-то отлично спелся с моим отцом!

– Успокойтесь, ради Бога. Вот увидите, все будет хорошо. И для начала постарайтесь не выглядеть букой. Незачем пугать вашего будущего супруга.

– Ладно уж, – произнесла я со вздохом. – Я постараюсь. Только мне до смерти надоело быть игрушкой. Все мною распоряжаются, словно я не способна иметь собственную волю.

– Эти законы установлены задолго до вас, мадемуазель, и не нам их переделывать.

В дверь постучали, и я услышала голос лакея, передающего мне приказание отца поторопиться. Я взглянула в зеркало: нужно же запомнить саму себя в день свадьбы! Платье сидело на мне безукоризненно, из тщательно уложенных волос не выбился ни один локон. «Завтра я проснусь уже свободной, -- подумала я, пытаясь ободрить себя. – В новом доме, где я буду хозяйкой… и где не будет места моему отцу». Эта мысль действительно воодушевила меня. Вскинув голову, я царственной походкой вышла из комнаты, очень надеясь, что новая жизнь, которая для меня вскоре откроется, будет лучше прежней.

 

 

 

Эмманюэль д’Энен, который должен был стать не более чем ключом к этой моей новой жизни, ждал меня в карете. Усевшись и расправив юбки, я приветствовала его, а он послушно приложился губами к моей руке. Вздохнув, я отодвинулась от него как можно дальше, не желая вот так сразу сближаться с этим человеком или, по крайней мере, пытаясь отодвинуть час сближения. Я толком-то и не разглядела принца, но все в нем вызывало у меня неприязнь: любой жест, любое движение, даже запах одеколона, которым он был надушен. На Эмманюэле был великолепный голубой камзол, расшитый золотыми галунами, белый шелковый жилет с горой кружев на манишке и шпага на сверкающей перевязи. Кто-то придал ему вид настоящего щеголя. Эти пряжки на туфлях, эти чулки, этот безукоризненный парик… Я отвернулась, пытаясь скрыть свое раздражение.

Свадебные торжества были составлены с учетом традиций наших с Эмманюэлем аристократических семей и могли бы показаться удивительными обычному человеку. Начинались они не с венчания, а с довольно тихого семейного обеда, который должен был состояться под крышей парижского дома принца д’Энена. Поскольку из родственников у него была только престарелая тетушка, которой он был обязан своим воспитанием, а с моей стороны присутствовали лишь отец и мачеха, то обед прошел как нельзя более скучно и скромно: пять человек за столом, совершенно не совместимые по возрасту, а зачастую и плохо знакомые друг с другом, не столько обедали, сколько выдерживали навязанную им церемонию. К вечеру обстановка оживилась, потому что начали прибывать гости. Само венчание должно было состояться вечером в домовой церкви д’Эненов. Обряд должен был провести аббат Баррюэль, духовник моего отца. На следующий день мы с Эмманюэлем собирались отправиться в Версаль, чтобы засвидетельствовать почтение их величествам и дать несколько свадебных приемов, уже более веселых и пышных, нежели то, что было запланировано в Париже.

Дом, в котором я должна была отныне жить со своим нелепым мужем, находился возле дворца Тюильри, на площади Карусель. Это был большой особняк в стиле позднего барокко, с колоннами и довольно просторным садом, который сразу же привел меня в восторг. Столько деревьев, цветов, зелени – и это в самом сердце Парижа!  После обеда, освободившись от докучной опеки новых родственников, я обошла оба этажа, с изумлением ощущая, что этот дом нравится мне. Наконец-то мне хоть что-нибудь нравится! Особняк был довольно новый, свежий и выглядел очень празднично. Каков бы ни был Эмманюэль, но надо отдать должное его предкам: они создали жилище, куда совсем не стыдно привести жену!

Чуть позже служанки провели меня в туалетную комнату, чтобы я могла привести себя в порядок перед праздничным приемом и освежиться. От волнения меня мучила жажда. Только выпив два стакана ледяного лимонада, я позволила горничным взяться за мой туалет. Они все были новые, и мне это не очень нравилось. Было бы куда лучше, если бы Маргарита занималась мною.

В течение такого знаменательного дня принято было переодеваться трижды, поэтому я сняла расшитый алмазами корсаж и надела такой же, только с более смелым декольте, чтобы наряд приобрел статус вечернего, а также добавила одну нижнюю юбку, чтобы платье было еще пышнее.  Только потом я наконец огляделась по сторонам. В комнате негде было повернуться из-за обилия коробок, ларцов, шкатулок и футляров с подарками. Диадемы, ожерелья, кольца, горы золотой тесьмы, венецианских кружев, черепаховых гребней и бриллиантовых заколок, прочих дамских мелочей… Я даже не знала, кто именно преподнес мне тот или иной подарок.

И тут я заметила среди всей этой роскоши нечто совершенно особое. На хрупком стеклянном столике стояла изящная фарфоровая ваза, а в ней был огромный – я даже удивилась, как столик выдерживает подобное великолепие, – благоухающий букет. В жизни я еще не видела такого. Десятки снежно-белых роз… крупных, холодных. Их бутоны показались мне выточенными из снега.

– О Боже! – выдохнула я, не зная, что и подумать. Вид цветов вызывал и восторг, и легкое недоумение. – Кто же это принес?

Служанка подала мне записку. Там была одна строка: «Цветы от того, кто восхищался вами на острове и восхищается поныне».

Ниже стояли инициалы – Р. К. Всего две буквы. И я не сразу поняла, кто за ними скрывается. Речь идет об острове? Но, Боже мой, там я была просто ужасна. Кто может восхищаться беременной женщиной? Я быстро припомнила всех мужчин, которых встречала на Мартинике, – губернатор, Воклер… Потом меня осенило – Клавьер! Тот самый, что поддержал меня в таверне на лестнице!

Но ведь он только торговец… Конечно, красивый, богатый и известный, но он – буржуа, не аристократ! Я разочарованно улыбнулась. Подарок утратил всю свою романтику, едва я узнала, что он от банкира.

Этого человека даже на свадьбе не будет. Стоит ли о нем думать?

– Унесите… эти цветы, – через силу приказала я. – Я не хочу держать их в своих комнатах.

Мне было как-то не по себе. Почему этот человек помнит меня? Знает день моей свадьбы? Зачем ставит меня в известность о своем восхищении?

В легком замешательстве я спустилась вниз, в гостиную, и заняла свое место в салоне. Прием длился долго, и за окном уже стало смеркаться, когда начались танцы. Впервые в жизни мне не хотелось танцевать. Я поискала глазами своего супруга. Он сидел в окружении министра финансов епископа Ломени де Бриенна и вольнодумца маркиза де Кондорсе. Прелат был облачен в фиолетовую сутану из дорогого шелка, подпоясан поясом из тонкой шерсти, его белые руки, унизанные кольцами, гладили шерсть маленькой белой болонки, которую его преосвященство держал на коленях. Драгоценные камни, украшавшие крест на его груди, затмевали своим блеском свет свечей.  Аббат Баррюэль, скромный незаметный человек с соломенными волосами, едва прикрытыми черной шапочкой-палеолусом, в простой черной сутане с белым воротничком, занимал кресло поодаль и по сравнению с епископом выглядел почти как слуга, и я даже задалась вопросом: почему именно этот непрезентабельный священник избран моим отцом для того, чтоб совершить сегодня свадебный обряд?

Конечно, в кругу этих людей говорили о политике. Мне эта тема никогда не была интересна, но надо было хоть несколько минут за день провести рядом с Эмманюэлем, чтобы не возбуждать толки, поэтому я скрепя сердце присела рядом.

– Поймите, монсеньор, – восклицал маркиз, обращаясь к министру финансов, – вы вынуждены идти на крайние меры! Генеральные штаты – единственный выход. Они хотя бы придадут законность вашим проектам и заставят замолчать всех недовольных, если, конечно, в штатах будет представлена нация.

– Генеральные штаты? – меланхолично переспросил Ломени де Бриенн. – Разве недостаточно Государственного совета, который будет созван, и собрания нотаблей? Зачем призывать из тьмы веков столь старый орган власти?

Он почесал за ухом свою болонку. Было заметно, что епископ, хотя и спорит, но без охоты.

– Увы, я слышу об этом двадцать четыре часа в сутки. Но до такого кризиса финансы королевства еще не дошли. Пока я министр, я считаю своим долгом не допустить ничего подобного…

– Этого требует вся Франция, – сказал маркиз де Кондорсе. – Или для вас это ничего не значит?

-- Вся Франция? Это преувеличение, сударь. Этого требуете только вы и вам подобные болтуны…

Аббат Баррюэль подался вперед, будто пожелав подхлестнуть вялого Ломени де Бриенна.

– Господин маркиз! Всем известны ваши руссоизм и вольтерьянство. Сейчас это модно, но, поверьте, подобные воззрения хороши в гостиных, а в жизни они принесут королевству лишь разорение, анархию и, может быть, реки крови. Что такое Франция, сударь? Это страна, которая привыкла к традициям, а традиции наши – королевская власть. Если сорвать узду, страна обезумеет. Вы в этом заинтересованы?

– Я заинтересован во власти королевской, но власти разумной и просвещенной, -- желчно возразил маркиз.

