English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Пролог из "Леди Серебряной реки"

ПРОЛОГ

 

Эдинбургский замок, Шотландия

Сентябрь 1461 года

 

 

         Луч заходящего солнца проник в окно, скользнул по каменным плитам пола, потом исчез, растворившись в воздухе, и вдруг вернулся с удвоенной силой: сноп света полился в огромную темную комнату, прохладную, неуютную и неудобную. Здесь не было ковров, столь привычных в английских замках, стены были без особого изящества задрапированы шелковыми гобеленами, и каждая картина на них – Давид, повергающий в прах Голиафа, страдания прекрасной Тисбы и суд царя Соломона – вызывала в душе королевы Маргариты Анжуйской новые волны воспоминаний, ужаса и бессильной ярости. Гобелены эти она привезла в обозе, когда бежала из Англии, и они напоминали ей о том, что полгода назад она потеряла в этой стране и собственную корону, и всякие надежды на престол для сына.

         Ей было душно в этой комнате, в этом Эдинбургском замке – ей, королеве, на зов которой откликались тысячи рыцарей и с радостью шли за нее в бой. Не один год она правила Англией от имени своего безумного супруга Генриха VI. Множество раз наносила поражения своим недругам Йоркам, и мужество, присущее ей, было так велико, что даже самый значительный среди них, граф Уорвик, сказал, признавая, наконец, ее заслуги: «Будь я не настолько верен Белой Розе, я стал бы перед этой женщиной на колени»…

Тепер величие было уже в прошлом. Ее окружали стены замка, казавшегося ей убогим. Именно сюда, в Шотландию, ей пришлось бежать после разгрома при Херефорде. Ей выделили покои с видом на морской залив, чтобы лишний шум не мешал королеве, а от лишних глаз она часто избавлялась сама, выгоняя взашей слуг и придворних дам, чтобы ни один человек на свете не видел, как предается она отчаянию и бессильному гневу.

Предыдущие шесть лет были чередой непрерывных битв, убийств, расправ, потоков крови. Их даже было трудно вспомнить по порядку, одно за другим, -- в памяти королевы они сливались, тянулись одной безумной кровавой лентой. За эти годы она стала жестока, неумолима, высокомерна, упряма. Десятки раз она вскакивала в седло и, будто древняя воительница, неслась впереди своих сторонников, вдохновляла рыцарей, верных Ланкастерам, к бою. Действительно, кто мог бы с воодушевлением биться за Генриха – слабого, умалишенного, набожного короля, доставшегося ей в супруги? Всю силу Алой Розы составляла эта хрупкая женщина, черноволосая амазонка с синими глазами. Одно имя Маргариты Анжуйской, одно ее появление перед армией вызывало энтузиазм и возвращало армии силы.

Несколько раз Ричард Йорк брал короля в плен и, пользуясь испугом душевнобольного человека, заставлял того подписывать угодные герцогу документы, и ровно столько же раз Маргарита Анжуйская с боем отвоевывала супруга. К несчастью, иногда у монарха бували моменты выздоровления, и тогда он воображал, что должен сам руководить событиями. Именно такое просветление было причиной поражения Алой Розы при Нортгепмтоне, когда королевские рати – львы, предводительствуемые бараном – были разбиты Уорвиком. Генрих VI был снова пленен и снова подписал мирный договор, главным условием которого было провозглашение Ричарда Йорка наследником короны. Герцог Йорк, таким образом, стал первым королем, «сделанным» Уорвиком, и последнего отныне стали называть Создателем Королей.

Маргарита Анжуйская, бежавшая с сыном в Шотландию, порвала в клочки этот мирный договор. Король Шотландии снабдил беглянку деньгами, а из северных графств Англии к королеве присоединилось множество рыцарей. Она вернулась, чтобы дать бой узурпатору, и на этот раз йоркистам пришлось столкнуться с армией львов, предводительствуемой смертельно раненной львицей. В битве при Уэйкфилде войска Ричарда Йоркского были уничтожены, сам он убит, а отец Уорвика погиб на плахе. Голова Йорка была выставлена на всеобщее обозрение, увенчанная бумажной короной.

Однако прошло всего три месяца, и все плоды этой победы были утрачены. В битве при Тоутоне Уорвик наголову разбил ланкастерцев. Погиб весь цвет рыцарства Англии. Ланкастеры были низложены, бедный Генрих VI, переодевшись монахом, бежал куда глаза глядят, приняв решение скитаться и жить подаянием, а Маргарита Анжуйская с малолетним сыном снова оказалась в Шотландии. Однако теперь шотландский король отказывал в помощи, последние замки ланкастерцев в Англии были взяты приступом, и мало-помалу исчезала всякая надежда на реванш. Размышляя над причинами такого полного разгрома, Маргарита порой думала, глядя на свои белые изящные руки: не кровь ли молодого Ретленда тому виной? Эта кровь была на ее руках…

Перед самой битвой при Уэйкфилде она, ослепленная яростью, повелела казнить захваченного в плен восемнадцатилетнего герцога Ретленда – ни в чем не повинного сына герцога Йорка. Герцог Йорк, любивший своего Эдмунда превыше всего на свете, сам ринулся на выручку и тоже был взят в плен. Он был так неистов, что рубился до последнего, -- Маргарита, стоя на пороге своего шатра, видела, как отчаявшийся отец, пытаясь спасти сына, воюет один против десятка вооруженных воинов. Лошадь под ним пала, сам он истекал кровью, но меч в его руках свистел до тех пор, пока кто-то не оглушил его ударом сзади. Она была тогда опьянена местью и считала случившееся удачей. Но сейчас, в Эдинбурге, угнетенная разбитыми надеждами, она с затаенным страхом глядела на своего собственного сына и спрашивала себя: не упадет ли, не приведи Господь, кровь Ретленда на голову ее возлюбленного мальчика?

У нее перехватило дыхание, едва она помыслила о таком. Сильнее обхватив пальцами ручки высокого кресла, она полузакрыла глаза, пытаясь успокоиться. Лицо юноши, казненного по ее приказу, часто всплывало перед глазами и было, пожалуй, самым страшным воспоминанием из всех, что она вынесла из этих войн. Кажется, он говорил перед казнью, что ни к чему не причастен?..

Скрипнула дверь. С искаженным лицом королева обернулась:

-- Кто смеет нарушать мой приказ?!

Томас Мортон, шталмейстер королевы, вполголоса произнес:

-- Прошу простить меня, ваше величество. Прибыл посланец из…

Маргарита порывисто поднялась:

-- Из Англии?

-- Да, ваше величество. Из Англии.

Шталмейстер вышел так же тихо, как и появился. Королева усилием воли попыталась справиться с замешательством, которое вызвали недавние дурные воспоминания. Сила воли ее была велика, и она полностью взяла себя в руки. Однако, когда на пороге появился посланец, бледность вновь разлилась по ее лицу – к приходу именно этого человека она не была готова.

-- Отец Гэнли? – произнесла она негромко.

Священник склонился перед ней, опустившись на одно колено, поцеловал край черного траурного платья.

-- Увы, -- сказал он, и грустная улыбка скользнула по его губам, -- увы, моя королева. Как тяжко сознавать, сколько благородных дам из дома Ланкастеров, подобно вам, ждали вестников и так же, как вы, бледнели при их появлении.

-- Увы? – переспросила она. – Что это значит? И к чему равнять меня с прочими? Встаньте, святой отец. Какую бы весть вы ни принесли, я выслушаю вас мужественно и всегда буду вам признательна за преданность.

-- К сожалению, преданность – это нынче единственное, что я могу предложить вам.

Королева отошла в сторону, пытаясь скрыть, до чего взволновал ее один вид этого человека. Отец Кристофер Гэнли, священник лет шестидесяти, облаченный в светские одежды, а не в сутану, долгие годы служил духовником в семействе герцогов Сомерсетов. С двумя мужчинами из этого рода королеву соединяли любовные узы. От Эдмунда Сомерсета десять лет назад она родила своего драгоценного сына. А Генри Сомерсет, ставший ее возлюбленным несколько лет назад, был ее главной опорой в правлении Англией. Она оставила его, когда бежала в Шотландию, и до сих пор не имела никаких вестей о нем. В середине лета в Эдинбург долетел слух, что Генри сражается в замке Бэмберг, осажденном Уорвиком, однако это не подтвердилось.

Самой любовной связи королева не стыдилась, давно привыкнув полагать, что мужа у нее нет. Отец Гэнли был хорошо посвящен в тайны любовного и политического союза между Маргаритой Анжуйской и Сомерсетами, поэтому разоблачений она тоже не боялась. А взволнована была потому, что появление священника наводило на мысль: раз Гэнли оставил Сомерсета, значит, с герцогом что-то случилось.

-- Ваше величество, -- начал духовник, -- вы, вероятно, слышали о бедах, которые постигли семью лорда Сомерсета: казнен его зять, бежала во Францию и без вести пропала любимая сестра, а с ней и трехлетняя племянница, имения его разорены…

-- К чему такое вступление? – спросила королева. – Любимая сестра! Это уж слишком явное преувеличение. Неужели вы думаете, что я буду скорбеть о судьбе леди Джейн, которая путалась с проклятым Уорвиком? Мне важен сам герцог Сомерсет, только он, ибо он был моей опорой, вы это понимаете?

Отец Гэнли некоторое время молчал, изучая взглядом лицо Маргариты Анжуйской. В этом молчании легко было уловить холодное неодобрение. Уж слишком эгоистична была эта женщина, слишком равнодушна… даже говоря о своем любовнике, она нисколько не ценила жизнь его родственников, -- что уж тогда говорить о простых смертных? Священник не спросил себя, достойна ли верности такая равнодушная монархиня, и ничего не возразил, ибо королевам не возражают. Однако холодок чувствовался в его голосе, когда он резко и безжалостно сообщил:

-- Лорд Сомерсет казнен два месяца назад, ваше величество. Я никак не думал, что вы этого не знали.

Он мог позволить себе такой тон, ибо давно знал о гибели лорда Генри, и за два прошедших месяца, наполненных хлопотами и поисками, его скорбь притупилась. Не то было с Маргаритой. Известие, получить которое она давно страшилась, будто оглушило ее. Отец Гэнли видел, как побелело лицо королевы, как задрожали губы. Она попятилась, на миг полностью утратив самообладание, сдавленно охнула и тяжело, как старуха, осела в кресло. Синие глаза француженки непонимающе смотрели на священника.

-- Казнен?

-- Казнен графом Уорвиком, моя королева.

-- И вы… вы только сейчас сообщаете об этом? – в бессильном отчаянии она заломила руки.

Отец Гэнли почтительно, но бесстрастно ответил:

-- Я смел полагать, ваше величество, что вы не нуждаетесь в моем появлении, дабы быть осведомленной. Нижайше прошу прощения. Долг повелевал мне заняться иными делами.

Маргарита Анжуйская вскочила, глаза ее сверкнули:

-- Долг? Какой еще долг и что вам повелевал? Что, как не служить своей королеве?! Всеблагое небо! Нужно ли удивляться, что мы разбиты и законный король свергнут, если нас окружают слуги, понимающие свой долг отнюдь не так, как следует? Любой лакей йоркистов, надо полагать, стоит лорда-ланкастерца!

-- Я исполнял последнюю волю герцога Сомерсета, -- произнес священник, опуская голову, ибо его самого начинало охватывать раздражение, и он не хотел, чтобы Маргарита Анжуйская заметила осуждение в его глазах, -- а так же исполнял то, что, как я знаю, он сам хотел бы исполнить.

-- О Господи! Да разве есть что-то такое, что значило бы для Генри больше Англии? Почему мне не дали знать? Почему я не спасла его? У нас в плену с десяток йоркистов – я бы всех их отдала за Сомерсета!

В отчаянии она заметалась по комнате, кусая губы, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Сейчас, в боли и гневе, эта женщина напоминала подстреленную птицу. Но до сих пор в ней было что-то величественное. Она не находила себе места: к чисто женским страданиям примешивалось сознание того, какого верного союзника она утратила. Все пленные йоркисты не стоили одного Сомерсета! Теперь же явно все кончено, ей не на кого больше надеяться! На всем свете нет больше такого друга, такого мужчины! Да и что можно говорить о союзниках, если даже отец Гэнли уже ставит ее настолько низко, что заставляет ждать целых два месяца!

Выждав минуту, священник уже мягче произнес:

-- Такова была воля Провидения, ваше величество. Герцог Генри умер с честью и, хотя и не подобает лицу духовному упоминать о таком, он до последней минуты помнил о вас и любил вас.

-- Что за приказание вы выполняли? – прервала его королева. – Что он повелел?

-- Я имел в виду давнишнее приказание его отца, лорда Эдмунда, которое он мне дал накануне своей гибели. Много лет назад он вручил мне заботы о судьбе его дочери. И я… я долгое время искал ее, но, признаюсь, тщетно.

-- Вы говорите о леди Джейн Говард? Снова эта женщина!

-- Она была родной сестрой лорда Генри и дочерью лорда Эдмунда, -- напомнил духовник.

-- Была?

-- Я искал ее повсюду, побывал даже во Франции. Меня принял сам король Людовик, сказал, что леди направилась в Бургундию к своей родне… Однако следы ее потерялись. Скорее всего, леди Говард и ее младшая дочь стали жертвой разбойников.

Маргарита смотрела на отца Гэнли, но трудно было сказать, понимает ли она его. Ее мелкие ровные зубы прикусили нижнюю губу, королева дышала едва слышно, но часто, и грудь у нее вздымалась от волнения. Священник негромко продолжил:

-- Я только потому прибыл в Эдинбург и решился отнимать у вас драгоценное время, моя королева, что лишь с вашей помощью могу выполнить волю моего покойного покровителя.

-- Что вы имеете в виду? – тусклым голосом спросила Маргарита.

-- Здесь, в вашей свите, находится Анна, внучка лорда Эдмунда. Старшая дочь леди Джейн. Ей семь лет, насколько я помню. Ваше величество, отныне следует считать, что этот ребенок – единственное, что осталось от рода Сомерсетов. Все ее родные погибли.

-- Чего же вы хотите? – таким же бесцветным голосом спросила Маргарита. – Столько бед вокруг… что толку говорить мне об этом!

-- Ваше величество, я покорнейше прошу отдать ребенка мне.

Отец Гэнли, наконец, выразил то, ради чего проделал путь в Шотландию. Он не надеялся на успех. Он был готов к отказу, но на этот случай у него вызрел план: он намерен был остаться здесь, при королеве, ради того, чтобы Анна Говард всегда была у него на виду. Леди Джейн была любимым дитям герцога Эдмунда Сомерсета – в десять раз более любимым, чем оба ныне покойных сына, вместе взятых. А Эдмунд, погибший так рано, был его, отца Гэнли, воспитанником, в него он в свое время вложил все силы души и все свои знания. По сути, семейство Сомерсетов было его семьей. В одночасье судьба распорядилась так, что у священника ничего не осталось. Он должен был найти эту семилетнюю сироту. В служении ей были его долг, его любовь, смысл жизни, -- еще не видя ее, он знал, что отдаст ей всего себя.

Королеве его просьба показалась странной.

-- Что за причуда, святой отец?

-- Прошу простить меня, ваше величество. Неужели леди Анна до такой степени дорога вам? К чему лишние хлопоты, когда у вас и так много забот?

-- Дело не в моих чувствах и не в хлопотах, -- резко прервала его Маргарита. – Анна, которую пока трудно называть леди, насколько я знаю, препротивнейшая девчонка, настоящий бесенок, и признаюсь вам, она просто портит моего сына. Более того, она ужасная драчунья и дерется даже с принцем. Но девочку эту мне доверили граф и графиня Ковентри, кроме того, этот ребенок приходится внучкой Эдмунду Сомерсету, а это так же меня ко многому обязывает. Ее родители погибли, дед убит, дядя казнен – стало быть, мой долг заменить ей их.

-- Ваше величество… -- начал было священник.

Маргарита Анжуйская остановила его:

-- Уж не считаете ли вы, отец Гэнли, себя более достойным быть опекуном леди Анны, нежели королева Англии?

