English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Продолжение "Сюзанны"

Дорогие друзья, в письмах вы спрашиваете меня, когда ожидать следующего тома. Отвечаю: работа над ним идет достаточно интенсивно, я уже могу писать (привыкла, наверное, к военным сводкам?) и на сегодня уже готова примерно треть книги. Из этого следует, что, если все будет идти в таком же темпе (человек предполагает, а Бог, как известно, располагает), свежий том увидит свет ранней осенью 2015 года. Я не вполне уверена, что он будет называться именно так, как анонсировалось (сюжет иногда увлекает автора далеко в сторону от первоначальных планов), поэтому называю его условно "Лилии-2". 

На его страницах впервые полнокровно появится Наполеон, вокруг него будет сконцентрировано много событий, причем я планирую показать этого деспота не только в политике, но и в мальмезонском быту. А еще -- в сюжет самым полноценным образом вернется столь любимый многими (и действительно интересный) персонаж Рене Клавьер, теперь уже сорокалетний могущественный мужчина, обзаведшийся гражданской женой и даже детьми, но до сих пор сохраняющий мегачувствительность к главной героине, как ко всему непонятному и незавоеванному окончательно.

Сегодня я публикую довольно большой отрывок из своей новой работы. Это -- часть второй главы, которая называется "Пьяная герцогиня". Вы сможете побаловать себя встречей с обаятельным и хищным финансовым авантюристом, без которого первый консул Бонапарт ни единой войны не выиграл бы, потому что попросту на нашел бы на войну денег:)

Приятного чтения! Читать можно здесь

Доступна первая книга из сериала о войне Роз

Роман "Первая любовь королевы" с этого дня -- в наличии. Его можно заказать на моем сайте, а так же на торговой площадке www.amazon.com (удобно для тех, кто оплачивает картой).

Обложка книги "Великий страх"

Так примерно будет выглядеть обложка книги "Великий страх" ("Сюзанна-3), которая выйдет на французском языке в октябре-ноябре 2014 года. Русский вариант, который появится чуть позже, в первых месяцах года 2015-го, собственно, будет иметь такую же обложку (книга выйдет сразу после русскогоязычного "Валтасарова пира").

Сюжет, на мой взгляд, иллюстрирует встречу Сюзанны и Клавьера 12 июля 1789 года, до взятия Бастилии, -- ключевой эпизод третьей части сериала. Отлично переданы фактура платьев, облик старого Парижа, не разрушенного еще революцией, сохраняющего очарование и роскошь "галантного века". Работа художника Анри Лезюра, спасибо ему... Он буквально воскресил эту эпоху, которая, увы, не дошла до нас ни на фото-, ни на кинопленке по причине их в ту пору неизобретения:(

Люблю это время...

Глава третья. Лорды-разбойники

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

 

Лорды-разбойники

 

 

Стыд и честь как платье:

 чем больше они потрепаны,

тем беспечнее к ним относишься.

 

 

 Апулей

 

 

1

 

        

Дело было незадолго до Масленицы. Весна пришла сразу, теплая и дружная. Вспаханная земля дышала, дожидаясь сева. Крестьяне, работавшие в тот день на полях, могли, подняв голову, заметить всадников, направлявшихся по узкой просеке вглубь Нанитонского леса.

         -- Должно быть, держат путь в Лестер, туда, где королева.

         -- Похоже на это. А, может, решили объехать Ковентри стороной.

         Последнее было верно. У небольшого отряда путников не было никакого желания даже издали видеть Ковентри. Отец Кристофер Гэнли, на плечи которого была возложена ответственность за благополучное прибытие в Лестер, настоятельно рекомендовал держаться подальше от места, принадлежавшего лордам Говардам: как говорится, береженого и Бог бережет.