– Да разве наш король – дикарь? – воскликнул аббат. – Видит Бог, это просвещеннейший государь в Европе. Разве во Франции господствует варварство? Католики и гугеноты равны в своих гражданских правах, у нас нет пытки и есть правосудие, есть свобода слова, в чем вы можете убедиться, купив на любом углу памфлеты, поливающие грязью королеву и королевскую семью. Реформы нужны, без сомнения, и его величество это отлично сознает.

– Сознает, но почему же не делает?

– Всему свое время, сударь. Вы проявляете нетерпение, вы провоцируете беспорядки и волнения, вы, именно вы, а не король и его министры, пытаетесь превратить Францию из цивилизованного просвещенного государства с добрыми традициями и старыми обычаями в пьяного полубезумного паралитика, бредущего неизвестно куда! Вы кричите о произволе, а между тем во всей огромной Бастилии едва ли сидит пять узников; и я не сомневаюсь, что вы, если бы была ваша воля, превратили бы Францию в одну большую Бастилию и, вполне возможно, всех нас сгноили бы там.

Епископ сделал аббату вялый знак, призывая успокоиться. Казалось, он не слишком доволен азартом Баррюэля.

-- Ну-ну, не стоит вести таких речей на свадьбе. Что с вами, дорогой аббат? Давайте-ка лучше выпьем немного ликера и насладимся музыкой.

Я слушала это, и вдруг странная щемящая тревога охватила меня. Что-то смутное, недоброе было в этом споре, какой-то предвестник тех несчастий, что ожидали нас в будущем. Когда принесли ликер, я заметила, что аббат Баррюэль не присоединился к общим возлияниям, а удалился в сторону террасы. Будто неведомая сила заставила меня последовать за ним. Я застала его в зимнем саду; худой, невысокий, он стоял среди цветущих розовых кустов и будто в прострации перебирал четки.

-- Господин аббат…

Я запнулась, не вполне представляя, о чем хочу говорить. Меня вел смутный, глухой страх, который уже не раз возникал у меня в душе с тех пор, как я вернулась во Францию. Возникал ненадолго, на какие-то секунды, но я не понимала природы этих предчувствий, и они были для меня мучительны.

-- Да, дочь моя?

-- Неужели вы думаете… что Франции что-то угрожает?

Он внимательно смотрел на меня. Черные глаза его были печальны.

-- Почему вы решили поговорить об этом?

-- Потому что вы были так резки там, в салоне. Вы… что-то знаете? – Вспомнив разговор отца с королем, я добавила: -- О заговоре? Об иллюминатах?

Аббат вздрогнул, услышав это слово от меня.

-- Признаться, я удивлен, -- сказал он. – Не думал, что принц де Тальмон говорит с вами о таких вещах, мадемуазель.

-- Я слышала, как он предупреждал короля об опасности. Расскажите мне об этом подробнее, если можно.

-- Но, дочь моя, я всего лишь священник, -- развел руками аббат, -- и знаю совсем немного. Не больше, чем любой человек может знать. К тому же, его преосвященство прав: говорить о таком в день вашей свадьбы…

-- И все-таки расскажите, -- настаивала я. – Мне интересны любые тайны.

Он не слишком охотно поведал мне, что пару лет назад где-то в Баварии случилось странное происшествие: в разгар лета разразилась гроза, и молния убила в лесу посыльного, направлявшегося из Франкфурта в Париж. Тело его было обуглено, но бумаги невероятным образом уцелели. Когда полиция ознакомилась с нами, стало ясно, что уже более десятка лет в курфюршестве действует тайное общество иллюминатов, поставившее себе целью сломать все троны Европы, низвергнуть алтари и установить новый порядок, в котором не будет места ни христианству, ни аристократии. Общество было строго законспирировано и успело пустить щупальца во все страны, обзавестись сторонниками и среди вельмож, и среди духовенства; иллюминаты овладели искусством подделывать документы, изготовлять смертоносные яды, развращать демагогией студенческие умы – и все это под видом стремления к улучшению и просвещению рода человеческого. Курфюрст был поражен и приказал немедленно начать расследование. Документы иллюминатов были разосланы всем королевским дворам Европы, в том числе и Людовику XVI. Именно о них и говорил мой отец с королем накануне.

Я слушала аббата Баррюэля, чувствуя, что глаза у меня округляются от удивления. Его рассказ действительно звучал невероятно. Я даже перестала бояться. Эти пресловутые иллюминаты выглядели как какие-то авантюристы, начитавшиеся Рейналя, Руссо и Вольтера. Невозможно было поверить, чтобы кто-то воспринял подобные идеи серьезно. Разрушить во Франции то, что существует полторы тысячи лет? Да кто поддержит такие планы?

-- Какая чепуха! – вырвалось у меня. – По этому поводу не стоит тревожиться.

-- Вы так полагаете, мадемуазель?

Я пожала плечами.

-- Я полагаю, что французы должны уж совсем выжить из ума, чтобы увлечься такими глупостями. Сломать все то, что было установлено раньше, до самого основания? Ради чего, собственно? Нет, я считаю, что в нашем королевстве живет куда более умный народ. Уверена, во Франции у этих негодяев нет ни одного сторонника!

-- Как знать, -- сказал аббат задумчиво. – Французы умны, но тщеславия и любви к звонкой и пустой фразе у них тоже предостаточно.

-- О, но ведь у каждого народа есть какие-то недостатки. И потом, Господь всегда на стороне Франции. Он спас ее когда-то от англичан, послав Жанну д’Арк, спасет и от каких-то иллюминатов.

-- Мне бы вашу уверенность, дочь моя. – Аббат грустно усмехнулся. -- Со времен Жанны д’Арк очень многое изменилось. Теперь французы не столько благодарят ее, сколько насмехаются над ней устами Вольтера. Теперь и епископом можно стать, будучи другом Вольтера и не будучи верующим.

Он имел в виду, наверное, ту издевательскую поэму, которой вознаградил подвиг Девы знаменитый философ,  кумир всех французских гостиных. А епископ, не верящий в Бога, -- неужели аббат намекал на Ломени де Бриенна? На это замечание я не нашлась, что ответить. Но… Я оглянулась по сторонам, увидела столько блеска, богатства, изысканности, что у меня отлегло от сердца. Какой вздор! Во Франции есть дворяне, армия. Да разве способна поколебать порядок кучка вольнодумцев? Они будут собираться в своих кафе и клубах, разговаривать и спорить. На том все и кончится.

-- Зачем… зачем этим заговорщикам уничтожать аристократию, господин аббат? Какая от этого польза?

-- Как это зачем, дитя мое? – Аббат, казалось, удивился моей наивности. – Любые заговорщики жаждут власти. Пока власть передается по крови, она для них недосягаема. Так что…

Он не договорил. Шаги раздались позади меня, и кто-то тронул меня за рукав.

– Ах, это вы, Эмманюэль!

Это был мой муж. Я была слегка раздосадована его появлением, потому что беседа прервалась на полуслове, и  чувствовалось, что теперь священник ее не продолжит.

– Я пришел послушать, о чем вы ведете разговор с господином аббатом, -- выговорил принц дЭнен слегка смущенно, словно оправдываясь за то, что посмел явиться.

Аббат Баррюэль покачал головой.

-- Нет. Нет. Довольно. Мы ведем разговор, совершенно не уместный на свадьбе, поэтому я прекращаю его. – Слегка запнувшись, он добавил: -- Ваша супруга, принц, очень юна и чувствительна. Берегите ее.

-- Буду стараться, господин аббат…

Священник покинул нас. Эмманюэль проводил его несколько растерянным взглядом, потом обратил взор на меня, и глаза его засияли счастьем:

-- Как вы красивы, дорогая Сюзанна! На свете нет девушки красивее вас.

Я едва услышала его комплимент. Мне хотелось уйти из зимнего сада вслед за аббатом, и я, наверное, сделала бы это, если б не увидела в одном из зеркал, установленных в галерее, отражение знакомого лица. О Боже, кто это? В человеке, мимолетно мелькнувшем в зеркале, я узнала графа д’Артуа. Это видение длилось лишь миг, потом его высочество сделал несколько шагов вглубь галереи, чтобы скрыться из виду, но меня уже было не обмануть. Стало быть, он явился-таки на свадьбу! И даже разыскал меня… Теперь я не видела его, но была уверена, что он – где-то поблизости, он наблюдает, возможно, подслушивает. Румянец разлился по моему лицу. Не знаю почему, но мне захотелось позлить этого человека, заставить его ревновать. Сейчас это было проще простого. Он ведь никогда не выносил даже моей улыбки, подаренной другому мужчине. И кто знает, может быть, ревностью я заставлю его помогать королю в поисках Жанно.

– Эмманюэль, друг мой, – необыкновенно нежно обратилась я к принцу д'Энену. – Не оставляйте меня больше одну. Без вас мне так одиноко.

Я сроду еще не говорила с ним таким тоном, и бедняга опешил. Я подошла к нему очень близко, и мы, взявшись за руки, как невинная влюбленная парочка, отправились из зимнего сада в одну из маленьких гостиных.