Отец Гэнли всегда считал гордыню первейшим грехом и поэтому так высоко, конечно, никогда не заносился. Но смирение не должно было соседствовать с глупостью и затмевать истинное положение вещей. Священник не мог бы сказать, что знает Маргариту Анжуйскую досконально, однако даже издали он уже успел сложить о ней впечатление и понимал, что слишком мало любви и тепла достанется на долю маленькой девочки — круглой сироты, если ее будет опекать такая женщина. В этом он трезво отдавал себе отчет. И хотя воля королевы значила для него многое, на сей раз не ее слово должно было стать последним.

Отец Гэнли опять поклонился так, чтобы королева не заметила выражения его глаз:

-- Еще раз простите, ваше величество. Не смею больше требовать вашего внимания. Воля, высказанная вами относительно леди Анны, мне ясна.

«Он раздражает меня, этот старый пресвитер, -- призналась себе Маргарита Анжуйская, когда священник ушел. – Без сомнения, он себе на уме и не говорит вслух всего, что думает. Видит Бог, ради Генри и Эдмунда я заслуживала большей преданности».

И что это за выдумка с его стороны – забрать Анну? Королева весьма мало задумывалась о девочке – куда уж там, если даже на собственного сына времени не всегда хватало. Но, помимо того, что Анну доверили ей сами родители, королева всегда помнила о том, что вредная девчонка – отпрыск очень знатного рода, берущего начало от Эдуарда III. В ней течет толика королевской крови, да еще она в одночасье стала наследницей двух богатейших родов. Будут ли в Англии царствовать Ланкастеры или Йорки, Анна все равно станет ценной невестой и ценным приобретением. Было бы безумием вручить ее судьбу отцу Гэнли.

Да и где ей может быть лучше, чем здесь? Сам принц Уэльский – ее товарищ, Анну окружают те же воспитатели, что и его. Право, стоит только удивляться тому, что замыслил старый священник.

 

 

 

Пока отец Гэнли беседовал с королевой, во второй половине покоев, отведенных в холодном Эдинбургском замке Маргарите Анжуйской, разразился настоящий переполох. Как это часто случалось, исчез в неизвестном направлении десятилетний принц. Доверенный множеству нянек и дам, возглавляемых благородной леди Бассет, и десятку лучников, предводительствуемых капитаном Уорреном, юный Эдуард вечно ухитрялся сбежать из-под опеки так ловко и незаметно, как вода уходит сквозь пальцы. Дамы трепетали: не приведи Господь, со своенравным мальчишкой что-то случится или его в эти минуты потребует к себе венценосная мать?!

Дородная энергичная леди Бассет уверенно и гневно произнесла – рогатый головной убор у нее на голове дернулся от усердия:

-- Клянусь Богом, причина снова в Анне. Это невыносимо! Девчонка никому не дает покоя! – Обернувшись к служанкам, она приказала: -- Ищите повсюду! И чем укромнее будет место, тем более вероятно, что они там!

Никто не понимал, почему из множества развлечений принц всегда выбирал именно забавы с Анной Говард. Эдуард Уэльский был весьма высокомерным, своенравным и капризным ребенком; с раннего детства он знал, что является единственным наследником своего отца, короля Генриха VI, и знал, что это дает ему право на многое. Его берегли и лелеяли, как только могли, но друзей у него не было – только пажи и оруженосцы. Ими он командовал и распоряжался. И только с маленькой Анной Говард мог убежать из замка, искупаться в реке, взобраться на дерево. При дворе Маргариты Анжуйской все были уверены, что именно Анна и подталкивает наследника к самым опасным шалостям. То, что они часто бывали вместе, было тем более удивительно, поскольку Эдуард, по всей видимости, нисколько не любил эту девочку. Казалось, их связывает какое-то соперничество, азарт, и беспокойства от этого было так много, что многие няньки предпочли бы, чтобы маленькая приятельница принца убралась с королевского двора куда-нибудь в другое место.

Шталмейстер Томас Мортон, поставленный в известность о случившемся, послал на поиски наследника своих лучников, приказал обыскать весь Эдинбург и неуверенно сказал, обращаясь к леди Бассет:

-- Следовало бы известить королеву.

Дама, много лет служившая Ланкастерам, всполошилась:

-- Оставьте эти мысли, сэр. Что скажет нам ее величество? Что мы даром едим ее хлеб? Нет-нет, не следует беспокоить королеву. Не случилось ничего необычного. Побег – это любимое развлечение принца.

 

 

 

Они тем временем шагали к морю, продираясь сквозь заросли колючих кустарников, обрамлявших каменистый склон. Они – Эдуард и Анна. Принц был несказанно счастлив от того, что вырвался из-под надзора и что внизу, уже совсем рядом, мрачно шумит море – темно-зеленое, безбрежное, с поднимающимися над водой мелкими островками, которые выставили над гладью воды свои мокрые блестящие спины, будто диковинные морские животные. Все побережье было иззубрено, источено глубокими морскими заливами с круто обрывающимися берегами. Анна обернулась, донельзя запрокинула голову, и, щуря глаза от солнца, увидела, каким громадным выглядит отсюда, со скал, Эдинбургский замок, откуда они удрали.

-- Смотри, -- сказала она, -- мы уже столько идем, а он все такой большой.

Эдуард не остановился, шагая дальше. Одетый в тяжелый бархатный костюм с накладными плечами, красные сапоги из тонкой испанской кожи и плащ, живописно перекинутый через плечо, он казался маленьким лордом. Золотая цепь, висевшая у него на груди, -- цепь с медальоном, на котором были вычеканены три льва, символ английского могущества – придавала ему еще больше сходства с рыцарями, которые окружали его мать, вот только кусты были так высоки, что тяжелый берет наследника, украшенный пером, едва был виден за зарослями. Анна подхватила свои длинные юбки и быстро догнала мальчика. Тот все так же шел, задрав кверху нос, счастливый оттого, что оказался на свободе и что доставил слугам неприятности. От счастья он ничего не замечал, поэтому вскоре сильно споткнулся о мощный корень, выткнувшийся из земли, и упал ничком.

Анна засмеялась.

-- Ах, умора! – проговорила она, прижимая ладони к щекам.

Принц поднялся, неодобрительно взглянув на нее.

-- Чего смеешься?

-- Смеюсь, потому что ты прямо носом в землю ткнулся… Ой, смотри, -- сказала она, вдруг дергая его за руку, -- вон там, на тропинке, видишь?

Оба подошли к самому обрыву скалистого склона и поглядели вниз, на тропинку, что вилась вдоль морского побережья. Там шла женщина в большом белом чепце и клетчатой шотландской юбке.

-- Ах, она, -- протянул Эдуард, пожав плечами. – Да это же одна из тех шотландок, что приносят молоко в замок.

-- Молочница, -- подтвердила Анна.

Эдуард, прицеливаясь, натянул тетиву своего арбалета. Анна непонимающе взглянула на него:

-- Что это ты делаешь?

-- Целюсь, -- пробормотал он, прищурив один глаз и поворачиваясь так, чтобы лучше видеть.

-- Зачем?

-- Ненавижу молоко и эту крестьянку. Пусть не носит нам больше свои горшки в замок!

Анна возмутилась:

-- Боже мой, ты совсем глупый, Нэд! Так нельзя!

-- Почему это?

-- Нельзя стрелять в людей, разве тебе не говорили?

Эдуард опустил арбалет и небрежно ответил:

-- Так ведь это же молочница. С ней можно что угодно сделать, кому она нужна?

Пару месяцев назад, когда его только начали учить стрелять и снабдили надлежащим по размерам арбалетом, юный принц по неловкости выстрелил не туда, куда следовало, и стрела пробила горло стоявшего на стене лучника. С Анной тогда чуть судороги не случились, ее рвало от ужаса, и он презирал ее за это. А еще она раздражала его тем, что вечно бралась ему указывать, перечила на каждом шагу… а наперегонки так даже перегоняла. И было бы кому перегонять! Кто она такая? Некрасивая девчонка! Эдуард топнул ногой и сказал, придавая голосу приказное выражение:

-- Не приставай ко мне! Ты не смеешь мне возражать! – Он вскинул арбалет и через плечо снова огрызнулся: -- Не лезь не в свое дело! Ты мне со вчерашнего вечера опротивела!

Они вчера в который раз поссорились из-за птичьего гнезда, которое наследник хотел разорить. Вчера она ему этого не позволила. Эдуард не то чтобы всерьез намеревался метить в крестьянку, идущую внизу, ему просто хотелось как следует напугать Анну и доказать, что он во всем может поступить ей наперекор.

Однако она разозлилась не на шутку, увидев, что своевольный мальчик снова прицеливается. Щеки у девочки пошли пятнами; не долго думая, она изо всех сил толкнула принца в бок, выбила из рук арбалет и закатила наследнику престола такую оглушительную пощечину, что тот едва устоял на ногах. От возмущения у него глаза полезли на лоб.

-- Черт побери, поганая девчонка! – вскричал он, и в каждом звуке голоса принца звенел поистине королевский гнев. – Я говорил тебе, что будет, если ты еще хоть раз осмелишься?..

-- Ты просто свинья, Эдуард Ланкастер! – выпалила она на одном дыхании и, вместо того чтобы броситься бежать, сжала кулаки и ступила вперед.

-- А ты… ты уродина! Да! Так тебя все называют, потому что нет никого хуже тебя! – Он на миг умолк, задыхаясь и подыскивая слова побольнее, потом вдруг вспомнил пересуды, ходившие в его окружении, и прокричал: -- Все смеются над тобой, потому что ты – никакая не Говард! Твоя мать самая красивая в Англии, а ты настоящая обезьяна – Томас Мортон говорит, что тут дело не обошлось без какого-нибудь грязного конюха!

Это была последняя капля. Оба не могли больше сдерживаться. Как кошка, семилетняя Анна бросилась на десятилетнего принца, совершенно забыв о том, что не ранее как сегодня утром ей втолковывали разницу между ее положением и положением наследника престола. Мало того, что она втайне завидовала ему (принцу сходили с рук все шалости, за которые ее наказывали) и одновременно презирала его за капризность и некоторые жестокие выходки, так он еще и назвал ее обезьяной! Это прозвище было знакомо Анне, она уже слышала его, и оно ее так оскорбляло, что она всегда теряла голову. Никакая она не обезьяна! Слов у нее не было, она пыталась защититься от оскорблений кулаками, причинить обидчику такую же боль, какую испытывала сама, слыша эти прозвища, убийственные для всякой девочки, и только потом, когда никто не видел, рыдала по ночам, прижимая к лицу подушку. Но это бывало потом, после всего, а сейчас они с Эдуардом сцепились, колотя друг друга не на шутку, не по-детски остервенело. По склону тем временем сбегали дамы во главе с леди Бассет.

-- Ты сам обезьяна! Сам! И конюх тоже! И ты никогда не станешь королем. Ты слишком мерзкий, оттого тебя и выгнали из Англии!

Она ярилась еще и потому, что Эдуард, всеобщий любимец и повелитель, имел все основания считаться красавцем, и даже Анна, бывало, любовалась им. Трудно было найти мальчика более прелестного: высокий для своего возраста, стройный, он смотрел на мир широко открытыми большими глазами, холодными, быть может, но зато такими лазоревыми; у него были золотистые кудри до плеч, персиковые щеки, нежная кожа, изящные манеры – все то, что по капризу судьбы не имела маленькая Энни.

Задыхаясь, они тузили друг друга, катаясь по земле. Драка была серьезная, и поэтому Анна считала неблагородным пустить в ход женское оружие – зубы и ногти. Она молотила кулаками по всему, что только видела, принц отвечал ей тем же, и вероятно, из этой схватки оба вышли бы изрядно ободранными, если бы не зашелестели кусты и не раздался полный ужаса и гнева возглас леди Бассет:

-- Пречистая Дева, что я вижу! Какой позор! Какая кошмарная выходка! Немедленно прекратите, миледи Анна, -- вы и так уже сделали достаточно, чтобы вас подвергли самому суровому наказанию!

Женщины, прибежавшие следом, окружили дерущихся, растопырив юбки и в ужасе ахая. Шталмейстер легко разнял Эдуарда и Анну. Их обступили плотнее, и всеобщий гнев обрушился на девочку.

-- Какая мерзость! И какое дикарство для ребенка ее пола!

-- Это дитя просто одержимо дьяволом, уверяю вас, -- произнесла леди Бассет, качая головой, и ее рогатый убор уж совсем сполз набок.

-- Это неслыханно. Стоит ли дальше скрывать? Ее величество должна принять меры. Сам принц подвергается опасности, пока такая девчонка имеет к нему доступ…

Анна стояла молча, сцепив зубы, и ни на кого не глядела, чтобы не заметили, не дай Бог, слезы, стоявшие у нее в глазах. К тому, что ее здесь не любят, она привыкла. Привыкла Энни и к тому, что никто ее отсюда не заберет, ведь ее отец воюет, а мать сама отдала ее королеве. Кроме того, она плохо представляла себе и отца, и мать. Природой ей был дарован крепкий и стойкий характер, и в свои годы она научилась уже быть скрытной, так, чтобы никто не видел ее переживаний.

Но когда нежная и прелестная Эйлин Перси, одна из фрейлин королевы, славящаяся своей красотой, вполголоса, с насмешливым снисхождением заметила: «И в кого только пошел этот ребенок? Взгляните! Она же некрасива! Не поработал ли здесь чейнджлинг[1]? Какая беда для матери!» -- Анна не выдержала.

На сегодня достаточно уже обид – большего ей не вынести! Будто что-то помутилось у девочки в голове, слепая ярость погасила рассудок и, подавшись вперед, она так лягнула Эйлин Перси острым носком башмака по щиколотке, что девушка с воплем боли покачнулась и рухнула на траву. Женщины бросились к ней на помощь, оглашая воздух проклятиями.

Анна знала, что ее накажут, но никакого страха сейчас не чувствовала. Застыв со зло прищуренными глазами, с какой-то отчаянной усмешкой на губах, она, казалась, была готова противостоять любому натиску.

-- Salve vos[2], -- раздался вдруг голос.

Леди Бассет и ее помощницы расступились, пропуская вперед священника. Мало кто знал, кем является этот человек на самом деле, но с ним только что говорила сама королева, более того, она уделила ему довольно много времени, поэтому были основания считать старого пресвитера не совсем ничтожной личностью. Он подошел ближе; принц нетерпеливо переступил с ноги на ногу, а Анна, хотя и не поняла латинской фразы, произнесенной священником, с робкой надеждой подняла на него глаза, ибо это была первая фраза, прозвучавшая спокойно, без гнева и надрыва.

Девочка не знала, кто перед ней, но в глубине души проснулось чувство: где-то она этого священника видела. Перед ней стоял пожилой, может быть, даже преждевременно постаревший человек в скромной сутане монаха-францисканца, почти власянице, подвязанной простой веревкой. Лицо его было изборождено морщинами – они явственно обозначились вокруг губ, у глаз, глубоко вспахали лоб. Редкие волосы были седы, побелели и кустистые брови, ярко контрастируя с темной, будто выдубленной кожей лица, но глаза под этими бровями показались Анне такими добрыми, мудрыми и печальными, что она поневоле вздрогнула, забывая о слезах. Она не могла бы выразить словами того, что чувствовала. Уже очень давно никто не смотрел на нее так бесконечно-ласково, доброжелательно и печально.

Ей стало жаль, что этот священник так стар, что лицо у него такое усталое, и захотелось пожалеть его... но не позволила робость. Да и сама она была сейчас слишком несчастна. Анна опустила взор, устремив его на свои неловко скрещенные ладони, и ковырнула землю носком башмака.

-- Вы дрались, -- произнес отец Гэнли спокойно и без осуждения, но довольно холодно. Слова его были обращены скорее к Эдуарду, чем к Анне, и принц получил возможность высказать свое мнение.

Мальчик вскинул голову и без всякого страха взглянул на священника:

-- Клянусь вам, святой отец, это она посмела меня ударить.

-- Но ведь вы мужчина, мой принц. Мужчины не должны бить женщин.