         Впереди отряда ехало несколько вооруженных копейщиков, на белых табарах которых была вышита опущенная замковая решетка – герб Бофоров. Разноцветные флажки развевались на копьях. Позади тащились повозки, груженные добром, ехали слуги и служанки верхом на мулах, подпрыгивал на камнях прочный дубовый дормез, затянутый красным и зеленым бархатом. По всему было видно, что в путь отправились люди знатные и не бедные. А в середине кавалькады, в самом безопасном месте, ехали две дамы, одна постарше, другая – совсем юная. Юная леди звалась Джейн Бофор, а весь отряд составлял ее свиту.

         Единственной дочери герцога Сомерсета, заключенного ныне в Тауэр, в 1453 году исполнилось шестнадцать лет. Ее мать из знатного северного рода Перси, внучка знаменитого Генри Готспера*, умерла в молодом возрасте, оставив дочери, согласно брачному контракту, две трети своего большого приданого. Герцог Эдмунд после смерти леди Мэри, второй своей супруги, больше не женился. Таким образом, Джейн оказалась самой младшей из его законных детей и, стало быть, самой любимой. Это позволяло думать, что отец и со своей стороны внесет лепту в ее приданое, а посему юная Джейн Бофор считалась одной из самых богатый и самых заманчивых невест Англии, несколько потеснив даже дочерей Ричарда Йорка.

         Детство ее прошло в крепости Гине, прикрывающей собой порт Кале, -- там, где владычествовал ее отец. Самая младшая, очаровательная, своенравная, Джейн, пожалуй, единственная из живущих на земле людей имела безграничную власть над герцогом. Большинство боялось его высокомерия, жестокости, ледяного взгляда, и только маленькая дочь, запросто забираясь к нему на колени, твердо знала, что ее слово в доме главнее герцогского и что ее капризы будут исполнены. Лорд Эдмунд иначе как «моя принцесса» ее и не называл. Отец и братья ее так лелеяли и баловали, что ни одна воспитательница влиять на ее нрав не решалась. Пожалуй, только отец Гэнли, духовник герцога, порой обходился со своенравной девочкой строго, но он был всегда так занят и, кроме того, сам так любил ее, что и у него самого не часто хватало духу обуздывать ее характер. Джейн росла, как царица среди подданных.

         Осенью 1451 года герцог Сомерсет был заключен в Тауэр, а власть в Англии получили Йорк и Невиллы. Все важные посты были заняты сторонниками Белой Розы, и лорд Бофор, разумеется, утратил должность капитана Кале. Джейн, ее дамам-воспитательницам и всей ее свите пришлось покинуть крепость Гине и вернуться в Англию, в родовое герцогство Сомерсет.

         Она целый год провела в мирном, уютном городке Уэлсе, под защитой монастыря Гластонбери и под личным покровительством уэлского епископа, друга отца. Ее никто не тревожил, братья защищали ее права; епископ и настоятель монастыря были очень добры к девушке, и год прошел спокойно. Она наслаждалась свободой, заново открывая для себя родные края, всю прелесть Сомерсетшира, где властвовали ее предки, -- его обычаи, его яблоневые сады, его мягкие туманы, зеленые луга и целебные воды. Потом приехал отец Гэнли и привез письмо Маргариты Анжуйской. Королева звала юную леди Бофор ко двору и предлагала место фрейлины. Двор сейчас находился в Лестере. Туда-то они и направились вскоре после Сретенья.

         Нельзя сказать, что Джейн испытывала нетерпение и так уж рвалась занять предлагаемое место. За свою жизнь она уже успела не раз побывать при дворе французского короля Карла, так что ничего нового придворная жизнь ей не сулила. Но после года, проведенного в Гластонбери, любая поездка и встречи с людьми были бы приятным разнообразием.

         К тому, чтобы появиться в свете, Джейн Бофор была отменно подготовлена: ее обучили манерам, она была изящна, имела вкус и знала толк в нарядах. Да и вообще ее можно было бы назвать образованной девушкой по тем временам: она не только с легкостью читала и писала, но и умела переводить с латыни, а французский язык – истинный, парижского образца, а не какое-нибудь старое нормандское наречие, распространенное в Англии – знала так же хорошо, как и английский, могла при случае употреблять и итальянские слова, весьма тогда модные. И, что самое главное, дочь герцога Сомерсета была на редкость хороша собой.