Здесь, в гостиной, я остановилась, опираясь спиной о стену и чуть задернув портьеру. Только теперь я могла по-настоящему рассмотреть лицо Эмманюэля. Говорили, что он красив… Он и вправду был хорош собой, но выглядел каким-то ангельским мальчиком, в нем не было ничего мужского. По крайней мере, я этого не замечала. Он весь был такой аккуратный: тщательно посыпанный пудрой белокурый парик, нарядный камзол, туфли с бантами на каблуках… И пахло от него каким-то сладким молоком. Это просто девушка, девушка в лентах, вот и все!

– Поцелуйте меня, – сказала я раздраженно, и тон у меня был почти приказной.

– Поцеловать вас?!

– Я что, так уродлива, что моя просьба так ошеломила вас?

– О, вы очень красивы.

– Тогда чего же вы стоите?

Он неловко ткнулся губами мне в щеку.

– Да не так! – прошипела я, краснея от досады. – Разве так целуют?

Он ничего не умел, словно только что на свет народился. Его поцелуй был мокрый и отвратительный, я насилу его вытерпела. И с этим юношей мне надо будет жить? Сдерживая злость, я подвинула Эмманюэля чуть вперед – так, чтобы граф д'Артуа, если он наблюдает за нами, мог кое-что видеть.

Глаза у моего мужа были большие и влажные. «Как у теленка», – подумала я. Конечно, если бы я была более наивна, я бы предположила, что он потому так неумел в любви в свои двадцать два года, что до сих пор ждал меня. Но всякой наивности есть предел. И если этот мальчишка полагает, что я буду учить его всему, чего он не знает, то он сильно ошибается. Хватит и того, что мне навязали это проклятое замужество.

Я подумала, знает ли он, что я отнюдь не невинная девушка, что я была любовницей принца крови и имею ребенка. Наверное, если ему никто нарочно не рассказал, то он об этом и не подозревает. А во время брачной ночи… Вряд ли он поймет что-нибудь. Он сам, пожалуй, еще девственник. Это вызывало у меня раздражение. И как это на него никто не польстился? К тому же я была слишком молода, чтобы брать на себя роль учителя. Когда тебе едва-едва исполнилось восемнадцать, хочется видеть рядом с собой опытного, уверенного, сильного мужчину.

Я изо всех сил пыталась подавить в себе чувство отвращения перед этим мокрым поцелуем. Я старалась ни о чем не думать, чтобы у меня в голове не проснулось сознание унизительности того, что я делаю. И как противен был мне мой отец, отдавший меня этому человеку!

Я услышала стук, а потом звуки шагов и поняла, что принц крови, рассердившись, ушел. Это было что-то новенькое. Он уже не осмеливался, как раньше, откровенно одергивать и унижать моего кавалера. Но как только граф ушел, я с силой оттолкнула Эмманюэля. Чего доброго, он вообразит, что я целовалась с ним ради удовольствия!

– Что с вами? – спросил счастливый Эмманюэль. Если его и удивляла неуравновешенность моего поведения, то он и не думал говорить об этом, вероятно, полагая, что я лучше, чем он, знаю, что делаю, и что капризность --  неотъемлемая черта красавиц.

Я едва сдержалась, чтобы не назвать его болваном.

– Я иду танцевать, – сказала я безапелляционным тоном. – И не смейте ходить за мной, вы слышите? Мы еще успеем надоесть друг другу.

Он не возражал.

 

 

Нас обвенчали в полночь. Часы, пробившие двенадцать, не только ознаменовали начало моей новой, замужней и свободной, жизни, но и напомнили мне о последней, самой неприятной обязанности. Я, как Золушка из сказки Перро, должна была исчезнуть. Но не в объятиях прекрасного принца, нет. Я должна была идти в постель с этим странным, нелепым человеком, которого все называют моим мужем. Ну что ж, мне были известны мои обязанности.

Я сама обратилась к Эмманюэлю, не желая откладывать все это на потом.

– Вы знаете, где моя спальня? – спросила я у него. – Приходите туда поскорее, а то у меня ужасно болит голова.

Мне хотелось поскорее отбыть полагающуюся повинность и остаться одной. Одной, впервые за этот бесконечный день!

«Надо успокоиться, – сказала я себе. – Сейчас же успокоиться. К чему эта нервозность? Ведь я знаю, что останусь жива, что все будет по-прежнему. В конце концов, это для меня не впервые. К тому же я никого не люблю. Стало быть, никакой любви не изменяю».

– Я проведу вас в ваши покои, -- сказал Эмманюэль.

-- Вот как? – Я не возражала, полагая, что он тоже хочет поторопиться. – В таком случае, все решится быстрее, чем я думала. И это к лучшему… Пойдемте!

В спальне горели свечи, но не было видно ни горничных, ни служанок. Тускло поблескивало оправленное в серебро венецианское зеркало… Где Маргарита? Я что, буду сама раздеваться на ночь? Или с этим справится чудаковатый Эмманюэль?

Комната была поистине роскошна. Обюссоновские ковры, шелковый полог белоснежной кровати, расшитый золотом; мраморные столики и золотые подсвечники, бархат портьер и мебель перламутрового цвета… Дверь на балкон в молельне была полуоткрыта. Вечерняя свежесть проникала в комнату, а из-за кисейной занавески слабо мерцали огни ночного Парижа.

По телу у меня пробежала дрожь, словно от холода. Я пожала плечами, еще раз призывая себя успокоиться. Потом сняла фату, подошла к зеркалу. Приложив некоторое усилие, добралась до шнуровки и с наслаждением расшнуровала корсет. Каким облегчением было почувствовать себя свободной от этих жестких пластинок из китового уса…

– Боже мой, как я устала.

В конце концов, я должна была что-то сказать, обоюдное молчание уже становилось странным. Досадуя, что рядом нет Маргариты, я расстегнула верхние пуговицы корсажа и повернулась к Эмманюэлю.

– Послушайте! – сказала я. – Не стойте как чурбан. Располагайте мною и уходите. Я очень устала. Мне хочется спать…

После потери Жанно у меня не было никаких плотских желаний, а уж такой мужчина, как Эмманюэль, менее всего мог их возродить. Но его поведение было странным. Мне даже показалось, что он охотно бы убежал сейчас из моей спальни.

Раздался легкий стук в дверь. Я вздрогнула.

– Ради Бога, принцесса! Откройте. Я скажу вам всего несколько слов.

Я распахнула дверь. Нежданным посетителем был придворный врач Эсташ Лассон. Я с удивлением заметила, что он делает какие-то знаки моему мужу.

– Это что еще за гримасы и жестикуляция? – спросила я раздраженно. – Что вам нужно здесь, сударь?

– Начнем с дела, мадам?

– Если у вас ко мне дело, то вы пришли не вовремя, сударь, прямо говоря, совершенно некстати!

– О, вы ошибаетесь. Я избавлю вас от жестокого разочарования.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила я, краснея.

– Выйдите на минутку за порог, мадам, я все объясню.

Я тихо прикрыла за собой дверь.

– Ну?

– Я скажу коротко. Ваш муж, мадам, к большому сожалению, в данную минуту ни к чему не способен.

– Вы хотите сказать, что он… что он…

– Нет-нет! Это не то, что вы подумали. Просто необходима небольшая операция. Его сиятельство является моим пациентом и поручил мне поставить вас обо всем в известность… К сожалению, я потерял вас из виду и чуть не опоздал…

Какое там опоздание! У меня словно гора с плеч свалилась. Значит, не будет этой противной брачной ночи, мокрых поцелуев, неумелых объятий? Я насилу могла сдержать свою радость перед Лассоном.

– У вашего мужа, – продолжал он, – такой же недостаток, какой был и у его величества. Но король целых шесть лет не решался на операцию[1] и не пользовался своими супружескими правами. Что касается принца, то он готов к этому.

– Вот как, – произнесла я разочарованно. – А может быть, не надо? Может быть, это опасно?

– Какая там опасность, сплошные пустяки.

Я сжала руки. Ну что ж… Все равно я чувствую облегчение.

-- Можно ли узнать, господин Лассон, известно ли… словом, много ли людей знают об этом или Эмманюэль никого не посвящал в свою тайну?

– Об этом знаю только я, мадам, и ваш муж, разумеется.

Несколько секунд я размышляла. Этот Лассон – он так болтлив. Не исключено, что он тут же отправится, например, к графу д'Артуа и раскроет ему эту тайну. Граф тогда не будет ревновать. Да и весь Версаль станет смеяться…

– Сколько вы хотите, чтобы никто больше не узнал об этом? Какова цена вашего молчания?

– О, мадам, за кого вы меня принимаете?!

– За человека, у которого полно долгов. Ну, сударь? Дать вам тысячу? Две тысячи?

– Если можно, мадам. Мое жалованье так ничтожно.

Я вернулась в спальню. Эмманюэля уже не было. Видимо, он улизнул через боковую дверь, чтобы больше не встречаться со мной. Присев к столу, я торопливо написала записку господину Грегуару, которого знала как управляющего принца д'Энена, с требованием выдать доктору Эсташу Лассону две тысячи ливров.

– Вот, возьмите, – сказала я, отдавая записку врачу. – И посмейте после этого рот раскрыть!

– Я буду нем как могила. Более того, я очень скоро, самое большее – через неделю, уговорю его сиятельство на операцию.

Чего бы я ни дала, чтобы он так не спешил… С этой мыслью я и вернулась в комнату. Спать мне хотелось смертельно, но, сколько я ни дергала веревку звонка, ни одна из новых горничных не появлялась. Наверное, отплясывают вместе со всеми на празднике… В бешенстве я дала себе слово всех их уволить. Оставлю только Маргариту. Но и Маргариты рядом не было.