Эдуард с холодной гордостью, которую ничто не могло поколебать, ответил:

-- Ни одна женщина на свете не смеет бить короля.

-- Вы еще не король, ваше высочество. И потом, вокруг вас слишком много защитников, вы не находите?

-- Помилосердствуйте! – вмешалась леди Бассет. – Защитники? Да кто же среди нас не знает о невыносимом нраве этой девочки?

Все прочие поддержали леди Бассет, и отцу Гэнли довелось узнать об Анне очень многое. Во-первых,  она, оказывается, грязнуля и всегда выглядит растрепанной, хуже крестьянской дочери. Во-вторых, нет такого места, где она не ухитрилась бы испачкаться или изорвать одежду. Она таскала в карманах камешки и жуков, набирала песка в башмаки и потом мусорила в покоях, переняла от солдат ужасную привычку плеваться. Оскорбить она могла любого, ибо, несмотря на свой возраст, не понимала, что говорит. А уж эти драки – отдельный разговор. Неужели отец Гэнли полагает, что девочке позволительно иметь такие наклонности?

-- Святой отец, -- сказал юный Эдуард раздраженно, -- я никогда первым ее не трогал. Анна же всегда бросается в драку. Она и сама это может сказать... Ведь это правда?

Он надменно поглядел на свою недавнюю соперницу. Анна кивнула всхлипнув.

-- Видите, она сама призналась! – вскричал наследник. – Это всегда так!

-- Вполне возможно, ваше высочество, -- серьезно сказал отец Гэнли, -- вы вовсе даже и не любите свою подругу?

-- Не люблю. – Глаза Эдуарда оставались смелыми и холодными: он мог быть каким угодно, только не лгуном.

-- Тогда зачем водиться с ней? У вас так много слуг, а она одна. Почему бы вам не оставить ее в одиночестве?

Если бы принц мог, он бы ответил так: да, я не люблю ее, но она хоть что-то собой представляет, перечит, нахальничает, поэтому-то с ней интереснее, чем с другими. Но Эдуард был еще только мальчик и не мог этого выразить. Пожав плечами, он уклончиво пробормотал:

-- Она сама вечно навязывается мне в товарищи.

Леди Бассет снова вмешалась:

-- Идемте, ваше высочество. Королева ждет вас. А отец Гэнли, без сомнения, сам займется этой сорвиголовой. – Взглянув на священника, она добавила: -- Вы, конечно же, скоро поймете, с кем имеете дело. Девчонка заслуживает наказания, насчет этого нет двух мнений.

Случилось то, чего отец Гэнли хотел: их оставили, наконец, вдвоем. Он мог спокойно посмотреть на эту хрупкую худенькую девочку, которую почти не знал, но которая была сейчас единственной ветвью рода Сомерсетов, его, отца Гэнли, надеждой и единственной возможной привязанностью. Анна не глядела не него, стояла, опустив голову, и то ли размазывала слезы, то ли терла ушибленный подбородок. Священник наклонился к ней:
         -- Как плохо мы встретились с вами, леди Анна.

Она вздрогнула, поднимая на него глаза, и, будто решившись, спросила:

-- Святой отец, а вы... вы приехали не от моей мамы?

Он опустился рядом с ней на землю, чтобы  лучше видеть лицо, не подавая виду, как больно кольнул его этот вопрос.

-- Да, Энни. – Ее плечи снова вздрогнули: до того непривычным было это ласковое обращение. – Я приехал как раз от твоей мамы. И от твоего дяди тоже. Я люблю их обоих.

-- Я вас уже когда-то видела, не так ли?

Он улыбнулся:

-- Может быть. Когда тебя крестили.

-- Ко мне уже очень давно никто не приезжал.

Он поднялся, взял ее за руку, и они пошли вместе по склону холма. Анна спотыкалась о камни в густой траве, но шла за священником очень доверчиво и послушно. Сердце билось у нее в груди так легко и быстро, что казалось, вот-вот вырвется, -- до того невесомой себя Анна чувствовала теперь, когда ей не нужно было ни от кого защищаться. Этот старый человек -- добр, это она ощущала всеми фибрами души. Не задумываясь, кто он и что ей скажет, она потянулась к нему, потому что... ну, он любил ее и дорожил ею, по крайней мере, она это интуитивно угадывала. Она представляла для него какую-то ценность, он интересовался ею, то есть испытывал то, чего еще никто к ней не испытывал.

Отец Гэнли ничего пока не говорил, просто наблюдал за ней, пытаясь выяснить, содержат ли слова леди Бассет хоть унцию правды. В любом случае, он был готов заботиться об этом ребенке. А еще хотелось понять, что у нее за нрав, в кого она пошла, умна ли она, добра ли, а если нет, то насколько испорчена. Любые недостатки в поведении девочки можно было объяснить плохим воспитанием, ведь при дворе ее не любили.

Да, Энни не была красива. В семилетней девочке будто заранее проявились все те досадные изменения, которые прочих детей настигают в подростковом возрасте. Чересчур высокая для своих лет,  костлявая, она была худа, как палка; платье сидело на ней кое-как, казалось слишком широким. Нескладность ребенка резала глаз. Многие считали ее дурнушкой, и уж абсолютно все не усматривали в ней никаких надежд на улучшение в будущем. Леди Джейн, ее мать, была красивейшей женщиной Англии, но от нее Энни пока не взяла ничего. Рот у нее был велик, к тому же и в верхних, и в нижних рядах не хватало зубов – выпадали молочные; волосы цвета темной соломы вились просто неистово, напоминая паклю, и леди Бассет была права, говоря, что девочка при любых обстоятельствах выгля

Двенадцатая книга

«К английскому берегу»

 

Так будет называться двенадцатая книга исторического сериала о «Сюзанне». Роман выйдет аккурат к Новому 2016 году, по крайней мере, так я планирую. А аннотация будет следующая:

 

1800-1802 годы. Франция бурными темпами возрождается после десятилетия разрухи и упадка. Не только французы, но и вся Европа в восхищении от первого консула Бонапарта. Этот человек стремится ко всеобщему миру, а его управленческий гений, кажется, не имеет границ: он строит дороги, мосты и каналы, пишет законы, наполняет казну золотом. Тысячи туристов, впервые после революции наводнивших Париж, шлют восторженные реляции к себе на родину. Поэты и композиторы посвящают генералу свои лучшие произведения.

Немногим удается в это время разглядеть истинное лицо Бонапарта. Перед Сюзанной дю Шатлэ открывается его настоящий облик – облик монстра, существа странной природы, не знающей ни добра, ни зла, ни милосердия, ни жестокости. Люди для него – безликие фишки, мир – арена для бессмысленных авантюр. И хотя друг Сюзанны, министр Талейран, с оптимизмом смотрит в будущее Франции, героиня делает выбор, который подсказывает ей сердце. И который ранее без колебаний уже сделал ее муж...

Вот такая легкомысленная картинка к столь тяжеловесным событиям -- "Праздник в Мальмезоне":

 

Чуть позже будет еще один отрывок из нового романа.

Аннотация получилась очень исторической, но что поделать – именно так выглядит главный конфликт этого романа. Однако будут в нем и женские радости, балы, супружеские драмы и страсти. Будет и Клавьер... с неожиданной, «мягкой» стороны. 

 

" Тайны Блюберри-Хауса "

Дорогие читатели, новый, двенадцатый том "Сюзанны", думаю, увидит свет в декабре 2015 года. Аннотацию к новому роману опубликую чуть позже. Сейчас могу сказать, что сюжет будет развиваться в пределах 1800-1801 года: центральной исторической фигурой станет Наполеон Бонапарт. Как известно, в первые годы консульства он предпочитал работать в Мальмезоне, именно там складывался костяк будущего императорского двора, поэтому не удивительно, что и события новой книги будут группироваться именно возле этого места:

В связи с этим возникла дилемма: будет ли новый роман называться именно "Тени Блюберри Хауса" или как-то иначе, ведь собственно в Англии пройдет лишь вторая половина дейстия. С названием определюсь в ближайшее время:) Спасибо всем, кто ждет эту книгу и следит за сюжетом.

Да, еще вот что: в этом романе заявит о  себе итальянское прошлое Сюзанны, всплывут обстоятельства судьбы ее матери и станет ясно, зачем вообще Тоскана была в самом начале сериала введена в сюжет.

Об убийстве герцога Энгиенского

Прошлый год прошел под знаком 200-летия крушения наполеоновской империи (может быть, "прошел под знаком" -- это преувеличение для России и Украины, но в Западной Европе выставок и исторических реконструкций было предостаточно). В 2015  году будут отмечать 200-летие битвы под Ватерлоо. Планируется, что в июне на историческом поле под этой бельгийской деревушкой состоится грандиозное воссоздание сражения, на это выделяются немалые деньги. А вот убийство герцога Энгиенского, которое случилось в марте 1804 года, не вспоминается почти нигде... хотя, по сути, именно с него и началась тогдашняя мировая война.

Герцог Энгиенский -- это принц королевской крови, последний отпрыск дома Конде, которого Наполеон Бонапарт, тогда еще не император, приказал выкрасть и привезти в Париж и которого без особых разбирательств казнил в ночь с 20 на 21 марта 1804. Эта казнь, для которой не было ни причин, ни вменяемых объяснений, ввергла Европу в шок. Она впервые увидела, с каким, с позволения сказать, беспредельщиком имеет дело -- и испугалась. Собственно, именно этого Бонапарт и хотел. Его поведение в этой истории психологически напоминает поведение босяка, уличного бандита: сначала ошеломить жертву из ряда вон выходящим, несусветным, ужасным поступком, а потом, когда она будет морально сломлена, -- навязать ей свои условия. Убийство красивого, молодого, абсолютно ни в чем не замешанного принца в немалой степени способствовало последующим ошеломляющим победам Бонапарта над армиями европейских государств: вплоть до 1814 года они все его "боялись" (следовательно, не могли его побеждать) и все пытались с ним "договориться". Умиротворить, так сказать, агрессора...

Вот грустная картинка того, что случилось в марте 1804 года во рву Венсеннского замка. Герцог был расстрелян рядом с вырытой для него же накануне могилой (что доказывает театральность всякого "суда" над ним). Рядом с принцем -- верная собачка (она еще много дней подряд будет прибегать на его могилу, пока ее не прибьет охрана).

Как много снега было тогда в Париже. Это же март... Теперь такой погоды здесь вроде бы не бывает. Но остальное – повторяется…

Обложки планируемых новинок и перерыв в работе сайта

Примерно так будут выглядеть книги, которые увидят свет в 2015 году: третья часть из цикла "Сюзанна" ("Великий страх") и второй том из английского цикла ("Сердце розы"). 

В работе сайта (приеме заказов) наметится перерыв на пару месяцев -- после 10 февраля я буду в отъезде, так что все заказы нужно будет адресовать на сайт amazon.com. Там есть многие мои книги, а ссылки на них даны в каталоге, размещенном здесь же, у меня.

Однако на сайте я буду появляться с анонсами, аннотациями и, возможно, отрывками:)

О планах на 2015 год

Всех читателей и посетителей сайта, которые интересуются моим творчеством, покупают книги и просто следят за новостями, поздравляю с Рождеством Христовым и Новым годом! Надеюсь, что в следующем году нас минуют трудности, которыми изобиловал 2014-й, и Бог благословит Украину и Россию миром и различными приятными сюрпризами, среди которых не последнее место занимают новые интересные романы.

Я планирую к осени будущего года закончить новый том "Сюзанны", в котором большое место будут занимать Клавьер и Наполеон Бонапарт. Подробнее -- чуть позже в аннотации, которую опубликую в феврале-марте.

Кроме того, увидят свет новые издания "Великого страха" и "Дней гнева, дней любви" (соответственно 3 и 4 тома серии). Их выход планируется в рамках общего переиздания сериала, стартовавшего в 2014 году.

Будет пополнена английская серия: выйдет из печати "Сердце розы". По мере появления времени буду знакомить читателей с Анной Говард, одной из моих любимых героинь, детство и юность которой проходят в Шотландии XV века.

Спасибо всем за внимание, нетерпение, добрые слова и отзывы! Счастливого Нового года!

Наконец, Сердце розы

Я обещала дать немного текста, в котором будет фигурировать главный герой моего английского цикла -- Ричард Йорк, будущий герцог Глостер, и вот, наконец, исполняю обещание. Его жизненный путь прослеживается в этом сериале с самого детства (в книге "Первая любовь королевы" ему девять-десять лет, во втором томе это уже 15-летний юноша, задумывающийся о любви, карьере и жизни). В общем, вниманию уважаемых читателей предлагается отрывок из главы номер три под названием "Младший сын". Красотка Эдит, которая появляется в конце отрывка, станет первым настоящим увлечением юного Дика, однако подлинное чувство он испытает чуть позже -- когда будет с семьей в ирландском изгании, и направлено оно будет на прелестную лесную дикарку ("девушку из Типпэрэри").

…Ричард, задумчивый, притихший, поднялся к себе. Он сам не знал, чем займется, как скоротает длинный весенний вечер. За окном еще только-только начинало смеркаться. Волей-неволей придется, вероятно, выбрать в собеседники Плутарха или Сенеку. Можно, конечно, спуститься к лучникам и поболтать со знакомыми наемниками, но настроение, честно говоря, было скверным, и солдаты, наверное, разбрелись по городу, так, как это сделали братья.

Впрочем, если поразмыслить честно, ничего делать и не хотелось. Нежелательно было даже видеть чьи-то лица. Хотя минувший день и подарил ему победу, Дик не склонен был, что называется считать его albo dies notanda lapillo**. Чересчур много скверного случилось потом. Навалились сомнения в собственных силах, чуть позже явилась эта несносная матушка, а в довершении ко всему братья вздумали приобщить его к своим забавам. Он не выдержал и вспылил, и это, пожалуй, тоже не отнесешь к победам.

Носком башмака Дик небрежно распахнул дверь своих покоев. Сразу повеяло крепких духом луговых трав: Дайтон, склонившись над очагом так, что была видна только его мощнейшая спина и торчала борода лопатой, помешивал что-то в котелке.

-- Снова какое-то варево? – спросил Дик без особого удовольствия.

Сержант обернулся, широко улыбаясь:

-- Наконец-то вернулись!.. Это бальзам, милорд, по рецептам моей мамочки. Судя по тому, как отделал вас брат Джордж, рука ваша несколько пострадала. Или, может быть, старый верный Дайтон не прав?

-- У тебя зоркий глаз, – неохотно признал Ричард, без сил опрокидываясь на жесткую узкую постель и закидывая назад обе больные руки.

Дайтон, покончив с бальзамом, взялся осматривать герцогского сына, вверенного его попечению. На правую руку, болевшую особенно сильно не обратил внимания, сказал, что это так, пустяк для мужчины, одно только украшение, а глядя на левый локоть, ушибленный палкой Джорджа, нахмурился, раздраженно заворчал:

-- Вот это да! Где же были ваши глаза, Дик Плантагенет? Получить такой удар и даже никак не прикрыться! Не слишком ли много ущерба ради сомнительного удовольствия? Кто, скажите на милость, будет беречь ваши руки, если не вы сами? Господь дал человеку всего две руки, нечего ими разбрасываться!

-- Да там же ничего серьезного, Дайтон, -- морщась, недовольно произнес Ричард, которому болтовня сержанта казалась нынче утомительной. – Все это пройдет.

-- Эге! Эдак можно вовсе руки лишиться – знавал я людей, которые и пальцем не могли пошевелить после такого!

Сержант промыл ему локоть, смазал ушиб бальзамом собственного приготовления, наложил повязку. Потом подал остывший ужин и, шевеля что-то кочергой в очаге, протянул:

-- Слыхал я, вы то кольцо от багордо брату отдали?

Дик вяло усмехнулся:

-- Глаз у тебя порой бывает даже чересчур зоркий.

-- Зря вы это сделали, хочу я сказать. Первую вещь, добытую в бою, мужчина должен хранить при себе, не то не видать ему счастья.