         Она была очаровательна даже сейчас, после нескольких дней утомительного путешествия. Да, она устала, но сохраняла грациозную посадку – как истинная принцесса. Ехала она верхом на вороном иноходце, в седле красной кордовской кожи, с чепраком, шитым золотом. Кожа у Джейн была светлая, чуть золотистая – свидетельство вольной жизни под солнцем Сомерсетшира. Широкое сюрко* из черного бархата, отороченное по рукавам и низу темным куньим мехом, падало вниз красивыми крупными складками и скрывало фигуру, но можно было догадаться, что юная леди – выше среднего роста, хорошо сложена и стройна.

Низкий боннэ** из дорогого светло-серого – почти белого – фетра покрывал голову, сверху на него был наброшен для тепла широкий капюшон, затенявший лицо, но, впрочем, не скрывавший его прелесть: высокие скулы, прямой изящный нос, золотистые брови вразлет, легкий румянец на нежной коже щек, и глаза… О, глаза заслуживали особо пристального внимания: огромные, серо-зеленые, то прозрачные, как речная вода, то темнеющие до цвета изумруда, русалочьи.

Путники благополучно выбрались из Нанитонского леса и поехали вдоль узкой, крайне скверной дороги, петляющей среди заросших сорняками полей и заболотей. Отец Гэнли, ехавший рядом со своей подопечной и довольно ловко для духовного лица восседавший на низкорослом кобе***, произнес, не скрывая облегчения:

-- Скоро, слава Богу, и конец этого графства. Ничего нет хуже, чем ехать по владениям таких мерзавцев. Ну, да теперь нечего печалиться – Ковентри далеко, а мы уже к вечеру будем в Лестере.

Джейн разгневанно выпалила:

-- Если бы не Йорк, королева никогда не выпустила бы этих мерзких Говардов на свободу. С их злодейства и начались все несчастья отца… Хотела бы я быть колдуньей, чтобы с расстояния наслать чары на это их гнездо!

Несколько часов назад они видели, проезжая, высившийся на холме замок Ковентри. Его стены были возведены из красноватого местного камня и при свете зари казались багровыми.

-- Миледи, -- отозвался священник, -- вы иногда сами не знаете, что говорите.

-- Да почему же? Быть колдуньей очень даже хорошо! – Она засмеялась, поблескивая белыми, как жемчуг, зубами. – Все желания тотчас исполнялись бы!

-- Да разве много есть таких желаний, которых вы не могли бы исполнить и сейчас, моя леди Джейн?

-- Я хотела бы помочь отцу… А еще я хотела бы – только чур не бранить меня за это – я хотела бы встретить какого-нибудь благородного рыцаря, красавца и храбреца вроде Ланселота…

-- И что же?

-- И чтоб мы влюбились друг в друга с первого взгляда!

-- Желание вполне похвальное, миледи, -- улыбаясь, заметил священник. – Вполне христианское. Однако ваш отец, как мне известно, еще ни с кем вам не сговорил, так что было бы осторожнее подождать и пока никого не любить – хотя бы до тех пор, пока вам не назовут имя избранника.

-- Вы уж меня простите, святой отец, -- вырвалось у Джейн, -- но все, что вы предлагаете, это обычно так скучно. Думаю, наша королева не слушала ваших советов, когда полюбила моего отца.

Последнее замечание явно застало отца Гэнли врасплох. От неожиданности он даже натянул поводья:

-- Бог с вами, миледи! Что это такое?! До каких пор вы будете говорить всякий вздор не думая?