Кое-как, исцарапав руки до крови булавками, я освободилась от тугого подвенечного платья с его сложным переплетением застежек и пуговиц. Еще большего труда стоило распустить волосы, вытянув из них шпильки и жемчужные нити. Обжигаясь, я потушила свечи и, едва опустив голову на подушки,  уснула.

 



[1] Людовик XVI в молодые годы страдал от фимоза.

Валтасаров пир (новая редакция), глава третья

Предлагаю вниманию читателей третью главу из романа "Валтасаров пир" в новой редакции. Здесь появляется тема тайных обществ и тема Багателя -- прелестного замка, построенного графом д'Артуа в результате умопомрачительного пари. И есть немного новых штрихов к образу первого мужа Сюзанны, Эмманюэля.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

МАЙСКАЯ СВАДЬБА

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

                                            

                                            МАЙСКАЯ СВАДЬБА

 

1

 

«Коммерс-де-Марсей» прибыл в Гавр 28 апреля 1788 года, через три с половиной месяца после отплытия с Мартиники, а уже первого мая меня привезли в Париж.

В этот день мне исполнилось восемнадцать лет.

Прошло всего два года с того дня, как я покинула монастырь святой Екатерины, а мне казалось, будто минуло целых сто лет. Между шестнадцатилетней девчонкой, мчавшейся на Стреле по безбрежным бретонским лесам, и мною сегодняшней лежала целая пропасть. Я стала совсем другой. Перебирая в памяти пережитые события, я удивлялась тому, что моя жизнь, словно обезумев, мечется между пиком счастья и бездной отчаяния. Последней точкой в этом метании стала разлука с Жанно.

Я не покончила с собой и не умерла от горя. Я даже не заболела, если не считать лихорадочного бреда, в котором пролежала первые три дня плавания. Более того, я почти успокоилась. Не сразу, а постепенно… Сначала ребенка мне не хватало просто физически. Я так привыкла чувствовать, ощущать его, что умирала от желания увидеть Жанно, расцеловать нежные пухлые щечки, ощутить на груди его теплое дыхание… Это было невероятное состояние. Я словно разрывалась на части. Я утратила себя, меня жестоко вывернули наизнанку и бросили умирать. Во сне я бредила, что Жанно рядом, где-то возле меня, надо только найти его! Как сомнамбула, бродила я по кораблю, натыкаясь на стены, подходила к борту судна и долго глядела в воду. Соленые брызги летели мне в лицо, и я приходила в себя. Понимала, что просто схожу с ума…

Принц недаром устроил так, чтобы путешествие было столь длинным. Мы несколько недель в феврале жили на Мадейре, ожидая, пока днище судна очистят от морских наростов и покроют составом, предохраняющим от гниения. Следующая остановка была в Португалии, в громадном порту Лиссабона, где мы стояли так долго, что отец возил меня поглядеть на королевский двор, а так же прогуляться по бурной и широкой реке Тежу, несущей свои воды в Атлантику. Все эти красоты, конечно, отвлекали меня от переживаний… тем более, что Лиссабон поразительно быстро восстанавливался после катастрофического землетрясения, буквально стершего его с лица земли. Кроме того, нас с отцом  в прогулках по Португалии сопровождал капитан судна, тридцатилетний Франсуа де Колонн, бравый морской офицер с голубыми глазами и курчавой шевелюрой, на вид жесткой, как проволока. Этот малый был весьма недурен собой, держался с моим отцом независимо, без всякого подобострастия, и в другое время я непременно оценила бы по достоинству и эту независимость, и те взгляды, которые он на меня бросал. Но я вела себя холодно и рассеянно – мне было не до флирта. В конце концов, оскорбившись, он стал избегать встреч со мной, и я его почти не видела.

Чуть позже, уже в апреле, «Коммерс-де-Марсей», везущий на себе, кроме ста сорока пушек, еще и груз карибских пряностей, долго выгружал их в порту Ла Корунья. Вообще-то военному судну воспрещалось перевозить какие-либо товары, но капитан де Колонн  решился на нарушение правил и выполнил заказ испанских купцов по доставке в Европу драгоценного груза.  От моего отца не укрылось это обстоятельство. Наблюдая за тем, как толпа торговцев нетерпеливо принимает в порту тюки кайеннского перца и корицы и как капитан судна запросто ведет себя с этими людьми, он произнес:

-- Капитан де Колонн -- большой предприниматель, как я погляжу. Мне в его возрасте и в голову не приходило зарабатывать на своей должности. И это дворянин! Право, он заслуживает того, чтоб об этом узнал адмирал де Сюффрен.

Все, что говорил принц, вызывало у меня отторжение. Услышав его слова, я вся вскинулась, глаза у меня заблестели:

-- Вот как? Может, вы даже напишете донос на этого человека? Это будет достойно аристократа!

Отец холодно посмотрел на меня:

-- Ничего подобного я не сделаю, разумеется. Я благодарен ему за то, что он столько времени терпел ваши капризы на судне. Но в целом этот человек нечист на руку, и я не хочу иметь с ним ничего общего.

 С этого дня он не посещал салон, где все обедали. Впрочем, мне от этого было даже легче. К отцу я чувствовала ненависть и отвращение. Во-первых, он унизил меня… во-вторых, он постоянно втолковывал мне, что я должна забыть Жанно, что у меня еще будут дети – законные наследники.  В-третьих, будто совершенно не понимая, какая рана кровоточит у меня внутри, он постоянно напоминал мне, что, как только мы ступим на французскую землю, состоится мое бракосочетание с Эмманюэлем Филиппом Дени де Сен-Клером, принцем д'Эненом, полковником королевской гвардии. Венчание должно было состояться невзирая ни на что, без всяких проволочек и при любой погоде, пусть даже ураган пронесется над Парижем. Никакой церемонии помолвки не требовалось, потому что она, как мне стало известно, уже  была заключена в начале прошлого лета, когда я сама была на Мартинике.

На все это я смотрела вполне равнодушно. Меня ведь все равно выдадут замуж, разве не так? Для принца де Тальмона это стало целью жизни. А раз так, не все ли равно, кого он для меня выбрал? Принц д'Энен казался мне лучшим из того, что мог предложить отец.

Правда, этого юношу я почти не знала. В моей памяти жило смутное воспоминание о первом бале в Версале, о красивом, но каком-то невзрачном молодом человеке, заикающемся и робком, своим поведением возбуждающем жалость. Это было все. Да еще я помнила, что он несколько раз сопровождал меня, неся перчатки или муфту и не мешая кокетничать с другими офицерами. Я догадывалась, почему именно он был избран мне в мужья. Несомненно, и в этом деле витало имя графа д'Артуа. Мой отец всегда держал его сторону. Принц д'Энен тоже состоял в свите брата короля. Чтобы я, выйдя замуж, ни в коем случае не покинула клан д'Артуа, мне нашли мужа из той же партии. Очень легкий расчет…

Я  подписала предложенный мне брачный контракт, скрупулезно составленный лучшими парижскими юристами. И лишь мимолетно отметила пункт, согласно которому я в случае смерти мужа становлюсь наследницей его титулов и состояния и получаю право распоряжаться ими по своему усмотрению. Если бы я была алчной, этот пункт очень бы меня утешил.

Мне не давали ни минуты покоя. Отец пичкал меня наставлениями о том, как следует вести себя при дворе – весело, непринужденно, как ни в чем не бывало.

– Что за недовольная гримаса у вас на лице? Улыбайтесь! Вы похорошели, вами будут очарованы при дворе абсолютно все.  Я знаю, что вы упрямы, как мул, и не послушаете моего совета. Но я взываю к вашему здравому смыслу: к чему демонстрировать всем, что с вами стряслось? Неужели вы думаете, что кто-то посочувствует вашему сумасбродству? Над вами позлословят, как это обычно бывает в Версале. Вы этого хотите?

Вслух я не спорила, хотя то, что он постоянно указывает мне, как и что делать, ужасно меня раздражало. Но терпеть оставалось недолго. Дайте только мне выйти замуж и освободиться от власти отца… Я стану сама себе хозяйкой. Никто не сможет мне приказывать.

Принц повез меня в Версаль на аудиенцию к их величествам: нужно было представить королю наш брачный контракт. Я была удивлена, насколько легко вновь привыкла к тяжелым платьям из бархата и  атласа, высоким пышным прическам, вплетенным в волосы жемчужным нитям и скользким крошечным туфелькам. Словно не было ни океана, ни Мартиники.

– Прошу вас, мадемуазель! Прошу, ваше сиятельство, – услужливо сказал лакей, распахивая перед нами дверь королевского кабинета.

За тот год с небольшим, что мне не доводилось видеть королеву, Мария Антуанетта изменилась. Постоянные балы и ночные развлечения сделали свое дело: никакая пудра уже не могла скрыть темные круги под глазами, а бледность кожи ясно проступала сквозь густой слой румян. Безусловно, на королеву отрицательно повлияла и смерть маленькой принцессы Софи Беатрисы – ребенку едва исполнилось одиннадцать месяцев. Для королевы, горячо любившей своих детей, наверняка это было страшным ударом. Я представила, что такая участь может постигнуть и меня, и содрогнулась от ужаса: кажется, я не пережила бы потери Жанно! А что сказать о короле? Когда рождались его дети, он был сам не свой от радости, даже плакал от счастья…  Что же он чувствовал тогда, когда умерла его младшая дочь?