 Ричард поперхнулся куском, выпрямился, отставил поднос в сторону, крикнул на Дайтона:

-- Ну, довольно уже! Наслушался я сегодня и так достаточно чепухи! Счастья мне не видать! Счастья не с неба падает, его завоевывают, пора бы знать это! Расскажи еще, что сулят и что не сулят звезды…

-- Гм, а вот вашей гордыни я никогда не одобрял, -- упрямо тянул Дайтон, все так же размешивая что-то в очаге. – Это вы прямо богохульствуете, мастер Дик! Нельзя грозить кулаком звездам!

-- Ладно-ладно, -- бросил Дик раздраженно, -- если б я слушал тебя, вовек не видать бы мне кольца. Я только родился, а звезды мне сулили то, с чем я совсем был не согласен.

-- Вы в дурном расположении духа, как я погляжу, мастер Дик! С чего бы это, а?

-- Да с того, что мне моя матушка и без тебя довольно твердила о звездах, о том, что мне суждено и что нет. – Разозлившись, Ричард мотнул головой в сторону двери: -- Иди-ка лучше к себе! Иди! Я хочу побыть один.

Он действительно был рад, когда дверь за сержантом затворилась. Подошел к окну, поглядел, покусывая нижнюю губу, вниз. Через двор бежала служанка с корзиной белья, другая дворовая девушка набирала воды у фонтана. Солнце уже садилось. Близился час, когда на воротах Байнард-Кастла сменится караул. Какие-то люди расседлывали лошадей – видимо, гонцы, привезли отцу письма. В целом же двор был тих. Исчезла вся веселая молодежь, присутствовавшая нынче днем на багордо.

Хромота…  Мысли настойчиво и мучительно возвращались к этому невыносимому увечью. Что делать? Где-то в глубине души Ричард чувствовал, что какой-то выход существует – способ, который, если не сгладил бы вовсе, то хотя бы смягчил этот недостаток. И, будто назло, ничто путное не приходит на ум... Но, черт возьми, даже если он ни до чего полезного не додумается, все равно будет бороться с увечьем, которым наделила ему природа. Или, может, это мать ненавидела его настолько, что покалечила при рождении?

Ричард сжал зубы. О, эта леди Сесилия… Он и сам не знал, чем заслужил такую ее неприязнь. В детстве он очень боялся матери. Потом ненавидел, бунтовал, проказничал так, чтобы сделать ей как можно больнее. Теперь все прошло, переродилось в устойчивую ответную неприязнь и холодное равнодушие. Неизменным осталось лишь непонимание, полное недоумение. Почему? За что?

В своей ненависти леди Сесилия доходила до того, что выдумывала – и Ричард знал это – небылицы о своем младшем сыне. Поведала, например, как-то старшей придворной даме, совсем недавно назначенной, что Дик родился с зубами и весь волосатый. В своем ли она вообще была уме, когда говорила такое? Впрочем, заставить ее вести себя иначе было невозможно; отец не раз вступался за младшего сына, ссорился с супругой, но все оставалось по-прежнему.

Отец, по крайней мере, справедлив, мелькнуло в голове у Дика. Жаль только, что уж очень редко занимается делами семьи.

Из-за присутствия рядом матери, ее постоянных нападок, которые Ричард в общем-то научился воспринимать невозмутимо, но которые по-прежнему порой рождали в его душе целую яростную бурю, Дику даже Байнард-Кастл казался невыносимым. Жить, каждый день ожидая, что вот-вот она войдет, обратит на него взгляд холодных зеленых глаз и непременно – ибо как отказать себе в подобном удовольствии? – бросит несколько едких фраз…

Чаще всего это связано с желанием сорвать на нем недовольство. Вот и сегодня леди Сесилия, возможно, промолчала бы, если б не перевязанная голова Джорджа и не матушкино волнение о своем любимом сыночке. Впрочем, можно считать, что нынче Ричард сравнительно легко отделался – и все потому, что ее светлость, вероятно, еще не осведомлена о том, что накануне происходило во дворе Байнард-Кастла.

Издалека – из тауэрской церкви святого Петра или, может быть, даже из Сент-Сэвьора* -- донесся колокольный звон: звонили к complet**. Братья, стало быть, добрались уже до Саутворка и до славного заведения миссис Майлз, куда их так звал Уорвик. Вспомнив о том, как уговаривали его самого Нэд и Эдмунд, Дик передернул плечами и поневоле улыбнулся.

Жалел ли он? На мгновение, конечно, да, пожалел – хотелось бы, чего скрывать, на миг стать таким же взрослым, опытным и сильным, как, скажем, Нэд. Однако потом сожаление отступило. Он – Ричард; родился Ричардом и таким же умрет, со всеми своими недостатками и достоинствами, так что надо бы повыше ценить себя самого. Да и не нужно ему вовсе покровительство Нэда, не привык он к этому. К тому же, в глубине души Ричард и сам не мог определить, как относится к подобным развеселым гульбищам и распутным забавам. Его порой тянуло  в гущу порока -- разбирало любопытство, да и юношеский пыл давал себя знать, однако оставалась между ним и этой тягой какая-то преграда, что-то неопределенное, вроде брезгливости или презрения.

Развлечениям такого рода недоставало изящества, утонченности. Разумеется, само время, в которое все они жили, было грубым, а с волками жить – по-волчьи выть, но даже когда Ричард смирялся с этим, вливался в общую струю, это не становилось для него родной стихией, как для Эдуарда. И как в детстве Дик с затаенным трепетом прикасался к изысканному, толедской стали клинку отца, затаив дыхание, любовался игрой света на ослепительном лезвии и сиянием драгоценных камней на эфесе, и никто не понимал его детского восторга, -- так и теперь, наверное, мало кто понял бы его стремление к чистоте, хотя бы относительной, к развлечениям более благородного свойства. Ему не нравились попойки, трактиры, грудастые трактирные девки. Зато нравилось дорогое, редкое, особой чеканки оружие, тонкие насечки на мечах, небывалой чистоты бриллианты, красивые одежды, белоснежные, без единого пятнышка, лошади. Вкус у него был, может, даже излишне тонок для статуса младшего герцогского сына, в котором он пребывал. Младший сын – все равно что лишний, запоздавший родиться. О каких бриллиантах, скакунах и красивых одеждах можно было мечтать?

Девушки ему нравились совсем не такие, какие имели успех у братьев. Несомненно, Эдуард был не прав, когда утверждал, что время любви для Дика еще не пришло – напротив, как раз пришло, и Ричард это чувствовал. Еще прошлым летом – да что там, еще прошлой весной – с ним начало твориться то, чего он не замечал за собой раньше. Прежде он только наблюдал за братьями и здорово забавлялся, видя, как мелким бесом стелется перед леди Филдинг Эдуард или как морочит голову хорошенькой служанке Эдмунд; теперь, похоже, пришел черед его самого.

Теперь он провожал взглядом рыжеволосую леди Харт, статную и привлекательную даму из свиты матери, и украдкой глядел, как покачиваются бедра у этой самой леди при ходьбе и как ткань платья порой – очень редко – подчеркивает их округлость. Взгляд, искоса брошенный знойной кокеткой, колыханье женских грудей в корсажах, подчеркнутые передниками талии молоденьких горничных, обнажившийся невзначай, когда та наливала ему вино, румяный локоть служанки – все это вдруг стало притягивать взгляд. Более того, бросало в жар, пламя разливалось по чреслам, -- так просыпалось в нем мужское начало, не заглушаемое даже самыми упорными физическими упражнениями. Напротив, с каждым днем оно усиливалось, донимало даже во сне и во время верховой езды. Собственная неопытность становилось тягостной.

Однако, если пышная леди Харт и снилась Ричарду по ночам, по-настоящему, до глубины души и естества нравилась Дику совсем иная девушка, одна-единственная, чье имя так и вертелось на языке. Она была для него особенная, имела в его памяти не только тело, но и лицо, которое он мог представить себе тотчас, едва закрыв глаза: смеющаяся ямочка на щеках, яркий рот, пушистые волосы, поблескивающие, как медь под солнцем. Она ему нравилась, очень нравилась, даже наводила на всякие глупые мысли, заставляла мечтать, но в то же время он терпеть ее не мог… впрочем, что бы он к ней ни чувствовал, это было сильнее и глубже, чем то, с чем шли братья в дом миссис Майлз.

Эту девчонку звали Кэтрин Скейлс, ей не исполнилось еще пятнадцати, она была старшей дочерью лорда Скейлса, коменданта Тауэра и верного сторонника королевы. Ричард впервые увидел ее около месяца назад, когда семейство Йорков поселилось в Лондоне. С тех пор можно было часто любоваться предметом своей страсти: ялик* с Кэтрин и ее сестрами на борту часто бороздил Темзу, плавал туда-сюда ради прогулки и, наконец, сворачивал в Уолбрук**. Впрочем, любоваться – это сильно сказано; девчонки минуты не могли посидеть спокойно, смеялись, бегали друг за другом, словом, вели себя вздорно, так что мудрено было толком полюбоваться дамой своего сердца, тем более, что и сам Ричард старался не очень пристально на нее смотреть – не хотел, чтобы его интерес поняли братья или слуги.

Братья, может быть, даже не похвалили бы его вкуса... Кэтрин была стройная, угловатая еще девчонка, не до конца оформившаяся, но все равно, в том, как она улыбалась, качала головой, глядела на воду, переговаривалась с подругами, было, как казалось Ричарду, что-то магическое. Она была очаровательна, по крайней мере, для него; в ней было что-то хрупкое, ранимое, до боли привлекательное.

Впрочем, вскоре стало понятно, что Кэтрин вовсе не ангел небесный. В один прекрасный день прогулочная барка Йорков и ялик с девчонками подошли друг к другу почти вплотную; Ричард, на свое же горе, забыл об осторожности и уставился на предмет своих воздыханий во все глаза, не отрывая взгляда. Она, насмешница, перехватила его взор, небрежно посмотрела, фыркнула и расхохоталась, переглядываясь с подругами и опуская на лицо фай – но даже сквозь вуаль ее глаза изумрудно поблескивали. Может, это было кокетство, может, так она скрывала смущение, может, просто по-девчоночьи глупо хихикала, но Ричарду от этого было не легче – ведь ясно стало, что особого впечатления он на нее не произвел.

«Ладно, леди Кэтрин, -- подумал он тогда, -- мы еще посмотрим!» Окинул ее в ответ самым равнодушным взглядом, на какой только был способен, а в душе остались злость, разочарование и вспыхнул азарт. Не засмейся она тогда, так он, может, и позабыл бы вскоре об ее очаровании. Теперь же захотелось бороться и составлять хитроумные планы завоевания. Дело осложнялось тем, что Кэтрин была почти недосягаема – дочь недруга, да еще коменданта Тауэра! Ее почти никуда не выпускали, даже церковь она, наверное, посещала там же, в крепости. Впрочем, Кэтрин Скейлс, не будем загадывать; ясно только, что вы  слегка дурочка, иначе могли бы и удержаться от смеха, а раз это так, стало быть, задача в будущем будет облегчена.

Воспоминания так захватили его, что Дик не сразу заметил: локоть, оказывается, уже не болит. Бальзам Дайтона сотворил чудо. Раз от боли и следа не осталось, к чему, спрашивается, сидеть дома? О, этот дом, где обитает любящая матушка, все эти стены, где можно с ней повстречаться, -- уйти бы отсюда хоть на несколько дней, да некуда… Ничего у него нет, у младшего сына: ни титула, ни денег, одна только гордыня и желание всюду попытать счастья. Так зачем же сидеть дома – ведь может случиться, именно сегодня его ждет удача?!.. Ричард затянул пряжку на бархатном поясе, привесил к нему кинжал с трехгранным лезвием – подарок отца, и, забыв даже берет с лихо заломленным пером, спустился к воротам. Перемолвился со стражей и через минуту уже скрылся в сумерках.

Он не стал брать лодку, хоть лодочник и выбежал ему навстречу. Поглядел на огни Тауэра – раз они не погашены, значит, час еще не поздний. Сходить, что ли, в трущобы Уайтфрайерса, поглядеть на петушиные бои? Ричард двинулся было по направлению к Кэннон-стрит, но тут сзади послышались шаги и стало ясно, что кто-то идет за ним почти по пятам.

Было еще не так темно для грабителей, да и местность вокруг Тауэра не до конца опустела. Ричард обернулся, остановился, широко расставив ноги:

-- Послушайте, -- сказал он громко, -- добрый человек, оставьте-ка меня в покое!

Незнакомец, невысокий, приземистый, подошел, комкая в руках круглую фетровую шляпу. Это не был простолюдин, как с удивлением понял Ричард. Напротив, на странном человеке был широкий, добротного сукна полудлинный кафтан, мягкие шнурованные башмаки, через плечо был переброшен длинный, до пят, купеческий гарнаш*, -- словом, все обличало в нем горожанина. К поясу был прицеплен кошель, но сам пояс – и это показалось Дику еще более удивительным – был золотистый, рыцарский. Словом, этот преследователь никак не походил на грабителя. Лицо у него было невзрачное, даже некрасивое, вытянутое, с невыразительными глазами, коротким, будто обрубленным, широким носом. Довольно жидкая борода обрамляла подбородок.

-- Умоляю вас простить меня, милорд, -- начал человек нерешительно. – Я видел, как вы вышли, и осмелился идти следом. Накануне мне выпала честь присутствовать в Байнард-Кастле и наблюдать, до чего доблестно вы противостояли…

-- Ну уж, что такого доблестного в том, чтобы драться с братом, -- перебил его Ричард, все еще преисполненный недоверия. – Кто вы такой? Вы служите отцу?

-- Я, с вашего позволения, мастер Ричард, сторонник вашего отца. Не имею чести служить ему, но очень поддерживаю. – Голос у человека был нерешительный, тусклый, но говорил он довольно гладко. – Мое имя Джон Кросби, милорд, я лондонец, живу тут неподалеку…

-- Вы рыцарь? – спросил Ричард недоверчиво.

-- Стал им не так давно, -- признался Кросби, как показалось Дику, даже застенчиво. – При Сент-Олбансе.

-- Вот как! Вы, стало быть, сражались на нашей стороне?

-- Немного сражался, но, честно говоря, больше занимался провиантом. Овес для лошадей – вот мой товар.

-- Вы дворянин?

-- Я из джентри. – И словно, желая оправдаться за то, что занимается столь низменным ремеслом – торговлей, Кросби добавил: -- При  нашей бедности никакое занятие не зазорно.

-- Так вы бедны?

Кросби широко и простодушно улыбнулся:

-- Овес, пшеница и солод выручили меня, милорд.

Ричард не знал, что нужно этому человеку, не знал, зачем сам стоит и разговаривает с ним. Мало ли прихлебателей и всякого рода сторонников толпится у ворот Байнард-Кастла. Среди них может оказаться и какой-нибудь лазутчик Алой Розы, и даже убийца, подосланный Маргаритой Анжуйской. Но на опасность и всякого рода преследование у Ричарда было чутье, и сейчас это чутье ему говорило: вряд ли этот пятидесятилетний полурыцарь-полукупец способен что-то замышлять. Он похож на простофилю. Так почему бы и не поговорить с ним – иного занятия все равно нет.

Кросби снова заговорил – робко, извиняющимся тоном:

-- Я видел вас сегодня, милорд, и все думал…

-- Что вы думали?

-- Вы такой способный и упорный молодой человек, но… -- Кросби замялся: -- Не хотелось бы обидеть вас неосторожным словом…

-- Вам что-то не понравилось? – без всякого интереса бросил Ричард. Да и какой мог быть интерес? Вряд ли этот самый Кросби смыслит в военном искусстве больше него самого и способен высказывать необычные суждения.

-- Нет, это было замечательно, но я все думал: отчего такой храбрый молодой человек, как вы, сам себе не поможет?

-- О чем вы говорите, сэр?

-- О вашей хромоте, милорд.

Ричард молча глядел на него, с виду спокойный, но готовый в любую секунду взорваться. Что задумал этот джентри? Уж не Джордж ли его подослал – с него станется! Впрочем, для Джорджа это было бы чересчур сложно придумано. Но, даже если и так, не хватало, чтобы всякие мужланы приставали к нему на улице и говорили об его хромой ноге!