Тон его был строг,  но юная леди не обманулась. Она вообще ничьей суровости на свете не страшилась. Не смутившись, она взглянула на отца Гэнли с вызывающим озорством в глазах:

         -- Почему, когда говоришь правду, это всегда значит, что говоришь не думая? – Смягчившись, она добавила: -- Я знаю, отец мой, вы заботитесь о моем добронравии. Но ведь если я еще не замужем, это не значит, будто я и не живу на свете, не слышу и не вижу ничего вокруг. Нет ничего удивительного в том, что я знаю что-то о королеве….

         -- Вы, как видно, хотите казаться умной не по годам, -- резко остановил ее священник. – Однако, скорее всего, не так это обстоит на самом деле. Умные девицы, которые все вокруг видят, умеют, когда нужно, и смолчать.  И знают, что есть вещи, о которых не говорят, хотя бы из желания не бросить тень на близких людей.

         Он вычитывал теперь уже не шутливо, и Джейн умолкла. Да, вероятно, следует усвоить этот урок: нельзя говорить о королеве и об отце в полный голос. Только вот и священнику не стоит обращаться с ней, как с ребенком. Она уже не дитя. Она все понимает, и нечего перед ней притворяться и скрывать очевидные вещи. Вся Англия знает, что герцог Сомерсет пользовался особой благосклонностью королевы Маргариты. Об этом столько говорили… И даже, может быть, принц Уэльский… Джейн не позволила себе закончить эту мысль – она не была уверена в своей догадке. А вот отец Гэнли, святой и добродетельный, наверняка посвящен во все тайны герцога!

         На этом раздумья Джейн были прерваны. Дорога пошла вниз, огибая небольшой ольшаник. Копейщики, возглавлявшие отряд, вырвались чуть вперед. Кусты затрещали, и вооруженные оборванцы – с виду обыкновенные крестьяне, в черных обтрепанных шоссах*, в домотканых блио и жипонах**, отороченных собачьим мехом -- высыпали на дорогу перед девушкой и священником. С криком «Стой!» один из них ухватил за уздечки лошадей отца Гэнли и леди Джейн. Иноходец юной дамы заржал, от испуга и неожиданности едва не встав на дыбы, и всадница буквально чудом удержалась в седле.

         -- Что это значит? – вскричал отец Гэнли, пытаясь вырвать уздечку из рук бродяги. Поскольку лошадь ржала и мотала головой, священник сильно рисковал свалиться на землю. – Эй, на помощь! Ко мне!

         Копейщики уже скакали на подмогу, числом целых семь человек… Оборванцев было вдвое больше, но конная охрана леди Джейн, возможно, одержала бы над ними победу благодаря стремительной атаке, однако один из бродяг стащил с головы войлочную шляпу и весьма низко поклонился разгневанной юной даме:

         -- Благородная леди, мы не разбойники… Мы – люди графа Ковентри, владельца земли, по которой вы сейчас едете. Клянусь святым Катбертом, не по своей воле мы поджидаем здесь путников. Это его милость приказал нам собирать пошлину со всех проезжающих. Благоволите заплатить, милостивая госпожа…

         Джейн переглянулась со священником. Требование было неслыханным: уже много воды утекло в тех пор, как бароны и графы имели право брать пошлину за проезд. Однако когда едешь по земле таких негодяев, как Говарды, лучше с ними не ссориться. Поморщившись, отец Гэнли кивнул. Джейн неторопливо и неохотно расстегнула бархатный, шитый серебром кошель, висевший у пояса, бросила несколько пенсов на землю, где их тут же подобрали чьи-то руки. В этот миг оборванец снова схватил ее коня под уздцы.

-- Что это значит? – нетерпеливо и гневно вскричала она.

         -- Разрешите нам, благородная леди, проводить вас в гостиницу Золотого Грифа. Там вы переночуете, утром кузнец подкует ваших лошадей, а седельник починит седло.