Но хотя Мария Антуанетта не выглядела свежо и молодо, она все еще была красива: все так же не требовали притираний и шиньонов ее чудесные пепельно-русые волосы, высокий гордый лоб еще не обозначили морщины, и уголки полных губ, свойственных всем Габсбургам, еще не опустились. Да и возраст – всего тридцать три года… Каждый, взглянув на королеву, мог бы с легкостью представить себе, как хороша она была в юности. Как хорошо служить столь красивой и доброй королеве! Я подумала об этом и одновременно отметила про себя, что это первая светлая мысль, которая посетила меня по возвращении во Францию.

Я мало говорила, предоставляя речи отцу, и только сделала несколько глубоких реверансов. Я дожидалась, когда же, наконец, закончится разговор между королем и принцем. Речь шла, по моему мнению, о всякой чепухе: принц де Тальмон рассказывал о положении в войсках, о настроениях, преобладающих среди офицеров… Король слушал все очень внимательно. Потом почему-то вспомнили покойного Морепа, стали обсуждать его действия по восстановлению парламентов.

-- Это была огромная ошибка, ваше величество, -- утверждал мой отец. – Если уж ваш дед решился на их уничтожение, ни в коем случае нельзя было их восстанавливать. Там собирается всякое отребье, все враги государства и короля. Когда-то они были оплотом янсенистов и вместе с ними расшатывали религию. Парламенты сыграли роковую роль против иезуитов.

-- Увы, -- сказал король, -- я был слишком молод, когда взошел на престол. И я так доверял Морепа.

-- Могу предположить, господин Морепа не столько помогал вам, сир, сколько мстил вашему предшественнику за опалу, в которой пребывал тридцать лет, -- заметил отец. – Пристрастность Морепа нанесла королевству большой вред.

Это прозвучало резко. Король, слегка смутившись, пожал плечами:

-- Что поделаешь, принц. В ту пору у меня не было такого советника, как вы.

-- Но и сейчас еще не поздно все изменить, сир. Нужна только твердость. У вас есть войска. Обопритесь на них.

-- Сегодняшнего положения дел не поправят войска, -- возразил король. -- Финансы в большом расстройстве. Разве может сила справиться с этим?

-- С расстройством финансов – нет, но сила может оградить вас от памфлетов и оскорблений. С помощью силы можно вышвырнуть из королевства всех интриганов, которые горланят о Генеральных штатах. Позже, когда умы успокоятся, можно будет провести реформы – но уже свободно, не под их принуждением.

Король покачал головой, дав понять, что не собирается обсуждать подобный выход. Королева скучала и не скрывала этого. Я, наблюдая за отцом, полагала, что он отступит, смолчит. Но он оказался настойчив.

-- Разве курфюрст Баварии не передал вашему величеству документы иллюминатов? – допытывался он. -- Мой друг маркиз де Вирье, изучавший их, полагает, что дьявольские сети раскинуты мастерски. Церкви и Франции грозит огромная опасность.

-- Я читал эти бумаги,  -- ответил король с некоторой досадой.

-- Неужели, сир, они не произвели на вас никакого впечатления?

-- План, без сомнения, ужасающий.  Но его  кощунственность и внушает сомнения...

-- Полагаю, сир, курфюрст Баварии не стал бы сообщать всему миру о фальшивках.

-- Я и не говорю, принц, что бумаги фальшивые. Но Франция так могущественна, что я с трудом представляю руку, способную нанести ей удар. Мы – самая большая страна Европы…

-- Тем более, -- сказал отец с явной горечью. – Тем более, сир, Франция является для этих интриганов мишенью номер один. И если б они были только интриганы! На каждой парижской улице я вижу следы их финансового влияния. Оно колоссально. В каждой кофейне читают лживые листовки.  Этих листовок, брошюр – тысячи. Скрытые типографии работают не покладая рук. Откуда берутся деньги на это? Кто пропитывает страну ядом? Лавина грязи, которая обрушивается на королевский двор, явно кем-то направляется. А дело Калиостро[1]? Неужели вы думаете, сир, что этот шарлатан действовал без всякого плана, и ее величество пострадала только потому, что звезды на небе так сложились? Кто прислал его в Страсбург, а затем в Париж? Какая сила открыла для него лучшие гостиные столицы? Неужели эта сила -- случай?

В голосе принца прозвучала ирония. Король некоторое время размышлял, лицо его потемнело.

-- Я полагаю, что это могла организовать Пруссия, -- сказал он наконец. – Покойный Фридрих любил собирать вокруг себя врагов Бурбонов.

Гримаса промелькнула по лицу отца. Он, казалось, был разочарован.

-- Разумеется, сир. В какой-то мере. Но не думаю, что цели Фридриха были так обширны. Он хотел унизить Францию, а не разрушить все троны и алтари Европы.

-- Вы снова напоминаете мне об иллюминатах. Но ведь они запрещены в Баварии! Курфюрст их разогнал.

-- Довольно сомнительно, сир, чтоб тайное общество можно было разогнать указом. Боюсь,  у Франции есть сильный враг. Невидимый. И когда он выйдет на свет, бороться с ним будет уже поздно.

-- У вас есть какие-то предложения, принц?

-- Есть, сир. Они касаются усиления полиции и армии.

-- Передайте их мне. Я подумаю над этим.

Я слушала этот разговор, и мне стало как-то тревожно. Мне были непонятны в нем многие слова, я не знала, кто такие иллюминаты и не слышала ни о каком скандале с их ужасными бумагами. Но здравый смысл подсказывал мне, что королю следовало бы прислушаться к словам моего отца. Впрочем, потом прежняя неприязнь к принцу всколыхнулась у меня в груди. Поскорее бы он уже закончил со своими нагоняющими страх разговорами! Король абсолютно прав: Франция сильна и громадна, ни одна страна Европы не может сравниться с ней в блеске и славе, здесь живет двадцать пять миллионов французов – кого и по какой причине королевство должно бояться? Каких-то сумасшедших, у которых нет ни малейшей возможности осуществить свои мятежные идеи?

Если б я высказала свои мысли вслух, королева наверняка была бы солидарна со мной, так утомил ее этот скучный и зловещий разговор. Как только мой отец умолк, она поспешила ко мне, по-матерински заключила в объятия – я даже не знала, чем заслужила такой прием.

– Ах, дорогая моя! – воскликнула Мария Антуанетта. – Вы великолепно выглядите – просто расцвели… Воздух провинции явно пошел вам на пользу. Я так соскучилась по вас, Сюзанна. Как только вы станете принцессой д'Энен, я предоставлю вам место статс-дамы, чтобы вы неотлучно были при мне.

– Вы забыли мадам, что мадемуазель де Тальмон только что сняла траур, – серьезно произнес король. – Еще раз выражаю вам, дорогая Сюзанна, наши соболезнования по поводу смерти вашей тетушки, столь горячо любимой вами. Наверное, предстоящее бракосочетание станет для вас настоящим испытанием. Даже не знаю, отчего ваш отец так спешит со свадьбой.

– Может быть, жених не желает ждать, – пояснила королева. – Вы должны быть счастливы, правда, моя милая?

– Почему, мадам? – спросила я с превосходно разыгранным равнодушием.

– Вы любите своего будущего мужа?

– Я не видела его больше года, государыня, и вряд ли чувство, которое я испытываю к нему, можно назвать любовью.

Отец недовольно кашлянул у меня за спиной. Мои слова явно всех изумили. Конечно, надо было выразиться сдержанней, но я не хотела этого делать. Пусть весь Версаль знает, что Эмманюэль д'Энен для меня – пустое место.

– Ну, во всяком случае, все должны когда-то выйти замуж, – смягчила ситуацию любезная Мария Антуанетта, – а принц д'Энен, что ни говорите, блестящая партия.

– Дочь моя, – вмешался король, – мне угодно поговорить с вами наедине.

Я изумленно взглянула на Людовика XVI. Он был всегда ласков со мной, это так, но я не предполагала, что он выскажет такое желание. Итак, меня ожидает разговор с самим королем?

– Я всегда к услугам вашего величества.

Я оказалась в кабинете наедине с королем и осторожно присела на краешек стула – у меня ведь было «право табурета», право сидеть перед королями. Его величество казался мне смущенным. Впрочем, застенчивость была его обычным состоянием и… даже делала его непохожим на Бурбона. Нет, конечно, в его облике вполне угадывались фамильные черты: прекрасные голубые глаза, выразительный нос, привлекательная искренняя улыбка. Но в нем не было и следа тех величия и изящества, что демонстрировали подданным его венценосные предки. Они любили балы, войны, танцы, он же предпочитал всему этому молитву, исповедь, работу в своей мастерской. Людовик ХVI был невысок ростом и довольно тучен, мог порой принимать нелепые позы; если ходил, то шарахался из стороны в сторону, если стоял и беседовал, то не скрывал, что тяготится этим.