 

Кросби торопливо произнес:

– Есть ведь очень простой способ, милорд. Мой младший брат, к примеру, тоже был хром, как и ваша милость, но однажды кузнец прибил подкову на его башмак, и сразу многое изменилось. Это случай из жизни, клянусь вам. Почему бы вам, милорд, не сделать каблук выше, не поставить какую-то набойку – вам цены бы не было как воину, видит Бог. И ведь это так просто.

– Да, просто, – ошеломленно повторил Ричард.

Сбитый с толку, он уставился на Кросби. Гнев испарился. Ясно было, здесь не об оскорблении идет речь. Да этот приземистый человек будто послан Небом! До чего простой, даже дурацкий совет он дал, – и вот, поди ж ты, ему самому ни разу такая простейшая мысль не пришла в голову, хотя думал он об этом постоянно!

Ричард яростно потер лоб. Злясь на самого себя, все еще удивленно произнес:

– Это вы неплохо придумали, сэр. Совсем даже неплохо. Я непременно подумаю над этим, уж будьте уверенны.

– Если позволите, – сказал Кросби, – и если это вам не покажется чересчур большой дерзостью с моей стороны, мы могли бы обсудить все это у меня дома. Вы будете для меня дорогим гостем, милорд. Моя жена позаботится об отличном ужине, да и вообще, мы сделаем все, чтобы доставить вам удовольствие… Я живу недалеко, у Епископских ворот. У меня скромный дом, совсем еще новый…

Ричард не мог бы сказать, почему, но ему вдруг пришло в голову: да, он, пожалуй, согласен. Зачем все это ему нужно – трудно было сказать. Однако почему бы не пойти? Может, там окажется уютнее, чем в родном доме. Дик про себя усмехнулся: этот Кросби зачем-то доставляет себе труд думать о нем и его заботах, давать советы, и это следует ценить. Доселе только Дайтон, наверное, поступал таким образом.

Он лишь неуверенно возразил, пожав плечами:

– Ворота Сити наверняка уже закрыты. Не только мне, но и вам уже не попасть в Сити до утра.

– С вашего позволения, я живу не в Сити, милорд, а сразу за Епископскими воротами, на улице Бишопсгейт. Как раз напротив церкви святого Магнуса – старая такая, помните? Так что нет никакой нужды попадать в Сити, ваша милость.

Джон Кросби был явно рад, что его предложение принято: не мог удержаться, чтобы не потереть одна об другую руки, шел быстрым, торопливым, странным шагом, даже чуть подпрыгивая, твердил о том, до чего высокая честь ему оказана – как же, принимать у себя сына его светлости герцога Йорка! Ричард шел молча. Порой сожалел о том, что согласился, порой утешал себя тем, что и так нечего было делать.

То, что Кросби называл «скромным домом, совсем еще новым», оказалось на деле настоящей купеческой усадьбой. Возведена она была и вправду совсем недавно, причем не без роскоши; казалось даже, хозяин использовал лучшие материалы – дорогой голландский кирпич, мощные дубовые брусья, лучшие стекла для оконных витражей. На фоне темного неба при свете луны вырисовывались острые коньки крыш; деревянный верхний этаж нависал над каменным нижним. Через низкую подворотню Кросби и Ричард вошли, пересекли прямоугольный двор. Белели в полумраке резные наличники дверей и окон. Какие-то люди, видимо, слуги, приветствовали Кросби как хозяина. По несколько узким переходам он провел гостя в главный зал дома.

Здесь пылал камин под большим колпаком, по размерам не уступавший некоторым герцогским каминам в Байнард-Кастле и Йоркшире. Пол был выстлан лентами четырехугольных поливных изразцов; низкие дубовые перекрытия украшены резьбой и выкрашены в красный цвет; окна разделены переплетами на квадраты. Все  дышало чистотой, совсем недавно нанесенной краской и свежей известковой побелкой.

Кросби вошел тихо. У камина, спиной к нему, стояла стройная женщина. Поднявшись на цыпочки, она зажигала свечи в медных канделябрах. Купец торжественно провозгласил:

– Жена, ты только погляди: нам высокая честь оказана. Сам Ричард Йорк, сын его светлости герцога, почтил наш дом своим присутствием.

Женщина обернулась, застигнутая врасплох. И Ричард, поглядев на нее, честно говоря, застыл, ибо вовсе не ожидал, что супруга его невзрачного знакомого окажется такой пригожей с виду. До сих пор ему почему-то казалось, что леди Кросби непременно должна быть почтенной, пожилой уже матроной, похожей на купчиху. На самом же деле это была молодая женщина, а в тот миг в глазах Дика она и вовсе выглядела молоденькой.

Да, она оказалась прелестной женщиной среднего роста, очень тоненькой и даже слегка хрупкой, с изящными белыми руками, которые впору были бы и герцогине, с чистой бело-розовой кожей. У нее были голубые, чуть насмешливые глаза, аккуратный носик, свежие полные губы, маленький округлый подбородок; здоровый румянец разливался по щекам – словом, о такой внешности многие женщины только мечтать могут. Мила она была необыкновенно: домашнее платье, чуть-чуть приспущенное, обрисовывало покатые плечи, тугой передник подчеркивал осиную талию, и вся эта одежда, такая, в сущности,  простая, сидела на ней кокетливо, по-особенному. Жаль только, что нельзя было догадаться о цвете волос леди Кросби – так надежно скрывала их муслиновая барбета; но, впрочем, по молочной белизне кожи можно было предполагать, что женщина эта – рыжеватая блондинка.

Она зарделась, видимо, не ожидала никаких гостей сегодня, и, прикусив губу, присела перед Ричардом в реверансе:

– Какая честь для нас, ваша милость. Мы и мечтать о подобном не смели.

Ричард глядел на нее, не отрывая взгляда, сам не понимая, что с ним творится. Кросби, скидывая гарнаш, с нескрываемой гордостью пояснил:

– А это, милорд, как вы поняли, – моя жена, леди Эдит.

 

 



* Днем, который следует отметить белым камешком (лат.; выражение произошло от обычая древних римлян таким образом отмечать счастливые события).

* Кафедральный собор в Саутворке, предместье Лондона на южном берегу Темзы.

** Вечерня (лат.)

* Легкое прогулочное судно.

** Приток Темзы, река, делившая Лондон на две части. Теперь течет под землей.

* Верхняя одежда типа балахона, широкая, со складками.

"Валтасаров пир", новое издание

И продолжение отрывка из "Лилий-2"

3

 

 

-- Вот это да, -- произнес он с непонятным выражением. – Какая встреча!

В первый момент у меня мелькнула мысль, что это ловушка. Эме, эта мерзавка, нарочно заманила меня сюда, чтоб свести со злейшим врагом! Вне себя от ярости, я взглянула на подвыпившую герцогиню: мол, это твоих рук дело? Однако Эме, казалось, ничего не поняла из моего взгляда, и злорадного торжества в ее поведении не наблюдалось, только явная неприязнь, как и прежде. Да и Клавьер не выглядел как человек, заманивший кого-либо западню, -- он был удивлен, казалось, не менее, чем я.

-- Здравствуйте, друг мой, -- бросила ему Эме, сделав пригласительный жест рукой, -- присаживайтесь! Всегда рада вашей компании… Со мной моя давняя знакомая, герцогиня дю Шатлэ. Мы заехали сюда, чтобы пообедать и поболтать о прошлом.

-- Герцогиня дю Шатлэ, -- повторил он, не спуская с меня взгляда. – Да, прелестно… Ну, что ж, мое почтение!

Для полной нелепицы не хватало еще того, чтоб теперь уже он мне представился. Я застыла, комкая в руках салфетку, не представляя, как поступить. С одной стороны, здравый смысл приказывал мне бежать отсюда, с другой – Эме была не столько пьяна, сколько агрессивна, и нюх на сплетни у нее вряд ли притупился от выпитого шабли. Если она ничего не знает о моих отношениях с Клавьером и раз он сам ей об этом не разболтал, пусть так и остается в неведении. Если я бесцеремонно сбегу, она что-то заподозрит, если останусь – ничего не заметит…  Меньше будет грязи выливаться на меня в Париже! Сейчас, когда в столице находился Александр, я была настроена любой ценой избегать скандалов, связанных с моим прошлым.

-- Я слышал, что ваш супруг в Париже, мадам, -- произнес банкир, будто угадав мои мысли, и тон его был на удивление учтив. «Вероятно, это для публики, -- подумала я, -- тоже зачем-то скрывает факт нашего знакомства, подлец! Вот только зачем?» – Прогуливаясь по Елисейским полям, я видел статью о нем в «Монитере».

Из кармана его сюртука действительно выглядывал уголок свернутой газеты.

-- Что же вы стоите? – бурно вмешалась Эме. – Садитесь, наконец, и скрасьте наше женское одиночество! Отведаете с нами белого вина?

-- Э-э, нет. Даже видеть его перед собой не хочу. Да и вам, дорогая Эме, пора прекратить пить, иначе вы не дойдете до экипажа.

Он сделал знак, и графин, пугавший меня, вмиг убрали со стола. По всей видимости, Клавьер был в курсе наклонностей своей подруги и желал избежать эксцессов. Взгляд его серых глаз, направленных на меня, был светлый, вроде как открытый, но я чувствовала, что он сосредоточенно о чем-то размышляет, хотя и не могла понять, о чем именно. Будто решившись на что-то, он галантно пододвинул мне стул.

-- Прошу вас, герцогиня. Уверен, статья в «Монитере» будет вам интересна.

-- Какое внимание уделяет консульская печать нам, роялистам! – захохотала Эме. – О нас уже пишут в газетах, черт возьми! Кто бы знал, когда у нас благодаря этому появятся деньги?

Я присела за стол, натянутая как струна. В газете, которую он мне предложил, действительно была статья, в которой говорилось о миссии Кадудаля в Париже и упоминалось имя Александра наряду с именами Бурмона, Соль де Гризоля и Сент-Илэра. «Жорж Кадудаль прибыл в столицу, чтобы заключить мир с первым консулом и принять его предложение присоединиться к республиканской армии, -- говорилось в газете, -- все условия этого перемирия были обсуждены еще в январе, и планы Англии, таким образом, ожидает абсолютный крах. Кадудаль полон решимости поставить свои отряды на службу Республике».

Я читала эту галиматью, но от моих глаз не укрылась пантомима, разыгравшаяся за столом в течение считанных минут. Клавьер, перед которым здешний персонал вился, как уж на сковородке, шепнул пару слов официанту, тот сломя голову помчался к помосту, где распевал Гара, и, очевидно, передал ему какую-то просьбу банкира. Модный певец, закончив очередную арию, тут же устремился к нашему столу и решительным движением сграбастал Эме за талию.

-- Умираю от желания потанцевать с вами, душенька! – воскликнул он, все так же картавя. – Давайте же, пару гавотов, с вашей несравненной грацией!..

Эме не заставила себя уговаривать и охотно отправилась танцевать в обнимку с певцом. Я подняла на Клавьера довольно мрачные глаза.

-- Услали Эме подальше, да? Ловко это у вас получается!

-- Почему бы нет? – Его тон был невозмутим. – Этот красавец каждую среду поет на вечерах у моей Терезы, получает за это деньги, которых не заслуживает.  Разве не может он оказать мне услугу?

-- А зачем вам эта услуга, позвольте спросить?

-- Мне нужно поговорить с вами без свидетелей, только и всего.

Размышляя, что бы это все значило, я медленно отложила газету.

-- С чего вы взяли, что я буду говорить с вами?

Он вальяжным жестом достал из кармана сюртука золотые часы, проверил время и, чуть наклонившись ко мне, вполголоса произнес:

-- Признаться, я слышал, что вы в Париже. И сейчас, когда случай нас вот так неожиданно свел, я решил, что вам небезынтересно будет поговорить о своем муже.

-- О моем муже? – У меня застучало в ушах. Сам факт того, что он упоминает об Александре, был невероятен. -- Да что вы о нем знаете?

-- Я могу дать ему дельный совет.

-- Зачем?

-- Затем, что в деле, которым он занимается в столице, есть и моя заинтересованность.

Заметив, что я крайне насторожена, он усмехнулся:

-- Полноте! Не дуйтесь. Что нам теперь делить? Все в прошлом. Дело чисто политическое, так что можете спрятать иголки.

-- Политическое дело, -- повторила я насмешливо. – Вы еще не достаточно насиделись в тюрьме? Вам так понравилось в Сен-Пелажи, что вы снова ищете интриг?

Он закурил сигару, поднесенную официантом. Взгляд его обратился к танцующим, он проследил за Эме, которая в достаточном отдалении от нас галопировала с Гара. Потом, стряхнув пепел с сигары, признал:

-- Черт возьми, милочка, вы хорошо осведомлены. Наверное, наш общий друг Талейран снабжает вас нужными сведениями?

-- Вы не очень бахвалитесь, записывая Мориса в друзья? – съязвила я, пропуская мимо ушей это его «милочка». Разве в обращении было дело? – Он друг первого консула, а вы, как известно, в опале у нынешнего режима.

Клавьер пожал плечами.

-- Друг, недруг… Это все так быстро меняется нынче, мадам. Однако вы не вполне представляете себе картину мира, и я вас кое-чем удивлю. Нашему общему другу, -- он сказал это подчеркнуто настойчиво, -- да, именно так… нашему общему другу я обязан тем, что был не расстрелян этим корсиканцем, а только арестован. Так что связи с Талейраном у меня вполне дружеские, можете мне верить.

-- Каким же образом Морис вас спас? – спросила я недоверчиво.

-- Да вот так, представьте. Спас запиской. Когда 25 января я возвращался вечером домой, дворецкий передал мне письмо, написанное карандашом. Записку оставили с рекомендацией не позволить мне пройти в дом, пока я не прочту ее… Талейран предупредил меня, что мне грозит полная конфискация, высылка, возможно, даже расстрел. Ну, благодаря такому предупреждению я решил переночевать в другом месте… где успел подготовиться к аресту и почистить свои дела. Вы же слышали, что после проверки моих счетов ровно ничего не нашли, сколько бы Бонапарт ни бесновался.

Легким жестом прикоснувшись к левой стороне груди, Клавьер вкрадчиво добавил:

-- А записку я храню здесь, у сердца. На всякий случай.

Я внимательно смотрела на него. Вид у Клавьера был крайне респектабельный, свежий, если не сказать лощеный, и самоуверенный. Одет он был с иголочки, как всегда: молочного оттенка сюртук, великолепный, хорошо повязанный галстук гранатового цвета с умопомрачительной бриллиантовой булавкой, высокие, предназначенные для верховой езды сапоги а ля рюсс[1] из мягчайшей шоколадной замши. Изящные запонки из весьма модного нынче сердоликового камня украшали шелковую сорочку у запястий… Прическа у него была новая, а ля Тит[2], но светлые волосы были завиты по-прежнему очень искусно. В общем, и эта одежда, и эта прическа ему очень шли, и он выглядел даже лучше, чем обычно. Во всяком случае, он нисколько не походил на затравленного, побитого обстоятельствами врага Консулата.

«Возможно, это Тереза так о нем заботится, ведь он вроде бы сейчас начал жить семейной жизнью, -- предположила я мысленно. – Впрочем, что за вздор! Тереза – ха, образец вкуса!» Мне было известно, что эта львица моды однажды явилась в Оперу в натуральной тигровой шкуре, перехваченной золотым поясом и доходящей едва ли до колен, с колчаном, усыпанном бриллиантами, за спиной, -- тут можно было говорить о чем угодно, только не о хорошем вкусе.

-- Да, у меня все хорошо, -- заявил он, заметив мое пристальное внимание. – И успокойтесь, я не собираюсь вливаться в ваши ряды и лично поднимать белое знамя. Я лишь хочу осложнить корсиканцу жизнь, только и всего. Раз уж вы повстречались мне, я кое-что передам вашему супругу, ведь иного способа повлиять на него у меня нет.