         Это звучало еще более странно. День только приближался к полудню, до темноты было далеко. Сбитая с толку, Джейн нахмурилась. Отец Гэнли, явно обеспокоенный, вмешался и заговорил сдержанно, искусно скрывая тревогу:

         -- Благодарим вас, добрые люди, за заботу. Однако ваша гостиница нам совсем ни к чему – у нас иные дела. Мы собираемся не отдыхать, а ехать до темноты, наши лошади хорошо подкованы, а седла совершенно целы. Мы держим путь к королеве, -- добавил он на тот случай, если оборванцы таят дурные намерения и пожелают упорствовать, -- а леди, которую вы видите перед собой, -- дочь могущественного герцога, и я никому не пожелал бы сделаться его врагом.

         На жалкого незнакомца это, похоже, не произвело никакого впечатления. Он скользнул взглядом по отцу Гэнли, затем по ливреям слуг и с каким-то отчаянием в голосе принялся разъяснять:

         -- Ах, благородная леди, и вы, пресвятой отец, умоляем вас последовать за нами. Мы не по своей воле все это делаем, так приказал наш господин. И хозяин гостиницы, и кузнец, и седельник отдают ему часть доходов, а он за это позволяет им жить на его земле… Не наша это выдумка, так что умоляем вас послушаться, не то нам приказано захватить вас силой и доставить в Золотой Гриф…

         Отец Гэнли испытал настоящий страх – как на грех, напасть все-таки их догнала, а ведь они были так осторожны! Вероятно, сам дух этого графа Ковентри проникает повсюду, от него не сокроешься! Рассуждать дальше не было смысла, повиноваться было бы безумием. Священник рванул поводья своего коня из рук бродяги, гневно крикнув:

         -- Эй, люди! На помощь госпоже! Уж с нее-то эти негодяи не получат никаких доходов!

         Оборванцы отскочили в сторону и приготовились к бою, выстроившись в боевом порядке против конных копейщиков; тем временем из кустов и укрытий им на помощь выбегали такие же люди в лохмотьях. Несмотря на свой ничтожный и убогий вид, бродяги были хорошо вооружены – ну прямо разбойничья шайка, кем-то обученная. У них были дубинки, кинжалы и секиры, насаженные на длинные древки, заканчивающиеся острием и большим крюком. Ими можно было рубить как топорами, колоть как пиками, а крюками стаскивать противника с лошади.

         Так оборванцы и зацепили копейщиков, и потянули вниз. Охранники леди Джейн подняли лошадей на дыбы, а затем, ощетинившись копьями, ринулись на неприятелей. Лошади дам шарахались из стороны в сторону, леди Миллертон от неожиданного толчка упала на землю. Отец Гэнли пытался увести подальше Джейн. Лицо его исказилось от беспокойства, он оглядывался по сторонам, словно надеясь найти защиту, а с его губ сорвался тревожный возглас:

         -- Пресвятой Боже! Что скажет вас отец, миледи, если я не уберегу вас?!

         Обернувшись, он в ярости крикнул слугам:

         -- Проклятые бездельники! Олухи! Или вы не видите, что творится? Вперед, на защиту госпожи, не то каждый попадет на виселицу за соучастие!

         Джейн, с трудом удерживая своего иноходца, произнесла сквозь сжатые зубы:

         -- Как вы полагаете, святой отец, это разбойники?

         -- Нет! Простые крестьяне! – с яростью ответил священник.

         -- Вы думаете, лорд Говард может быть так низок, чтобы заставить своих вилланов заниматься такими делами?

         -- Лорд Говард способен на все, что угодно, девочка моя. И помоги нам Боже выбраться из этой передряги!

         Оборванцев было больше, но победа склонялась на сторону копейщиков. Вдруг трое из людей графа Ковентри, доселе державшиеся поодаль, взобрались на земляную насыпь вдоль дороги и натянули длинные легкие луки. Стрелы в три фута длиной просвистели в воздухе. Две из них пробили кольчугу одного из копейщиков. А бродяги вновь натягивали тетиву.

         Это был настоящий разбой. И хотя Англия далеко не благоденствовала, уже давно отец Гэнли не слыхивал о подобном насилии над мирными путешественниками. Случившееся было как гром среди ясного неба. Багровый от гнева, священник следил за происходящим и не в силах был в данную минуту даже молиться.