Никакие советники и министры не могли перебороть в нем этого. Рассказывали, что на одном из приемов он потерялся среди толпы, не смог разыскать собственное кресло и примостился на краешке табурета одной дамы. Это разъярило Морепа, который металлическим тоном долго втолковывал его величеству: «Когда вы в кругу своих, уместно вести себя непринужденно и на равных. Однако на публике вы – король, и перед лицом восьмисот зрителей нельзя забывать о своем королевском достоинстве. Французы не привыкли видеть, чтобы с королем обходились таким образом…»

Но эти выговоры не изменили натуры монарха. Он и сейчас, позвав меня в кабинет, не сразу нашел слова, чтобы начать разговор. Некоторое время он будто думал о чем-то, склонившись над чертежами ныне строящегося Бургундского канала, разложенными у него на столе. Ожидая, я скользила взглядом по стенам. Сколько здесь было географических карт! Казалось, короля интересует устройство мира до самых мелких подробностей. На одном из кресел была оставлена книга, раскрытая на середине, и я с удивлением заметила, что его величество, по-видимому, читает по-английски – книга была именно на этом языке.

– Меня удивила ваша печаль, мадемуазель, –  наконец, произнес Людовик XVI.

Я подняла на него удивленные глаза.

– Печаль? Я была в трауре по тетушке, сир.

– Нет. Я говорю не о том. Вы чем-то озабочены, не так ли?

– Только предстоящим замужеством, сир.

– Мадемуазель, – мягко прервал он меня. – Я давно хотел вам сказать, что мне известно все.

Я невозмутимо смотрела на него.

– Что именно вам известно, государь?

– Тайна вашего отсутствия, вот что!

Он произнес это таким тоном, словно это было тайной и для меня.

– Вовсе не смерть мадам де Ла Тур, этой действительно доброй женщины, отправила вас в такую даль от Франции. Я попытаюсь говорить деликатно, но все же выражусь вполне ясно: вы ожидали ребенка, оттого и уехали.

Его величество был несколько смущен своей прямотой. Я старалась держаться спокойно. Уж не пришло ли ему в голову прочитать мне лекцию о нравственности и о греховности внебрачных связей? В таком случае его величеству надо было начать с других дам, у которых по пять любовников одновременно и по трое детей, отцы которых неизвестны.

– Это правда, государь. Но…

– Дорогое дитя мое, я буду говорить вам не вполне приличные вещи… возможно, ваши уши не привыкли к ним…

«К чему не привыкли мои уши! – подумала я. – Да есть ли что-нибудь такое, о чем бы в Версале не говорилось?»

– Только долг толкает меня на этот разговор!

– Какой долг, сир?

– О, только долг перед белыми лилиями,[2] конечно!

Я была окончательно сбита с толку и даже смутно не догадывалась, что же ему от меня нужно.

– Простите, ваше величество, но я ничего не понимаю.

– А вы послушайте, мадемуазель. Вспомните, как вы блистали при нашем дворе пятнадцать месяцев назад. Мой брат, граф д'Артуа, он был увлечен вами, и эта связь, я знаю, не была платонической.

Меня бросило в дрожь. Можно было себе представить, какова была эта связь, если даже по прошествии такого времени меня все еще одолевает смущение.

– Да, вы правы, государь, – сказала я тихо. – Его высочество оказал мне честь, удостоив меня своей благосклонностью.

– И у меня есть все основания считать, что ребенок, который у вас родился, – сын моего брата, но только вы, по своей скромности, не решаетесь в этом признаться.

Пораженная, я смотрела на короля. Мысль о том, что моего ребенка могут считать сыном принца крови, давно уже не приходила мне в голову. С того времени, как я выяснила, что отец Жанно – Анри де Крессэ. Но другие-то этого не знали! Как не знали и точной даты рождения моего сына. Легко можно солгать, что он родился не в июле, а в сентябре, то есть в срок. А сколько выгод можно извлечь из этой лжи… В частности, сыграв на этом, я могу вернуть себе сына. Конечно, сам граф д'Артуа не так наивен и сентиментален, как король, и никогда не будет уверен точно, что Жанно – его сын. Но не будет уверен и в обратном… Все эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове, пока я сидела молча, с виду побледневшая и спокойная. Моя бледность еще больше убедила короля, что его догадка справедлива.

– А, я вижу, вы признаете это! Не бойтесь, дитя мое! Ваш сын – сын графа д'Артуа, отпрыск Бурбонов, пусть незаконнорожденный, но ведь его кровь от этого не становится более жидкой, правда? Это королевская кровь!

– Д-да, – подхватила я, начиная понимать, что этот разговор для меня не бесполезен, – она достойна того, чтобы находиться во Франции.

Людовик XVI насторожился.

– Во Франции? Что значит – во Франции? Уж не хотите ли вы сказать, что он в какой-то другой стране?

– Сир, он был оставлен мною на Мартинике! Отец сказал мне, что так будет лучше для всех.

– Это большая ошибка. Но мы исправим ее.

– Вы привезете его сюда?

– Да, мадемуазель, я лично позабочусь об этом. Нехорошо лишать ребенка матери. Мой брат сам мог бы подумать об этом, если б не был так легкомыслен.

В порыве радости я схватила руку короля и осыпала ее поцелуями. Слезы показались у меня на глазах.

– Ах, сир! Сделайте это поскорее! Поверьте, это совсем нетрудно. Ребенок остался на одной из тамошних ферм, его легко найти…

– Я займусь этим делом, мадемуазель, еще до начала Государственного совета.

Я была вне себя от счастья и в мыслях возносила короля до небес. Людовик XVI – самый лучший государь на свете!

Как глупы и ничтожны люди, которые насмехаются над ним, отпускают остроты по поводу его манер и мужской силы. Во Версале полно щеголей с изящными манерами, и еще больше отъявленных развратников, но чего они стоят по сравнению с добрым и благородным королем Франции? Его набожность, ежедневное посещение мессы, частые исповеди и причастия – не показуха; только человек с добрым сердцем, истинный христианин мог задуматься о моем горе, о моей разлуке с ребенком и придумать, как мне помочь! Всем, абсолютно всем было наплевать на это… только не ему!

Слезы выступили у меня на глазах.

– Вы так добры, сир! – воскликнула я, сияя от счастья и прижимая к себе его руку. – Пусть вас благословит Бог!

– Благодарю, мадемуазель, – смущенно отвечал король, осторожно отнимая свою руку, – я, еще когда вы были девочкой и ваш отец просил у меня дозволения признать вас дочерью, обещал заботиться о вас. Кстати, ваше скорое замужество… Готовы ли вы к нему?

Я подавленно молчала. Стоило ли обременять Людовика XVI еще и этими заботами?

– Сир, я не могу сказать вам ничего другого, кроме того, что только воля моего отца вынуждает меня на этот брак. С другой стороны, я не могу сказать ничего плохого о принце д'Энене.

– Да, вы правы… – сказал король, поглаживая подбородок. – Он на хорошем счету у принца Конде,[3] и в таком возрасте – уже полковник… Но вы, дочь моя, – не слишком ли вы страдаете от необходимости выйти за него замуж?

– Нет, сир, не слишком. Честно говоря, я к этому равнодушна.

– Ваше сердце не затронуто, я понимаю…  Однако любовь не всегда обязательна для прочного брака. И мне почему-то кажется, что принц д'Энен будет хорошим супругом. Мне нравится этот молодой человек. Тихий, спокойный, застенчивый, он так не похож на многих придворных вертопрахов. А это совсем не плохо, уж поверьте мне.

– Да, сир, – произнесла я без всякого выражения.

 Людовик XVI решил закончить эту тему.

– Итак, мадемуазель, мы будем рады видеть вас в Версале после вашего бракосочетания.

Несмотря на не слишком приятное окончание аудиенции, из кабинета короля я выходила счастливая, как никогда ранее. Великолепные росписи на стенах и потолке Эй-де-Беф, витые консоли, сверкающая мозаика, блеск позолоты на роскошной мебели, струящийся бархат портьер – все это сейчас казалось мне в тысячу раз прекраснее, чем накануне. Я увидела свою мачеху, ожидающую моего появления, не выдержала и, подбежав к ней, поцеловала в щеку.

– Спокойнее! – воскликнула она. – Что за нежности? Помните об этикете!

Эти слова быстро охладили меня, и я, придя в себя, сразу уяснила неестественность своего поведения. Я не любила Сесилию, свою мачеху, и виделась с ней очень редко. Она платила мне тем же, хотя, возможно, в душе уже смирилась с тем, что именно я, внебрачная дочь ее мужа, стану наследницей титула и состояния.

– Благодарю за напоминание, – сказала я с горечью в голосе. – Напомню и вам, сударыня, что у вас булавка от пластрона откололась, и выглядит это почти неприлично.

С холодной улыбкой она возвратила жемчужную булавку на место.

– Вы остры на язык, моя милая. Только не следовало бы демонстрировать это во время аудиенции. Ваш отец рассержен тем, что вы сказали о своих чувствах к принцу д'Энену.

– Мне это безразлично.

-- Надеюсь, в своем безразличии вы не забыли, что надлежит нанести визит графу д’Артуа?

Мимо проходила герцогиня Диана де Полиньяк. Она услышала последние слова мачехи.

– Мадемуазель де Ла Тремуйль! – воскликнула герцогиня. – Моя малышка! Мы с вами еще не виделись. Ну, здравствуйте, душенька. Кажется, вы хотели видеть графа? Он сейчас у своей супруги.