Я молчала. Кое о чем я уже начинала догадываться, конечно. Сообщение об участии Талейрана в спасении банкира от расстрела меня в общем-то не удивило, и я сразу ему поверила, потому что оно звучало вполне правдоподобно. Морису это свойственно – раскладывать яйца в разные корзины, особенно если предположить, что через Клавьера он кое-что зарабатывает на бирже. Ясно, что он не желал его полной гибели… Однако Клавьер, очевидно, затаил большое зло на консула и стремится слегка подточить ножки у стула, который нынче занял Бонапарт.

-- Вы избежали расстрела за финансовые махинации, -- сказала я резко, -- но, вероятно, не поняли, что роялистские дела – куда более опасны. Лучше вам в них не вмешиваться.

-- Боже упаси! Даже не собираюсь. Просто я слышал, мадам, что некоторые ваши собратья по сословию колеблются и готовы пойти на службу к Бонапарту. Передайте им, чтоб не делали этой глупости. Он передушит их по одиночке, точно котят, сразу после того, как продемонстрирует публике, что обесчестил их. Читали «Монитер»? Даже в газете он их принижает.

-- Запугиваете? – спросила я насмешливо. – Неужели вы думаете, что роялисты не подумали об этой опасности быть обманутыми еще до того, как приехали в Париж?

-- Приехали-то они в Париж под нажимом, если не сказать под конвоем, -- парировал он. – Но теперь они вольны бежать отсюда, пока корсиканец еще на что-то надеется и медлит. Пусть скажут ему «нет» и убираются в Англию, там им найдут достойное занятие и достойно вооружат. А я, со своей стороны, готов содействовать им в побеге и во всем остальном. Для этого у меня есть кое-какие способы.

-- Будьте спокойны, -- ледяным тоном сказала я, -- они не будут нуждаться в помощи, если примут решение бежать или бороться с консулом.

-- Ну, во всяком случае они могут рассчитывать на меня, если решатся на побег. Да и что значит решатся? У них-то и выбора другого нет: останься они здесь, им рано или поздно наступит конец, вы уж поверьте, моя милая.

Он отбросил сигару и с ожесточением повторил:

-- Я хорошо изучил этого ублюдка. Он раздавит всякого, кто с ним не согласен. Одна надежда на то, что Англия его образумит.

«Ублюдок» -- это, конечно, был Бонапарт… Я помешала ложечкой чай, не зная, что сразу ответить. Ненависть банкира к первому консулу была понятна: последний мало того, что пресек разворовывание казны, принятое при Директории, и положил конец всесилию Барраса, закадычного друга Клавьера, он еще и засадил банкира в тюрьму, пытался отдать под суд, и только вмешательство финансовых воротил и недовольство буржуазных кругов остановило Бонапарта от этого шага.

Это все было ясно. Но мне сейчас открылся один поразительный факт: Клавьер, по-видимому, абсолютно ничего не знает о планах Талейрана ввести меня в ныне создаваемый консульский двор!.. Он воспринимал меня как супругу пламенного роялиста, которая приехала в Париж лишь затем, чтоб поддержать мужа. Если б он знал хоть что-то… он не произнес бы ни одного из тех опасных слов, которые я услышала нынче. Как видно, Талейран, несмотря на дружбу с ним, утаил от него нюансы приготовления к балу и мою предстоящую роль на этом балу.

«По сути, этот торгаш у меня в руках, -- подумала я ошеломленно. – Я могу подставить его, довести до тюрьмы, если соглашусь играть в эту игру. Шутка сказать –  предложение помощи роялистам! Желание им содействовать… За это упекут в Консьержери без особых церемоний». Действительно, что мне мешает просто рассказать об этом разговоре первому консулу, когда я увижу его на балу?  Я лишь намекну, что богатейший человек страны готов поддержать роялистские заговоры. Всего несколько слов… и месть будет такой сокрушительной…

«Я пойду на бал. Теперь уже точно. Похоже, там могут решиться очень многие вопросы…».

Пока я напряженно размышляла, Клавьер не молчал. Он говорил о том, что много слышал о моем муже и поражен его несгибаемостью, его бескомпромиссной позицией, а я смотрела на него, и сотни противоречивых мыслей бились у меня в мозгу. Он сделал мне так много  зла. Изощренными интригами лишил имущества, бросил беременную с двумя дочками на руках, потом, когда моя жизнь наладилась, устроил полицейскую погоню за мной по всему Парижу… Еще два года назад я узнала о том, что банкир выполняет тайные поручения английского кабинета. Он нечист на руку, невероятно изворотлив, он запускал руки по локоть в государственную казну… Господи, да он тысячу раз заслужил наказания, если не казни, то долгого, очень долгого заключения! Разве справедливо то, что такой человек живет в роскоши, спит с красивой женщиной, нянчит  новорожденную дочь, ездит верхом, наслаждается жизнью?..

С другой стороны, он – отец Вероники и Изабеллы… Человек пусть и подлый, но невероятно деятельный, умный делец, финансовый хищник. Я могу попытаться его погубить, но что скажут мне дочери, если когда-либо узнают об этом? И что, если он в результате какой-то интриги все-таки вывернется, ускользнет от наказания? Не расправится ли он со мной? Его торговый дом имеет, как говорят, щупальца по обе стороны света! И в Англии от него не укроешься, он там себя чувствует, как дома.

Не в силах скрыть нервную дрожь, я порывисто придвинула к себе чашку с чаем. Посуда звякнула от резкого движения, чай разлился, но я все-таки сделала пару глотков. Черт возьми, надо успокоиться. И надо понять, что он там говорит, я совсем перестала к нему прислушиваться…

-- Передайте своему супругу, мадам, что обещаниям корсиканца доверять нельзя. Он не держит слова, и растоптать договоренность для него – пустяк. Среди нас, деловых людей, это не принято. И я уверен, что среди роялистов -- тоже.

-- Какое же обещание, данное вам, он растоптал? – спросила я довольно рассеянно, потому что слишком важная дилемма, более важная, чем ответ на этот вопрос, занимала меня в тот миг. По сути, вероломство Бонапарта было мне и без того известно, хотя бы по истории с гибелью графа де Фротте.

-- Проклятье! Я дважды встречался с ним по поводу государственных финансов. Директория задолжала мне четыре миллиона, а этот коротышка требовал у меня снова внести в казну целых двенадцать! Каждый раз он обещал мне вернуть этот давний  долг взамен за мои услуги, вручал приказ о выплате. И всякий раз, едва я услуги оказывал, он этот приказ отменял! Это не говоря уже о том, что товары на моих складах были конфискованы, многие бумаги растащены, и он мне еще ничего из этого не вернул. И, похоже, не собирается возвращать.

Понизив голос, он добавил:

-- Финансовые круги столицы, мягко говоря, весьма обеспокоены. Этот генерал хочет управлять деньгами так же, как управляет своими солдафонами. Но этот номер у него не пройдет, о банкиров он поломает зубы.

Все эти фантастические цифры – четыре миллиона, двенадцать – звучали для меня как нечто невероятное. Я невольно почувствовала, что говорю сейчас с человеком совершенно иного плана, чем мой муж и его друзья. Это был человек неблагородный, без особых привычных мне принципов, но по-своему цепкий и сильный, этого нельзя было отрицать. «И я могу упрятать его за решетку, -- снова пронеслось у меня в голове. – Наверняка Бонапарт понимает, как опасен для него Клавьер… такой решительный… и владеющий вдобавок капиталом в тридцать миллионов франков…»

Не подозревая, какие мысли будоражат мое сознание, банкир вполголоса повторил:

-- Я и мои друзья готовы объединить усилия с вами, роялистами. Передайте это супругу, мадам, и, если возможно, господину Кадудалю. Ходят слухи, что господин Кадудаль намеревается похитить первого консула по дороге в Мальмезон. Так вот, если б это случилось, если б какие-нибудь смелые люди увезли этого корсиканского вымогателя из Парижа куда-нибудь подальше и подольше не отпускали, многие коммерсанты не пожалели бы денег, чтобы помочь этим удальцам.

Я чуть не подпрыгнула, услышав такое. Похитить первого консула! Несмотря на то, что я была супругой одного из самых видных роялистов, ничего подобного мне слышать не приходилось.

-- Это полная ерунда! – заявила я озадаченно. – Об этом совсем нет речи! Как… как только можно выдумать подобное?

Он откинулся за спинку кресла.

-- Вы, мадам, просто передайте своим друзьям то, что я говорю. Из своих источников я знаю, что такие планы есть. Но, вероятно, их не обсуждают с женщинами, и это правильно. – Он улыбнулся: -- Не всякий, подобно мне и Талейрану, признает силу женщин в политике.

От меня не укрылось, как вежливо и учтиво он вел этот разговор. Если не считать словечка «милочка», пару раз по привычке слетевшего у него с языка, в течение всей беседы он уважительно величал меня «мадам», чего я со времен взятия Бастилии у него не наблюдала. В общем, Клавьер был совершенно уверен, что говорит с преданной супругой роялиста, знатной дамой, не помышляющей ни о чем, кроме как о помощи мужу. Он не угрожал, не язвил, не намекал на прошлое, некогда связавшее нас кратковременными любовными узами, -- он вел себя со мной, как с герцогиней, чуть ли не впервые ему представленной. «Надо же, как возжелал союза с роялистами! – подумала я даже с некоторым злорадством. – Быстро же нужда научила его хорошим манерам!»

Однако вслух я не знала, что ему сказать. Ясное дело, что я никогда в жизни не заговорю с Александром о Клавьере и не буду пересказывать ему этот разговор. Нет-нет, это совершенно исключено. Но вот с другой стороны… если мне понадобится отомстить банкиру… то есть если мне очень захочется… я вполне могу использовать эти неожиданно свалившиеся на меня сведения.

-- Мне надо подумать, -- сказала я негромко, и была в тот момент совершенно искренна. Мне действительно очень многе надо было осмыслить. – Да и вообще уже поздно. Сейчас вернется Эме и…

-- Я провожу вас до выхода. На пороге сейчас невероятная толчея, вам не удастся сразу отыскать свою карету.

Я не очень хотела этого, но не стала протестовать, отчасти потому, что голова моя была занята иными мыслями, отчасти и из-за того, что публика у Фраскати действительно внушала мне опасения. Пусть уж поохраняет меня, на него после этого разговора можно положиться… Довольно галантно он довел меня до выхода, предупредительно распахивая передо мной двери. В какой-то миг его рука случайно дотронулась до моей руки, а сам он, подавшись вперед, оказался так близко, что его шляпа коснулась моей.

Я отдернула пальцы. Он остановился на миг, в его серых глазах мелькнуло нечто похожее на огонек интереса.

-- Пройдемте уже, -- сказала я резко. – Вечереет.

Усмехнувшись, он с поклоном пропустил меня вперед.

У входа действительно было людно. Масляные светильники, сделанные в форме греческих факелов, рассеивали темноту весеннего вечера оранжевым сиянием. Их блики отражались в стеклах окон. Ржали лошади. Коляски подъезжали одна за другой, из них выходили пары, стайки молодых девушек с кавалерами. Было шумно и суетно. Клавьер дал поручение своим слугам найти экипаж герцогини дю Шатлэ.

-- Я мог бы и сам доставить вас домой, -- заявил он вдруг, бросив на меня пытливый взгляд. – Моя пара здесь. Однако вы откажетесь, не правда ли?

-- Правда, -- отрезала я. – Откажусь.

«Его пара» -- это были две тонконогие, изящные вороные лошади, нервные, капризные, породистые животные, запряженные в открытую коляску, ожидавшую хозяина на лучшем месте у входа в ресторан Фраскати. Украшенные серебряной сбруей, невероятно ухоженные, они производили впечатление чрезвычайно дорогих – да и, в сущности, таковыми были, я-то разбиралась в лошадях.

-- Они бесподобны, -- вырвалось у меня невольно. – А вы что, сами правите?

-- Это модно сейчас в Париже. Проехаться по Елисейским полям, самому держа вожжи! Черт возьми, я это люблю.

Какая-то странная атмосфера повисла между нами. Я даже не могла бы сказать, что это, -- атмосфера тревоги, что ли, противостояния и какого-то странного, замешанного на тревоге и антагонизме влечения… Краска поневоле стала разливаться у меня по лицу. Клавьер не сводил с меня взгляда,  изучая мой наряд: шелковое платье в белую и черную полоску, которые, сливаясь, образовывали прелестный серый фон, мои туфли из мягкой серой кожи с жемчужными пряжками, кашемировую накидку и светлую шляпу из фетра, мои сливочного цвета перчатки… когда я натягивала их, он, казалось, не упускал из виду ни одного моего движения.

 Я чувствовала, что происходит что-то неуместное. Вот незадача, где же эта карета и этот Брике? Почему так долго приходится их ждать?.. От волнения жилка забилась у меня на шее, и пересохло в горле. Сейчас этот банкир брякнет что-то не совсем пристойное, я чувствовала это интуитивно… он же откровенно любуется мною как женщиной!

-- Вы приехали в Париж с детьми? – спросил Клавьер вдруг.

Изумленная, я повернула к нему лицо. Меньше всего на свете я ожидала от него такого вопроса!

-- Послушайте, -- сказала я решительно, едва справляясь с удивлением. – Вам лучше думать о своих детях!

-- Да, вы правы. – Он мечтательно улыбнулся. – У меня теперь есть дочь. Клеманс, она родилась в январе. Это такой милый цветок, если б вы знали.

Меня почему-то не на шутку взбесили эти слова. Надо же, какая нежность к какой-то сопливой Клеманс! Сорокалетний мужчина наконец-то поверил, что обзавелся дочерью! Я и не подозревала, что меня могут обуять такие странные чувства: неожиданная, вроде бы беспричинная, неуместная ревность к чужому ребенку и жгучая обида за дочерей собственных.

-- Клеманс, -- повторила я задыхаясь. – Вот как. И что… вы теперь уже твердо уверены, что это -- именно ваша дочь?

Однако никакая моя язвительность не могла стереть этого дурацкого, на мой взгляд, мечтательного и нежного выражения с красивого лица Клавьера.

-- Намекаете на прошлое моей Терезы, мадам? Да, оно не было безупречным. Но в том, что Клеманс – моя дочь, я уверен абсолютно.

Он добавил многозначительно:

-- По природе я недоверчив, вы  знаете. Детей мне приписывали и ранее, но только мадам Тальен подарила мне ребенка, которого я стопроцентно считаю своим.

«Я знаю, что он недоверчив!» Вот проклятье! Ему приписывали детей! Какая наглость… И какие гнусные намеки! Черт побери, продолжать этот разговор было невозможно, он всколыхнул во мне слишком тяжелые воспоминания. Еще немного – и я могла бы выдать себя каким-то недостойным жестом или неуместными словами. Я могла бы дать ему пощечину, да, пощечину, в конце-то концов!.. Однако в этот самый миг, к счастью, из-за поворота показались мои лошади, а так же Брике на козлах, и я усилием воли заставила себя сдержаться.

-- Вот и мой экипаж, -- с облегчением выдохнула я, махнув рукой своему извозчику. Этот жест позволил мне отвернуться, кусая губы, и скрыть бешенство.

Отблески фонарей плясали по лицу Клавьера и казалось, будто он улыбается.

-- Так вы подумайте о том, что я говорил, мадам!

-- Непременно, -- резко бросила я на ходу, не протягивая ему руку для прощания. – Даже не сомневайтесь!

Банкир смотрел мне вслед еще долго после того, как мы отъехали.

-- Стоит и наблюдает, будто ему делать нечего! – возмущенно информировал меня Брике, направляя коляску на бурлящие экипажами Елисейские поля.



[1] Сапоги, в которые заправлялись брюки.

[2] Короткая стрижка, модная в те времена. Волосы коротко подстригались на затылке и завивались крупными прядями, направленными чуть вперед, к лицу.