 

 

 

2

 

         Тем временем придорожная таверна Золотого Грифа – вросшее в землю, старое деревянное здание с красными решетками на окнах и вывеской, раскачивающейся на ветру так, что ее можно было счесть угрозой для проходящего внизу – была полна людей. Совсем недавно сюда заехали отец и сын Говарды со своей ливрейной свитой – точнее говоря, вооруженным отрядом дикарей. Свита эта насчитывала почти сорок человек. Одеты воины были кто во что, но у всех – у кого на плече, у кого на рукаве или груди – был вышит устрашающий черный гриф, выпустивший когти, символ службы Говардам.

         Несмотря на разнобой в одежде и вооружении, все эти молодцы слыли отчаянными задирами, храбрецами. И, кроме того, были знамениты своей жадностью, что весьма удручало хозяина таверны. Ведь нельзя было отказать эдакой ораве ни в еде, ни в питье, а пить они были горазды. Кроме того, приходилось заботиться об их лошадях, и это при том, что сам граф Ковентри имел дурную привычку никогда не расплачиваться за пребывание в харчевне, утверждая, что с трактирщика и того, что ему позволяют жить и торговать на этой земле, должно быть довольно. Для хозяина таверны такие вот гости были сущим разорением, и он благодарил Бог за то, что оба Говарда, по-видимому, не собирались задержаться здесь надолго и должны были вот-вот отправиться в свой замок.

         Старый Томас Говард, нынешний граф Ковентри, был в дурном настроении. Впрочем, он вообще редко чем бывал доволен, дела шли из рук вон плохо. Вокруг него, казалось, множились беды и напасти, число врагов росло, а богатства уменьшались. Впрочем, какие богатства? Граф Ковентри был поразительным примером тому, как скверный хозяин может довести до запустения великолепные земли – чуть ли не самые благодатные в Англии.

         Было время – и не так уж давно, всего каких-то пятьдесят лет назад – когда графство Ковентри славилось своим благоденствием на всю страну. Оно было небольшое, но удачно расположенное; здесь были чудеснейшие для земледелия почвы. Край этот был знаменит своими солеными, мягкими и нежными сырами, телятиной и породами молочных коров, а эль здесь делали под стать лондонскому или кентскому. Луга были так богаты, что сено продавали в иные графства, а оставшегося хватало, чтобы обеспечивать кормом целые стада овец. Шерсть из Ковентри купцы везли в Сент-Олбанс и Стоурбридж на ярмарку. Здесь, наконец, были небольшие, но цветущие города, известные своими ремеслами.

         Все изменилось с тех пор, как новый владелец, Томас Говард, в 1422 году вступил во владение графством. Молодой, но уже славный рыцарь, он семь лет сражался во Франции с Генрихом V, а после смерти отца решил сменить военное поприще на мирную жизнь. Надо сказать, что даже среди того множества баронов, смотревших на войну как на грабеж и обогащавшихся в результате сражений, Томас Говард выделялся своим поистине дьявольским необузданным нравом. Он был неуживчив, сварлив и желчен сверх всякой меры. Любовь к хорошей драке и сила были его единственными достоинствами. И его появление в графстве было подобно смерчу: сразу здесь закипели ссоры и склоки.

         Люди, которых он привел с собой, жили далеко не по-божески. Хозяин от них не отставал, и пьянки в замке Ковентри чередовались с самым разнузданным разгулом. Впрочем, одно это еще можно было стерпеть – какой мужчина не был пьян и какой не распутничал? Однако за молодым графом Ковентри вскоре потянулся целый шлейф грабежей и убийств.