– Вот и отлично. – У меня отлегло от сердца. Нет ничего безопаснее, чем посетить принца крови в салоне его жены. -- Я им обоим засвидетельствую почтение.

– Я похищаю вас, душенька! Пойдемте к д'Артуа вместе.

Она подхватила меня под локоть и повела длинными знакомыми галереями.

 

 

2

 

Жена принца крови, дочь короля Сардинии, была одной из самых непопулярных персон при дворе. Муж находил ее неинтересной. После того, как пять лет назад у четы родилась дочь, его визиты к принцессе можно было пересчитать по пальцам, а если  уж граф д’Артуа и отправлялся к ней, то придворные острили: «Чудо! Его высочество выбрался отведать савойского пирога с чаем!» Сейчас, похоже, был как раз тот редкий случай: покои принцессы были полны придворными. Уже издалека был слышен смех и, кажется, звуки откупориваемого шампанского.

– Что случилось? – удивленно спросила я у герцогини. – Принц снова влюбился в свою жену?

– Вам лучше это знать, душенька! – отвечала герцогиня с известной долей иронии, которая превратила ее слова в намек. – Вы были таким близким другом его высочества.

Казалось, в салоне что-то празднуют. Обстановка была самая непринужденная, лакеи разливали пенящееся вино в десятки бокалов и разносили гостям разнообразные сладости. Дворецкий заметил меня и собирался было огласить мое имя, но я сделала ему знак остановиться: слишком уж свободная атмосфера в покоях принца и обилие приглашенных не располагали к официальной аудиенции. Я прошла в салон. Графиня д'Артуа, сидевшая в глубоком кресле, холодно кивнула мне. Я сделала глубокий реверанс. По лицу принцессы очень ясно промелькнуло выражение неприязни.

-- Время пошло, ваше высочество! Ваше безумное пари стартовало! – восклицал один из придворных. – Но что вы скажете королеве, если проиграете?

-- Никогда в жизни! Я бьюсь об заклад только тогда, когда уверен в успехе.

-- Если вы добьетесь цели, ваше пари войдет в историю, монсеньор!

Здесь, похоже, только и говорили, что о каком-то пари. Взяв с подноса изящную тарталетку со свежей малиной и белоснежным кремом, я некоторое время слушала эти возгласы, ничего не понимая, потом шепнула Диане де Полиньяк:

-- Что здесь затевается, мадам?

Она поглядела на меня с непонятной улыбкой и нарочно ответила громким грудным голосом, чтоб ее услышали все в салоне:

-- Мадемуазель де Ла Тремуйль только что приехала. Она еще ничего не знает о вашей авантюре, монсеньор!

 Граф д'Артуа резко обернулся. Он заметил меня, и наши глаза встретились.

Он совсем не изменился, только взгляд стал еще более дерзким. Тишина повисла в салоне, смех умолк. Я молча сделала реверанс, ощущая, впрочем, как мурашки бегут по спине. Никаких отношений с принцем я возобновлять не собиралась, но все-таки его взгляд заставил меня слегка смутиться. Его глаза говорили: «Вы вернулись? Я довольно долго ждал этого. И я не ожидал, что вы так чертовски похорошеете. Разумеется, я заполучу вас вновь, чего бы мне это ни стоило». Но, кроме вожделения, в его взгляде плескалось еще что-то, похожее на ревность или на злость.

– Значит, слухи о вашем приезде были правдивы!

Я снова сделала реверанс, стараясь сохранять полное хладнокровие.

– Да, ваше высочество, несколько дней назад я вернулась в Париж.

– Вы не очень-то спешили в Версаль, – небрежно произнес он сквозь зубы.

Но за небрежностью тона я чувствовала совсем другое. Его взгляд просто впивался в меня, скользя по лицу, волосам, груди, полуоткрытой глубоким декольте, и маленьким ногам, обутым в атласные туфельки, чуть виднеющиеся из-под пышных юбок. Это откровенное, до неприличия, жадное внимание превращало светский разговор в какую-то скандальную сцену, недаром придворные притихли и с любопытством наблюдали за нами.

– Провинция пошла вам на пользу? – резко спросил он.

– Надеюсь, ваше высочество.

– Вы не стали провинциалкой, поздравляю вас.

– Благодарю, ваше высочество.

– Я слышал, вы выходите замуж, мадемуазель?

– Да, монсеньор. Выхожу замуж за принца д'Энена де Сен-Клера.

– Отличный выбор, без сомнения! Принц, черт возьми, молод, хорош собой… ну, а то, что он не умеет и слова сказать, – это ведь не такой уж большой недостаток, не правда ли?

«Уж не ревнует ли он?» – подумала я. Но в любом случае я ничего не отвечала на это язвительное замечание, стояла молча и невозмутимо, как статуя. Когда-то меня учили держать паузу. Она иногда больше, чем слова, дает понять собеседнику, что он сказал глупость. В самом деле, какое право он имел ревновать? Что он сделал для меня? И что мог мне предложить?

– Я буду на вашем венчании, слышите? – Он сказал это так, словно угрожал мне.

– Слышу, монсеньор, и благодарю. Это большая честь для нас.

– Вот и прекрасно. Надеюсь, вы будете счастливы.

Граф д'Артуа надменно протянул мне руку для поцелуя. У меня запылали щеки. Такого поворота я не ожидала, иначе ни за что  не явилась бы на эту встречу. Конечно, принц крови имеет право так поступать. Может, его ревность так замучила, что он решил поиздеваться надо мной. Но, черт возьми, всему есть предел. Я бы поцеловала руку кому угодно, только не ему! Он был моим любовником, он был для меня кавалером, но только не принцем крови и не повелителем! И теперь он полагал, что может унижать меня?

– Благодарю вас, принц, за добрые пожелания, – сказала я холодно, не делая ни шагу к протянутой руке графа. – Ваше присутствие на свадьбе необыкновенно меня воодушевит.

Он ждал напрасно. Произнеся эти слова, я сделала не слишком глубокий реверанс и, повернувшись к принцу спиной, вышла в галерею.

– Какая вы гордячка! – прошептала мне на ухо Диана де Полиньяк. – Это очень нехорошо – поступать таким образом, да еще на глазах у стольких придворных. С принцем нужно искать мира…

– Мира! – Я разозлилась. – Но не такой же ценой!

Оставаться в салоне принцессы мне не хотелось, и я искала причину, чтобы вообще уйти. Диана знаком подозвала лакея, взяла у него бокал с шампанским, почти насильно передала его мне.

-- Выпейте. Хотя бы пригубите. Провинция сделала вас дикой.

-- Не обольщайтесь, мадам. Я всегда была такой.

-- Ах да, вы же дочь итальянской матери, -- сказала герцогиня. – Дикарка в Версале, будто дитя природы! Это модно сейчас. Не удивительно, что принц так сердится. Такая красавица – и выходит замуж! Он несколько раз просил вашего отца сохранить вас для него.

Я чуть не поперхнулась шампанским.

-- Что за вздор? О чем вы говорите?

-- Я прекрасно знаю это, -- невозмутимо сказала герцогиня. – Мы с принцем друзья, у него нет от меня тайн. Он красивый и страстный мужчина, немногие красавицы были жестоки к нему. Но вы – его особая слабость.

-- Как же можно… адресовать моему отцу такую просьбу, даже не переговорив со мной?!

-- Это Версаль, -- усмехнулась герцогиня. – Тут так принято. Но ваш отец ответил отказом. Он хочет выдать вас замуж и пошел только на один компромисс: согласовал с принцем кандидатуру вашего мужа.

Все это казалось мне отвратительным. Да, все, включая эту развратную всезнающую герцогиню! Я не понимала, зачем она со мной возится. Наверное, чтобы сделать принцу крови приятное. У нее полно долгов, вот она и служит ему, внушая мне то, что ему выгодно. Как мерзок порой этот дворец! После Мартиники я это особенно ощущала. И сочувствовала королю, который со дня своего восшествия на престол пытается изменить нравы придворных, нисколько не преуспев в этом…

Сдержавшись, я спросила:

-- О каком пари говорили в салоне?

-- Чистое сумасшествие! Именно то, что свойственно д’Артуа… Год назад он приобрел у своего ловчего землю в Булонском лесу, а недавно поклялся ее величеству, что сумеет за три месяца построить там павильон, достойный принимать королеву.

-- За три месяца? Я не ослышалась?

-- Все задают этот вопрос, когда узнают об условиях спора. Три месяца, да! Пока королева будет в Фонтенбло, павильон будет закончен.

-- Если это и возможно, -- сказала я убежденно, -- то будет стоить невообразимо дорого.

-- Безусловно. Но его высочество на все готов, когда добивается своего. – По губам Дианы скользнула улыбка. – На все готов.

Склонившись ко мне, она прошептала мне прямо на ухо:

-- По слухам, его высочество без ума от Розали Дюте. Возможно, этот павильон он строит, чтобы вскружить ей голову.

Хотя дыхание герцогини было вполне душистым, я сделала движение, чтобы поскорее отодвинуться от нее. Розали Дюте, надо же! Я слышала это имя раньше: оно принадлежало знаменитой актрисе, красавице лет тридцати, что мне тогда казалось возрастом увядания. И все же будто острая игла кольнула мне в сердце, когда я узнала об этом. Мне хотелось думать, что принц крови никем и никогда не был так увлечен, как мной. Но это убеждение было бы явно поколеблено, если б нашлась женщина, ради которой он затеял столь безумный спор.