"Лилии-2", отрывок

Глава вторая

Пьяная герцогиня

2

Эме де Куаньи, герцогиня де Флери, была моей ровесницей и я, конечно, не раз встречала ее при Версальском дворе, но круги нашего общения были различны и я никак не могла бы сказать, что считалась ее приятельницей. Впрочем, забыть эту женщину нельзя было бы, даже увидев ее всего один раз, -- она считалась признанной красавицей, за очарование ее называли «королевой Парижа», а писатель Шодерло де Лакло, поговаривали, обессмертил ее порочную прелесть в образе маркизы де Мертей[1]. Неизвестно, насколько точным было его перо, но о герцогине де Флери действительно ходили толки: выданная замуж в пятнадцать лет, она напропалую изменяла мужу и славилась многочисленными любовными связями – настолько многочисленными, что это вызывало оторопь даже у видавшего виды версальского общества.

         Я помнила ее восхитительной юной женщиной, гибкой, как ива, с каштановыми, отливающими золотом волосами и бархатными глазами на фарфоровом личике, черты которого можно было бы назвать идеальными. Ее внешность вызывала тогда во мне чувство женского соперничества, и я не стремилась записывать ее в подруги. Сейчас, спустя десять лет, она сохранила свою красоту, но стала массивнее (хотя тяготы материнства ее, кажется, миновали). Ее налитая грудь выглядела тяжеловато в лифе платья-чехла, сшитого из дорогого лимонно-желтого шелка.  Округлое лицо с темно-пунцовыми губами манило и притягивало взгляд, но ему не хватало свежести, -- слишком явны были признаки недосыпания и излишеств, а огромные темные глаза были подернуты знойной и влажной поволокой, выдающей женщин, которые настолько любят мужчин, что уже потеряли им счет в своей постели.

         Меня удивило ее имя – графиня де Монтрон, но она опередила любые мои расспросы, безапелляционно заявив:

         -- Да, дорогая моя, я уже очень давно не герцогиня де Флери. И – даже уже не графиня де Монтрон… Я дважды разведена, и мне очень нравится, когда меня называют так, как называли в юности: Эме Франкето де Куаньи.

         Она не вдавалась в ностальгию о Версале, не предавалась воспоминаниями о короле и злосчастной судьбе Марии Антуанетты. Прежде чем я успела осмыслить ее заявление о двойном розводе (раньше мне не приходилось встречать дам, переживших такое), Эме деловито завершила свой визит у Розы, забрала полагающиеся ей упаковки с товарами и решительно предложила прогуляться по улицам Парижа и побеседовать.

         -- Погода восхитительна! Не всегда март в столице так чудесен. Скажите своему кучеру, пусть следует за нами, а мы полюбуемся Сеной и поговорим. Приходилось уже вам видеть, Сюзанна, как пляшут парижане на площади Звезды? Да, жизнь продолжается… и продолжается даже без нас, аристократов, как это ни обидно!

         Она прибыла в лавку мадемуазель Бертен в добротной открытой коляске, над которой был натянут примечательный зонт из плотной светлой тафты, -- гулять в таком экипаже действительно было одно удовольствие, и, раз она обладала таким средством передвижения, можно было подумать, что ее финансовые дела идут неплохо. Но Эме и тут предвосхитила мои замечания.

         -- Буду откровенна: в Париже у меня есть друзья, которые меня поддерживают. Одного вы знаете, это – наш с вами общий знакомец Морис, который нынче в таком явном фаворе у корсиканца… -- Она засмеялась, блеснув белыми зубами: -- Впрочем, коляску мне одалживает банкир Клавьер. Сказала вам уже Роза об этом? Нет-нет, мы с ним не любовники, только деловые партнеры: оба не любим Бонапарта и оказываем друг другу поддержку в салонах.

         -- Вы много посещаете салоны?

         -- Почти каждый вечер. Бываю у мадам де Монтессон, хотя там невыносимо скучно, и даже у принцессы де Водемон, хотя у нее иногда собирается всякий сброд… Она принимает даже Фуше. Лучшее место – у мадам де Сталь. Вот где оттачивают языки на первом консуле!

         Она дала знак своему извозчику и, чуть повернувшись ко мне, снова улыбнулась:

         -- Однако это место не для вас. Морис готовит вас для иного.

         Все эти намеки были мне не особо приятны, равно как и ее немного бесцеремонная манера обращения, но я не выдала недовольства и покачала головой:

         -- Для чего меня можно готовить, мадам де Куаньи? Я замужняя женщина и…

         -- И? Почему же вы не в отеле «Нант», рядом со своим мужем?

         Это был логичный вопрос. Я сдержанно ответила:

         -- Иной раз жена своими средствами может добиться большего для мужа, чем он сам.

         -- Вот как? Может, вы, подобно многим нашим, надеетесь вернуть свое имущество? Там, где бессильна шпага мужа, сработает красота жены?

Через сад Тюильри мы ехали к набережной Сены. Река блестела на весеннем солнце, ее гладь бороздили  груженые углем и песком лодки, а каменные берега были сплошь уставлены железными прилавками старьевщиков. Ночью товар запирался на ключ, а днем шла бойкая торговля. И чего тут только ни продавалось! Ремесло старьевщиков процветало, и по его процветанию ясно можно было судить, что старая эпоха безвозвратно ушла, а новая начинается. Вдоль набережной продавали старые фамильные портреты, на которых легко можно было узнать лица предков версальских завсегдатаев, фарфоровую посуду, ранее принадлежавшую знаменитым родам, гобелены, извлеченные из национализированных аристократических особняков, старинные фолианты из дворянских библиотек, древнее оружие и регалии. Теперь все эти сокровища искали новых владельцев так же, как раньше нашли новых собственников дворянские замки, леса и охотничьи угодья.

         Эме проследила за моим взглядом.

         -- Печально, не так ли? Наше прошлое… Хоть бы кусочек этого вернуть, об этом мечтают все эмигранты! Как это облегчило бы нашу жизнь. Подумать только, мне приходится играть на бирже, чтобы как-то поддерживать достойный уровень существования!

         Я удивленно посмотрела на нее. Играть на бирже? Странно было даже предположить, что она умеет это. Я, к примеру, абсолютно не представляла себе тонкостей этого занятия. Впрочем, в нынешнем Париже женщины занимались не только финансовыми спекуляциями, но и управляли шестерками лошадей, носились зимой на коньках, полуобнаженные разъезжали верхом, по английскому обычаю упражнялись на турниках – словом, делали то, что и мужчины.

         -- Я не знала, мадам де Куаньи, что наши собратья по сословию так озабочены возвращением своих имуществ. То есть я предполагала, конечно, что…

         -- Озабочены, мадам де Ла Тремуйль, уверяю вас! И чрезвычайно. Многие вернулись абсолютно без гроша. Деньги – вот что у всех в голове! Что прикажете делать герцогам де Ноайлям, которые раньше имели полмиллиона ренты, а теперь ютятся где придется по съемным квартирам? Или герцогине де Монморанси, которая собственноручно стирает и гладит свое единственное платье? Или мне, чей замок Марей давно продан с молотка?

         В ее глазах мелькнуло ожесточение:

         -- Вот только добиться у первого консула возвращения имуществ не так-то просто. Это возможно лишь в виде его милости, а не как признаваемое право!

         Я вздохнула. Понять мотивы аристократов мне было легко, я сама бы не отказалась от возвращения хотя бы десятой части того, что было раньше моим состоянием. Однако в вихре шуанских войн было не до подобных мыслей. Кроме того, такое возвращение, как я подозревала, должно было бы быть чрезвычайно затруднительным с юридической точки зрения: у каждого конфискованного аристократического особняка или замка, как правило, уже имелся новый владелец, купивший его с торгов, и я плохо представляла себе, как первый консул может разрешить эту коллизию. Обижать буржуа он явно не будет. Возможно, выплатит дворянам компенсацию? Однако в масштабах всей Франции это составит баснословную сумму, а бюджет Консульства в настоящее время почти пуст.

         -- Да, все это так, -- сказала Эме, выслушав мои соображения. – Но на самом деле все решается проще. Достаточно побывать у Жозефины, поднести ей через верного человека какую-нибудь драгоценность, -- и она похлопочет за вас у кого надо. Я знаю уже многих людей, которым вернули поместья и леса таким образом…

         -- Почему бы вам не поступить так же? – спросила я.

         Эме криво усмехнулась.

         -- Мне? Да у меня же ненависть к Бонапарту на лице написана.

         «И дружба с Клавьером тоже отнюдь не способствует взаимопониманию с генералом», -- подумала я. Но вслух сказала:

         -- Увы, тогда, очевидно, вам нужно смириться со своей судьбой, мадам де Куаньи.

         Она легко коснулась моей руки:

         -- Да, именно так. Но вы не говорили бы это столь легко, мадам де Ла Тремуйль, если б сами испытывали денежные затруднения, как испытываю их я.        

         Деньги были для Эме неиссякаемой темой для розговора. Вернувшись к игре на бирже, она пожаловалась, что спекуляция только тогда бывает для нее успешна, когда ей дают советы Клавьер или Талейран или «оба эти пройдохи вместе», в других же случаях она неизменно терпит убытки. А ведь биржевыми сделками нынче занимается кто угодно, и даже крестьянки, привозя в Париж на продажу молоко и муку, ухитряются кое-что заработать и пообедать в ресторане на целых сто франков. Да и дамы повыше рангом, бывает, зарабатывают – если не на бирже, так на ростовщичестве, к примеру, принимают бумажные ассигнации в обмен на золото под большущие проценты.

         -- Женщины научились заботиться о себе, мадам де Ла Тремуйль. Все торгуют, обогащаются, продаются. Уже мало кого увлечешь сказочкой о хорошей жизни под крылышком мужа!

         Ее речь была под стать тому, что я видела. Вдоль набережных торговали не только аристократическим прошлым, но и самыми банальными товарами: тканями, маслом, мылом, шерстью, хлебом, кружевом, пудрой, солью, платками, перчатками, дровами, углем, сапогами, лентами, цветами – самыми разнообразными вещами, которые Бог знает откуда взялись или Бог знает откуда были украдены. Столица была переполнена мошенничеством, это читалось в облике ее улиц. Сад Тюильри, насколько я могла заметить, окончательно превратился из места прогулок благородной публики в клоаку, где царили проститутки, сутенеры и праздно шатающиеся солдаты, которых было, ввиду намечающейся войны с Италией, огромное количество.

         Эме снова перехватила мой взгляд:

         -- Это еще что! На Елисейских полях проститутки вообще голыми выглядывают из окон, кричат и визжат изо всех сил, чтоб привлечь внимание… Никогда еще в Париже не торговали женским телом так, как сейчас!

         Она выражалась свободно, резко, так, как никогда не принято было выражаться при королевском дворе. Я не знала,  так ли уж нужно мне возобновлять знакомство с герцогиней, столь явно демонстрирующей моральный упадок нашего сословия. К примеру, в Бретани знакомые мне аристократки вели себя совсем иначе, много сдержаннее, и выглядели благороднее… Помимо того, перед ней, постоянно жалующейся на недостаток средств и сетующей на отсутствие достойного мужа рядом, мне было как-то неловко из-за того, что я сама не бедна и замужем за герцогом дю Шатлэ, который был нынче в некотором роде роялистской знаменитостью. Однако Эме интересовала меня – во-первых, своей явной близостью с Клавьером, во-вторых, опытом жизни в Лондоне. Я хотела осторожно выудить у нее немного сведений о том и о другом, поэтому, поразмыслив, не стала противиться, когда она, сжав мою руку своей горячей сильной рукой, предложила перекусить на Елисейских полях.

-- Время к вечеру. Вы были у Фраскати?

-- Нет. Я совсем недавно приехала в Париж.

-- Ха-ха, недавно! Скажите лучше, вы сто лет здесь не были. Вот уже год, как это лучший летний сад в столице. Там отлично играют музыканты и отлично кормят. А дамам нынче не возбраняется пообедать без мужского общества  и даже пропустить стаканчик-другой!

Елисейские поля, как я видела, активно застраивались особняками и увеселительными заведениями и уже не выглядели аллеей для верховой езды, проложенной среди пустоши. Жить здесь раньше было не особо престижно, но со временем эта просторная улица обещала стать популярной. Верховой езды, впрочем, здесь и сейчас было вдоволь: вдоль широкого проспекта, окаймленного зелеными газонами и газовыми фонарями, неслись всевозможные экипажи, позванивая серебром и медью упряжи, проносились ловкие всадники в жокейских костюмах, зачастую – как я заметила – на очень породистых и дорогих лошадях. Кофейни были полны, и франтоватые молодые люди, усевшись на раскладных стульях, пили кофе и болтали, разглядывая проезжающие мимо коляски. Было шумно, как на ярмарке.

-- В конце Елисейских полей купил дом старший брат Бонапарта, Жозеф, -- заметила герцогиня, -- так что здесь скоро и арпана свободного не останется, все участки раскупят.

Она велела кучеру остановиться у огромного заведения, утопающего в зелени каштанов. Весна уже так буйно проявила себя в городе, что сквозь завесу растительности я даже не сразу разглядела, что ресторан Фраскати – это не отдельное большое здание, а несколько просторных деревянных павильонов, возведенных на скорую руку, с большими окнами и легкой крышей для укрытия от непогоды. Деревянные конструкции были задрапированы яркими легкими тканями, украшены картинами на темы греческой мифологии и увиты растениями; повсюду испускали аромат ящики с нарциссами, тюльпанами, крокусами, круглились кроны лимонных деревьев, посаженных в кадки. По углам были расставлены античные светильники на высоких бронзовых треножниках. Журчали мраморные фонтаны в виде геркуланумских статуй… Вечерело, и павильоны были полны народу. На помосте оркестр наигрывал легкие вальсовые мелодии, под которые некоторые посетители ели, а некоторые тут же, между столами, носились в танце или, вернее сказать, обнимались, отплясывая. Женщины были в прозрачных платьях, с обнаженными руками и плечами,  с прическами, перегруженными кружевом и золотом, мужчины -- в сюртуках с немыслимо высокими галстуками, часто с массивными золотыми часами, нарочно закрепленными на виду, то есть в передних нагрудных карманах.

Никогда прежде я не видела ничего подобного. Общество, открывшееся мне, находилось будто в каком-то чаду, пьяном угаре, -- казалось, люди предаются безудержному и неприличному веселью, вырвавшись из тюрьмы или спасясь от смерти. Я видела тут и воспитанных дам, и совершенно вульгарных женщин, увешанных, тем не менее, драгоценностями, -- раньше никому и в голову не могло прийти, что они могут оказаться на вечеринке под одной крышей.

-- Видите? – кивнула Эме чуть хмуро в сторону вальсирующих. – Весь Париж танцует. Все бросились  в объятия Терпсихоры[2]! Знаете, что держать бальный зал нынче очень выгодно? К примеру, чтоб потанцевать в отеле Бирон, надо заплатить двадцать пять франков! А в отеле Телюсон – и того дороже.

-- Разве теперь достаточно заплатить, чтобы попасть на бал? – рассеянно осведомилась я.

-- Революция всех уравняла! – язвительно пояснила Эме. – В любое бщество можно попасть, имея деньги! Впрочем, у совершеннейших бедняков теперь есть собственные танцевальные залы, вход в которые стоит два су.

-- Почему же вы не заведете себе бальный зал, если это так выгодно? – спросила я машинально, лишь бы что-то спросить, ибо еще не вполне поборола в себе оторопь от увиденного.

-- Легко сказать, мадам де Ла Тремуйль! Для этого надобно иметь большой дом в Париже, вроде вашего. Нет, моя мечта – игорный салон. Это куда прибыльнее и не в пример легче.

Манеры публики в ресторане Фраскати были, на мой взгляд, ужасны. Мужчины разговаривали с дамами, не снимая головных уборов, и открыто целовали им руки повыше локтя. Женщины, как я заметила, в упор, не стесняясь, разглядывали нас с Эме в лорнет и довольно громко обменивались своими впечатлениями, которые я вполне могла бы расслышать, если б напрягла слух.

Герцогиня уверенно, я бы даже сказала, походкой гренадера пересекла зал и заняла свободный столик в нише. По всему было видно, что она здесь частый гость и официанты ей рады. Служителю, явившемуся по первому щелчку пальцев, она заказала обильный обед и две пинты шабли[3].