         Томас Говард перессорился с кем только можно было: не соблюдал никаких законов, был жаден и жесток, безжалостно обдирал всех крестьян, что жили на его земле, -- и йоменов*, и коттеров**, и копигольдеров***. Хозяйством он не занимался, а жизнь, которую он вел, требовала больших расходов. Поскольку рента**** из года в год оставалась по-прежнему небольшой, то денег ему не хватало, и граф не придумал ничего лучшего, чем заставлять своих крестьян снова отрабатывать барщину – словом, пытался воскресить то, что уже давно кануло в Лету. А когда это не удалось, стал мучить своих людей открытыми вымогательствами так, что те не знали, куда деваться.

         Арендаторы и свободные держатели переселились в другие графства первыми. За ними стали убегать люди попроще. Убежали кузнецы, лудильщики, ткачи и прочие ремесленники. Все жители возненавидели графа, край опустел – население уменьшилось чуть ли не вдвое. А поскольку годы шли, не принося никаких изменений, то вскоре земли пришли в упадок: многие дома стояли заколоченные, на землях цвели только вереск да можжевельник. Вдобавок неугомонный граф затеял тяжбу с городом Ковентри, давно уже свободным. Угрожал горожанам оружием, требуя, дабы те заново выкупили у него права на вольности, полученные двести лет назад. Горожане упрямились – слишком уж наглым и выморочным было такое требование, и с тех пор между графом и городом не угасала вражда. Граф преследовал, как мог, горожан, а горожане жаловались королю и в разные суды, создавая лорду Говарду нелестную славу в Англии.

         В способах выжимания денег граф был изобретателен. То, что он выдумывал пошлины и грабил путников, -- это было так, баловство… В минуту скверного расположения духа он не гнушался содрать с крестьян и поголовный налог – за то, что носят головы. Частенько заставлял своих слуг перекапывать дороги, рыть колдобины и ямы, для того, чтобы купеческие возы, изредка проезжавшие по его владениям, подскакивали и опрокидывались, и чтобы поклажа вываливалась на землю: ведь закон гласил – то, что упало, принадлежит графу.

         Но средств все равно не хватало, а край, становясь все беднее, все меньше мог дать. Тогда Говарду пришла в голову мысль уводить скот соседей и перепродавать его потом торговцам с сомнительной репутацией. Его люди крали даже чужой овес и солод, сбывая их потом заезжим французам. А поскольку подобные занятия, разумеется, не обходятся без кровопролития, то вскоре в округе не было имени более ненавистного, чем Говарды. Все желали графу смерти и молились об этом, но, видимо, молитвы, столь чуждые христианским заповедям, не доходили до Господа, ибо лорд Говард пребывал почти в полном здравии.

         Ему уже перевалило за шестьдесят, его уже, бывало, мучила подагра, но он все еще ездил верхом, все еще продолжал командовать своими дикарями, все еще наводил ужас на соседей, вот разве что в турнирах уже не участвовал.

         Впрочем, даже если бы Бог и прибрал к себе старого графа, это мало что изменило бы. Когда-то у него была жена, по происхождению бургундка, очень знатная дама, скончавшаяся молодой. Она-то и родила графу Томасу сына Уильяма, которому ныне было за тридцать и который был немногим лучше отца. Честно говоря, отец и сын жили душа в душу, и Уильям был графу ближайшим помощником. Они никогда не расставались, всюду позорились вместе. Сын, кроме того, превзошел отца в воинском искусстве и славился как самый лучший и неустрашимый рубака во всей Средней Англии.

         В Золотом Грифе отец и сын остановились, когда возвращались после очередной тяжбы. Тяжб было много, ибо старый граф был большим сутягой, да и редко какой сосед не подавал на него жалобу. Обычно Говарды не очень-то этим печалились, а когда надо было, являлись в суд с вооруженным отрядом и, как это было принято, устраивали настоящие сражения: правда оказывалась на стороне того, кто побеждал.

         Однако на сей раз судились они с самим графом Уорвиком, могущественным своим соседом, судились из-за куска земли, на котором был когда-то рудник. Каждый доказывал, что земля принадлежит ему, и каждый надеялся в случае выигрыша заняться добычей серебра – говорили, что оно там было. Серебро стало мечтой графа Ковентри. Но все права на рудник он просто выдумал либо состряпал подложные документы на него с помощью продажных писцов.