Однако я не позволила герцогине насладиться моим замешательством. Я своенравно повела плечами и сказала ей, что, ради каких бы целей ни затевались подобные пари, недопустимо пускать на ветер огромные суммы в то время, когда король не может справиться с финансовыми трудностями в государстве.

Герцогиня удивленно посмотрела на меня, словно впервые слышала о подобных проблемах, и ничего не ответила.

 

 

 (Продолжение главы -- в следующей записи блога).

 

Видеоканал

Все мои видео, а так же фрагменты из фильмов, посвященных бурным событиям 18 века, будут понемногу собираться на моем канале вот здесь

Новый видеоролик

По этой ссылке https://www.youtube.com/watch?v=jxFgGUlVGuI

можно посмотреть новый видеоролик, касающийся сериала "Сюзанна". Для читателей, знающих книгу "Валтасаров пир" в старой редакции, он будет, возможно, не совсем понятен. Поясню: этот том сейчас подвергается некоторой редакции, в частности, добавляются штрихи к портрету Клавьера, некоторые детали к образу первого мужа Сюзанны, Эмманюэля, дополняется так же историческая линия (теми данными, которые 20 лет назад были автору известны, но которые автор, по молодости лет, не счел тогда важными, а сейчас считает определяющими). 

Новая редакция "Валтасарова пира" будет доступна на сайте в электронном виде.

Обновленный Клавьер в книге "Валтасаров пир"

Я сейчас занимаюсь подготовкой текста этой книги к переводу на английский язык и параллельно добавляю деталей к русскому тексту. Когда этот том ("Валтасаров пир") писался, мне попадались, конечно, материалы касательно участия тайных обществ (масонов, розенкрейцеров, иллюминатов) в подготовке революции 1789 года, но их было не так много в свободном доступе, как сейчас. Нынче я хочу восполнить пробел и добавить в текст нотку тайны.

Вот как теперь будет выглядеть первая встреча Сюзанны и Клавьера на Мартинике (остров этот, к слову, всплыл в романе тоже не случайно):

"Тропический дождь грянул с небывалой силой – мы едва успели дойти до переполненного торговцами и фермерами отеля под громким названием «Тампль». Конечно же, та лачуга, комнату в которой нам выделили, совсем не походила на величественный замок Тампль в Париже, однако от этого названия на меня повеяло чем-то родным и дорогим, по которому я так скучала.

Я медленно поднималась по лестнице в комнату, как вдруг от запахов кукурузы, доносившихся из кухни, у меня неприятно закружилась голова. Тошнота всколыхнулась в груди, перед глазами потемнело. Я знала, что это лишь приступ дурноты, обычный в конце беременности, но теперь я стояла посреди лестницы и рисковала упасть по ступенькам вниз. Вцепившись руками в перила лестницы и сжимая зубы, я умоляла Пресвятую деву о том, чтобы эта дурнота прошла.

Сильная рука поддержала меня за талию. Опираясь на эту неожиданную и такую надежную поддержку, я решилась открыть глаза. Это был какой-то мужчина – сильный, высокий, куда выше меня.

– Вам дурно, сударыня?

Я ответила утвердительно легким движением век.

– Обхватите мою шею руками, я отнесу вас в комнату.

Я сделала так, как он приказывал. Он на удивление легко и осторожно подхватил меня на руки, поднялся по ступенькам и, распахнув ту дверь, на которую я указала, мягко усадил меня в кресло.

– Что с вами случилось? Может, нужен врач? Насколько я вижу, вы в положении.

– О, нет, врач не нужен! – воскликнула я поспешно, находя, что этот человек, будучи мне незнаком, осмеливается говорить о слишком деликатных вещах. – Все в порядке, я вам очень благодарна.

Из-под опущенных ресниц я бегло оглядела его. Он показался мне очень красивым – сероглазый, широкоплечий, статный и уверенный, прямо как пират. В нем чувствовалась сдерживаемая сила, необузданность. А еще у него были прекраснейшие волосы – белокурые, волнистые, как и у меня, настоящая золотая россыпь, связанная сзади бархатной лентой.

– Я был рад оказать вам услугу, милейшая мадемуазель де Тальмон.

Неприятно удивленная, я едва смогла скрыть свою досаду.

– Ах, так вы знаете, кто я! Вы что, из Парижа?

– Прямиком. Но я не задержусь на Мартинике надолго. Я буду здесь всего два дня по пути в Порт-о-Пренс[1].

– И кто же вы?

– Боюсь, вы будете разочарованы. Я – Рене Клавьер, торговец.

– Ах, торговец, – произнесла я и вправду разочарованно. – Так вы не аристократ! 

Эти слова вырвались у меня невольно, и я имела все основания опасаться, что мой новый знакомый обидится. Но он только усмехнулся. Слегка наклонившись ко мне, так, что это его движение выглядело даже несколько интимно, он разъяснил:

-- Увы, мои родители были всего лишь коммерсантами в Ницце. Однако я не особенно нуждаюсь в титуле, чтобы чувствовать себя хорошо. В Париже у меня есть банк, если только вы, мадемуазель де Тальмон, знаете, что это такое.

Это замечание можно было расценить как ответную колкость. Я фыркнула:

-- Разумеется, знаю! Я даже умею читать и писать, не сомневайтесь…

-- И не думал сомневаться. Ваш отец, принц де Тальмон, оказывает мне честь, пользуясь кредитом в моем банке.

Мои глаза встретились с его глазами. Они были серые, спокойные, ясные, но непроницаемые,  за их стальным спокойствием крылась какая-то ледяная бездна. Холодок пробежал у меня по спине, словно предчувствие чего-то опасного, что могло войти в мою жизнь с появлением этого человека. От него исходил дорогой запах серой амбры и еще чего-то… горькой полыни, кажется. Его сюртук из тонкого темно-синего сукна был слегка распахнут, и я заметила, что с внутренней его стороны к шелковой подкладке что-то приколото. Это была очень красивая сияющая брошь – то ли звезда, то ли роза, с темным треугольным камешком внутри. Можно было подумать, что это не украшение, а какой-то знак отличия. Но зачем носить его так, скрыто?

Он проследил за моим взглядом и выпрямился, одернув камзол.

-- Мое почтение, мадемуазель де Тальмон. Буду рад продолжить знакомство в Париже.

«Какая самонадеянность, -- подумала я. – Где это, интересно, мы можем продолжить знакомство? Уж не воображает ли он, что его будут принимать в Версале?» Спохватившись, я поблагодарила его:

– Вы оказали мне большую услугу, спасибо, господин Клавьер.

Он любезно поклонился и ушел, все так же непонятно усмехаясь. Я чувствовала какое-то замешательство и некоторое время не могла прийти в себя после его ухода. Во-первых, этот мужчина был так хорош собой и так хорошо одет (я впервые за долгое время встретила на Мартинике мужчину не взмокшего, свежего, без темных кругов от пота подмышками), а я… я сейчас никак не могу похвастать красотой. Во-вторых, он, такой красавец, оказался всего лишь банкиром. И в-третьих – что самое скверное, – теперь он разболтает всему Парижу, где я и в каком положении. Беременная мадемуазель де Тальмон, которую спас банкир от падения с лестницы! Мне это было совсем не по вкусу.



[1] Столица французской части острова Сан-Доминго."

Кино о Сюзанне:)

Московский видеодизайнер Яна Валовая (Бурмистрова) сделала мне и, наверное, тем, кто любит сериал о Сюзанне прекрасный подарок к Новому году -- буктрейлер на книгу "Фея Семи Лесов". Буду рада отзывам! Дорогие читатели, всех вас с Новым 2016 годом и Рождеством! 

P.S. Двенадцатая книга в стадии завершения.

P.P.S. А САМ ВИДЕОРОЛИК МОЖНО ПОСМОТРЕТЬ ЗДЕСЬ

Последний замок последних Бурбонов...

Замок Фросдорф и словенский город Кастаньевице -- последнее пристанище последнего французского короля из династии Бурбонов Карла Десятого (он же -- граф д'Артуа в моих романах). Гуляка и донжуан в молодости, он был вынужден покинуть Францию в первые же дни революции, чтобы отвести гнев народа от своего царственного старшего брата (эта задумка не удалась, как мы знаем), провел почти 25 лет в эмиграции. Судьба уготовила ему королевский трон, на который он взошел, пересмотрев все свои ошибки юности, -- серьезным мужчиной, наследником королевских традиций, безупречным в частной жизни монархом. Однако страна была уже не та... и после шести лет царствования Карл X был свергнут новой революцией -- Июльской. Тему о том, насколько счастливее стали французы от своих революций, оставим за скобками, а вот король Карл был вынужден снова скитаться по свету. Последним его убежищем стала Словения, входившая в состав тогдашней Австрийской империи. Там же умер и его внук, граф де Шамбор, имевший все шансы стать королем, но отвергнувший их из-за нежелания признать трехцветное революционное знамя. Здесь окончила свои дни дочь Марии Антуанетты.

Сейчас замок Фросдорф отреставрировали и превратили в прекрасный отель класса люкс. Видеоролик об этом можно посмотреть здесь

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script