-- Будет ли петь сегодня Гара, мой любимчик? – поинтересовалась она у официанта.

-- Через час или два, мадам. Не одна вы его ждете! – засмеялся официант, ловко сдергивая грязную скатерть со стола и расстилая новую.

Эме наклонилась ко мне:

-- Ах, какой это певец! И какой красавец! Я с ума по нему схожу.

Я понятия не имела, кто это, и вообще нахождение в подобном месте вызывало у меня легкую тревогу, будто я находилась в притоне. Неужели именно так живет сейчас столица? Может, мне лучше уйти, пока меня никто здесь не заметил? Прежде чем я успела додумать эту мысль, официант грохнул на стол два горшка с густым овощным супом, дюжину жареных перепелов в виноградном соусе, паштет, большую тарелку с вареньем и овечьим сыром и песочный пирог с мирабелью[4].

Герцогиня всплеснула руками:

-- О-о! Мои перепела… Отведайте, Сюзанна, лучше этого могут быть только жареные дрозды!

Меня больше беспокоил громадный запотевший графин с белым вином, который был водружен на стол вместе со снедью. Зачем столько вина? Он напомнил мне большущие фьяски[5] с кьянти, столь популярные в моей родной Тоскане, и я с тревогой сказала об этом сотрапезнице.

-- Ну так ничего удивительного, -- заявила Эме, -- Фраскати итальянец, вот и подает щедро.

Она вскинула на меня глаза и добавила:

-- Впрочем, ваши материнские корни – тоже из Италии, насколько я знаю. Черт возьми! Вот теперь мне вполне понятен замысел нашего дружка Талейрана. Каков хитрец, все предусмотрел!

-- Что вы имеете в виду?

-- Вы – наполовину итальянка. Ха-ха, у вас с Бонапартом куда больше общего, чем можно подумать сначала!..

Мне слегка надоели намеки, которые она то и дело рассыпала на предмет каких-то планов Талейрана относительно меня, и я решила ответить прямо, не останавливаясь даже перед грубостью.

-- Что вы болтаете, Эме? Может, вам еще взбредет в голову сказать, что Талейран готовит меня для консульской постели? На мой взгляд, вы именно к этому клоните!

         Герцогиня, успевшая уже осушить бокал вина, громко рассмеялась. На щеках у нее уже цвел румянец.

         -- Э-э, моя дорогая, вы никогда не были глупы! Догадались! Ну, а почему нет? Все может быть!

         -- Я замужем, если вы забыли.

         -- Ну и кому когда это мешало? Не лицемерьте! У меня было два мужа…  а у вас, насколько я знаю, -- целых три, причем один из них был, проклятье, якобинец. А граф д’Артуа, ваш пылкий поклонник? Париж еще не забыл ваших с ним зимних катаний по улицам…

         Она глотнула еще вина и, явно желая поставить меня на место, заявила:

         -- Чем вы лучше других, спрашивается? Ну, чем? Время сделало из каждой из нас куртизанку. Все продаются…  – Эме засмеялась и, играя бровями, добавила: -- Правда, вам удалось сохранить благопристойный облик. Герцог дю Шатлэ появился очень кстати и дал вам возможность играть спектакль долгого и прочного замужества!..

         -- По-моему, в вас говорит зависть, герцогиня, -- парировала я, скрывая за спокойствием возмущение. Внутри меня все вибрировало. Никогда прежде я не слышала о себе таких мерзких завистливых речей! – У нас с господином дю Шатлэ два сына. Только полный глупец или откровенный недруг может назвать такой брак спектаклем!

         -- Ах ну да, ну да…

         Она обгрызла тушку перепела, отбросила кости в сторону и, небрежно утершись салфеткой, смерила меня недобрым взглядом.

         -- Не буду судить. Мне нет до этого дела. Я только прекрасно знаю: если дама явилась в Париж  и согласилась дружить с первым консулом, ее аристократические принципы забыты. Забыты на-всег-да! Не убеждайте меня в обратном. Это ни хорошо и ни плохо, это просто факт…

         Я не стала спорить, потому что не видела смысла переубеждать женщину, настроенную явно враждебно и явно побитую жизнью. Картина ее бытия мне была предельно ясна. В Париже бывшая герцогиня де Флери перебивалась с хлеба на квас, выполняя салонные поручения Талейрана и Клавьера: кого-то с кем-то поссорить, до кого-то донести нужную информацию, -- а полученные деньги спускала на развлечения, вино и мужчин, и это было очевидно по ее опустившемуся облику. Молодость еще позволяла ей считаться красивой, но зрелище она производила не самое приятное: ела неряшливо, пила много и жадно – графин пустел на глазах, в ее взгляде постоянно мелькали завистливые недобрые чувства, которые герцогиня испытывала, очевидно, к каждой женщине, выглядевшей более благополучно.

         Мне было даже слегка жаль ее, и страшно от того, во что может превратиться прежде благородная дама, решившая вести так называемую независимую жизнь. Нет, если бы мне пришлось жить в Париже без мужа, я бы постаралась устроиться более правильно. Я бы не хотела, чтоб дети видели меня такой… И я бы не тратила свое время на ожидание пения какого-то красавчика Гара в сомнительном ресторане. «Надо расспросить ее об Англии, -- мелькнуло у меня в голове, -- а то она станет совсем пьяна и ничего не расскажет».

         -- Как вы жили в Лондоне, Эме? – спросила я как можно спокойнее, положив и себе на тарелку кусок пирога. Должно быть, начав есть, я немного развею ее недоверие и расположу к откровенности. – Какова судьба аристократок, которые уехали туда?

         Герцогиня де Флери не отмахнулась от моего вопроса. Напротив, несмотря на опьянение, она заговорила об Англии с такой готовностью, что я поняла: это именно та тема, на которую ей было поручено говорить со мной. Пить она не прекращала, но речь ее звучала вполне связно, и вывод из рассказа напрашивался один: Лондон – это конец жизни, нечего даже думать об эмиграции туда!

         -- Бр-р, этот туман! Эти дожди… и этот их дурацкий высший свет! В мае собираются на скачки, в августе идут на охоту и купаются в море, в январе разъезжаются по усадьбам – словом, все наоборот, все не так, как было в Версале! Там очень своеобразный светский сезон… да еще попробуйте поучаствовать в нем! Для этого нужно быть представленной ко двору, а как это сделать дамам, которые в разводе?

         -- Но ведь наши подруги, уехавшие туда, зачастую не были в разводе, -- возразила я.

         Взгляд Эме был откровенно насмешлив.

         -- Не были? Так вот скажу я вам, они почти все в течение первого года жизни в Лондоне потеряли мужей. Не в том смысле, что мужья умерли, -- мужья просто сбежали! Так поступил сначала мой муж герцог де Флери, потом – мой второй муж граф де Монтрон… Граф д’Артуа не живет с супругой даже для видимости, она обитает теперь в Австрии! А Натали де Лаборд? Бедняжка! Она тронулась рассудком, гоняясь за своим вероломным мужем, который нашел для себя новую красотку и знать не хотел жену! Сейчас она вернулась в Париж и, возможно, хоть здесь ее здоровье восстановится…

         -- А Тереза де Водрейль? – вырвалось у меня негромко.

         -- Господи, да она давно умерла, -- ответила Эме небрежно. – Сиротами остались пятеро детей, а граф де Водрейль скоропалительно женился на своей кузине, которая младше его на двадцать лет!

         -- Тереза умерла? – переспросила я ошеломленно. – От чего?

         -- По слухам, от чахотки. В Лондоне довольно легко можно подхватить эту болезнь, разве вы не знали?

         Я молчала, чувствуя, как у меня все сжалось внутри. Тереза, подруга детства, воспитанница санлисского монастыря… Я очень давно не слышала о ней, но и мысли не допускала, что ее нет в живых, -- она ведь старше меня всего на два года! Чахотка? Должно быть, жизнь в Лондоне действительно была тягостна, если подобная хворь прицепилась к высокой, сильной, обычно такой румяной женщине…

         «И мне тоже ехать в Лондон? В такой климат? Зачем?»

         Эме, которой было поручено отвратить меня от Англии, наверное, сама не подозревала, насколько преуспела. Она еще бормотала что-то о безумии английского короля, о том, как жители Туманного Альбиона не любят французов, и как там тяжело жить, не имея денег, но для меня самым убедительным из ее рассказов было именно сообщение о Терезе. Черничный дом, Блюберри-Хаус – может быть, он и мил, и красив, но все мое существо сопротивлялось переезду туда, и любая улица Парижа, запруженная сбродом, была приятнее, чем все вместе взятое благопристойное английское общество...

         «Нет, не надо спешить. Надо присмотреться к консульскому двору. Александр влечет меня в Англию, туда, где мне наверняка не понравится… Да еще там будет постоянно мелькать леди Мелинда… Кто знает, как подействуют на меня лондонские дожди вкупе с переживаниями ревности? Моя мать умерла от чахотки, значит, это может задеть и меня… А ведь я молода, и у меня столько маленьких детей! Оставить их сиротами, как оставила своих малышей Тереза? Господи ты Боже мой, с такой участью я не согласна!»

         -- Новая любовь графа д’Артуа, графиня де Поластрон, к слову, тоже больна, -- сказала Эме, будто прочитав мои мысли. – Да-да! И тоже чахоткой.

         -- Однако ж англичане живут и не умирают, -- попыталась возразить я.

         -- Не умирают, конечно, -- подтвердила герцогиня, слегка икнув. Они привыкли! А француз, когда оказывается там, не может унять ностальгии, -- спросите хотя бы у Талейрана. Эта ностальгия и сводит наших в могилу.

         -- Но мой отец живет там уже три года. И мой сын…

         Разговор прервался, потому что к нашему столику приблизился мужчина, при виде которого глаза Эме де Куаньи заблестели. Это был щеголь невероятного в общем-то вида: в коротком сюртуке и немыслимо высоко натянутых узких брюках-лосинах, обтягивающих сильные длинные ноги, в галстуке, завязанном едва ли не вокруг ушей, и с бесчисленным числом темных завитых локонов, спущенных на лоб. Плечи сюртука были явно набиты ватой, что делало фигуру этого молодца похожей на фигуры древнегреческих дискоболов. Он был высок, красив и настолько самоуверен, что не приходилось сомневаться: его вид – никакая не нелепость, а последний писк парижской мужской моды.

         -- О, Гара, радость моя! Я не ждала тебя так рано!

         Эме протянула к нему руки и без всяких церемоний обменялась с молодчиком поцелуем в губы. Выпрямившись, он пошарил по карманам и, отыскав в них конфеты, щедро отсыпал мне и герцогине по полфунта леденцов.

         -- Я так спешил угодить вам, мои прелестные, что пришел сегодня пораньше. Надеюсь, у меня будет сегодня успех!

         Он говорил, сознательно пропуская в речи букву «р». Эме хрипловато расхохоталась:

         -- Гара, он такой выдумщик! Это его затея – реформа языка, не удивляйтесь, дорогуша!

         -- Согласная «р» чересчур груба, -- свысока пояснил мне молодой человек, -- поэтому я вычеркнул ее из алфавита. И половина Парижа последовала моему примеру!

         Ему делали знаки из оркестра, и он, по-видимому, спешил. Наклонившись к герцогине, он шепотом обменялся с ней какими-то признаниями, и я с удивлением увидела, как кошелек из руки Эме перекочевал в карман этого модного хлыща. «Господи, да она еще и платит своему любовнику», -- догадалась я, и внутри у меня зашевелилось отвращение. Вся эта мода и все это общество не вызывали у меня никакой приязни, и я дала себе слово, что никогда больше не окажусь здесь. У меня была большая надежда на то, что в своем кругу первый консул не допускает ничего подобного.

         Хотя голос у Гара был неплох, арии Монсиньи в его исполнении звучали натужно и карикатурно. Было трудно сказать, нарочно он уродует эти музыкальные произведения или искренне полагает, что они должны иметь именно такое клоунское звучание… Впрочем, публика у Фраскати, похоже, приветствовала все нелепое и несообразное, рукоплескала любой глупости, если она имела налет развязности. Нет, надо уходить отсюда, хватит приключений… Я стала искать глазами выход и своего лакея, но тут Эме, угадав мои намерения, довольно властно придержала меня за локоть.

         -- Стойте! Куда вы спешите? Вы еще и не пили ничего. Ну-ка, хоть один раз со мной… за нашу придворную юность, Сюзанна!

         Она уже была изрядно пьяна, глаза ее блуждали и, кажется, опьянение пробуждало в ней какую-то агрессию. Мне даже показалось, что она пару раз позволила себе втихомолку нецензурно выругаться… Пить с герцогиней я не имела ни малейшего намерения, и мне надоело разыгрывать перед ней пай-девочку. Разозлившись, я сбросила ее руку со своего локтя:

         -- Угомонитесь, Эме! Не теряйте остатки достоинства.

         -- Достоинства! – В ее глазах промелькнула злость. Она наклонилась ко мне, обдав нечистым дыханием: – То есть остатки достоинства! Вы что, будете учить меня? А чем вы лучше меня?

         Мне все это надоело, и я решила больше не сдерживаться. Что мне мешает сказать этой дуре правду?

         -- Хотя бы тем, что не пью, как мужчина, и не плачу любовникам! – бросила я резко, отталкивая ее.

         От этого ответа красное лицо Эме позеленело.

-- Вот как?! Дьявольщина! Тебе-то откуда известно, кому я плачу? Вино – это не грех…  да и любовь, черт возьми, не грех! Хоть бы даже и к Гара… А вот ты, белокурая кукла, под сколькими якобинцами ты валялась, чтобы выжить? И теперь снова приехала, чтобы продаться подороже. Хорошо, что нашелся покупатель… но это не делает тебя лучше меня, чертовка!

Она перешла на «ты» и была явно разъярена. Я встала, намереваясь уйти, но эта фурия, плеснув в бокал вина, снова вцепилась в меня, требуя, чтобы я непременно его осушила.

-- Брезгуешь? Пей, говорю тебе! Я не какая-нибудь побирушка, а урожденная Франкето, герцогиня де Флери… тебе не зазорно со мной выпить, будь ты даже будущая любовница Бонапарта!

У меня перехватило дыхание, и ярость тоже затуманила рассудок. Никогда прежде я не была так близка к потасовке. Но драться здесь, среди людей? С женщиной? Боже, что за неописуемый ужас! Я готова была выбить у нее из рук бокал, с которым она ко мне приставала, и, рывком вырвавшись, убежать. Или, может, лучше закатить ей пощечину? Возможно, это ее на миг отрезвит?

Впрочем, вместо отрезвления она могла бы броситься в открытую пьяную драку. Кто знает, она вполне может обладать подобным опытом, раз таскается по разгульным местечкам… Грубой силе этой коровы я вряд ли могла что-либо противопоставить. Сцепив зубы, я подавила ярость, а потом, медленно забрав у нее из рук бокал, толкнула ее назад в кресло.

-- Хорошо. Я с тобой выпью. Успокойся, мадам Франкето!

Она тяжело присела, переводя дыхание. Воспользовавшись тем, что Эме отвела от меня взгляд, разыскивая собственный бокал, я сделала только один глоток, а остаток вина выплеснула под стол. Теперь, когда ее клешни не вцеплялись в меня, настала хорошая минута для побега. Однако…

-- Приветствую вас, дамы! Разрешите присоединиться? Я абсолютно свободен сегодня вечером и чудовищно голоден.

Бархатный мужской голос, раздавшийся позади, заставил меня вздрогнуть. Кто это? Еще один приятель этой пьянчужки? Но что за знакомые интонации? Неужели…

Я обернулась. Сердце у меня пропустило один удар. Смутная догадка, мелькнувшая в голове при первых звуках этого голоса, подтвердилась: передо мной стоял Рене Клавьер.



[1] Центральный персонаж его романа «Опасные связи», циничная, эгоистичная, коварная аристократка.

[2] Древнегреческая муза танца.

[3] Белое вино.

[4] Род некрупных желтых слив.

[5] Оплетенные фляги.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script