         Тяжбу Говарды, таким образом, проиграли, да кроме того суд постановил наложить на них штраф в размере 8 фунтов 5 шиллингов за учиненные бесчинства и беспорядки. Деньги это были не пустячные, а Говарды так долго боролись за этот рудник, что сами уверовали, что за ними – правда. Разумеется, решение суда привело их в весьма дурное расположение духа.

         Теперь они пытались найти утешение в вине. Есть было особо нечего: хозяин поставил на стол деревянное блюдо с ломтями просоленного окорока да каплуна, впопыхах зажаренного на вертеле. Была еще сушеная рыба, гороховая похлебка и светлый эль. Лорд Томас потребовал вина:

         -- Не смей мне лгать, плут, погреб у тебя есть! Подавай вина, не то скупость тебе боком выйдет! Да чтоб оно было настоящее, французское и не подслащенное! Не какой-нибудь кларет! Крепкое неразбавленное вино, достойное настоящих мужчин!

         Поворачиваясь к сыну, он проворчал:

         -- Теперь, когда война закончилась, даже лорд не очень-то напьется французского вина – такое оно стало дорогое. Было время, когда мы брали вино в Бордо почти задаром, и французы еще радовались, что избавляются от нас так легко.

         Томас Говард был уже старым человеком, невысоким и приземистым, чуть сутулым, но необыкновенно широким в плечах, крепко сбитым и дородным. Темные с проседью волосы слиплись в пряди, на подбородке – многодневная серая щетина. У него был медный цвет лица – оттенок весьма запоминающийся; глаза темные и глубоко сидящие, но зоркие и подозрительные. Длинный нос был свернут набок от давнего удара мечом, от ноздрей к углам рта шли глубокие морщины, такие же морщины прорезали щеки, видимо, вследствие частой желчной гримасы. Зубы были скверные – гнилые и искрошенные. На лбу вспух багровый, едва затянувшийся рубец – свидетельство недавней стычки с ливрейной свитой графа Уорвика.

Голос у старого лорда был зычный, с раскатами. Ел он жадно, руками рвал мясо полусырого каплуна на куски.

-- Чертов Хьюго! Не знает будто, что я не ем сырого! Это он со зла подает каплуна недожаренным, с кровью, и когда-нибудь поплатится за это!

Сверкнув белками, граф поглядел на сына:

-- Посудил сам, Уил: кто, как не Йорк, обещал, что война будет продолжена? Вот уже два года, как он стал протектором, и что мы видим? Мир с Францией! Все добрые англичане обмануты! Гром и молния! А что прикажете делать нам? Испокон веков рыцари воевали!

-- Йорк вообще мало что исполнил из того, что обещал, -- мрачно произнес сын.

Сэру Уильяму исполнилось тридцать два года. Он был выше отца на голову, но в остальном повторял его сложение: широкие плечи, мощные руки, крепкая короткая шея. Он был, по молодости лет, ловче отца и сильнее – говорили, гнул между пальцами монеты. Уильяма можно было бы назвать отменным мужчиной: угловатое, неправильное, но полное отваги лицо, выразительный и приятный рот, смуглая гладкая кожа, орлиный нос, чудом не испорченный в драках, глаза черные, блестящие, внимательные. Темные волосы имели легкий золотистый оттенок, хорошо заметный при свечах.

И все-таки они были очень похожи. У обоих от еды лоснились подбородки, оба ели руками и проливали вино на грудь. Оба были неряшливы, немыты. У обоих одежда – темные дублеты, кожаные нагрудники с металлическими нашивками, узкие штаны из оленьей кожи – была чем-то замызгана. У обоих на пальцах были массивные кольца, оба во время еды не снимали железных нарукавников и налокотников. Зато оружие у обоих было отличное: длинные тяжелые мечи из толедской стали в серебряных ножнах, у пояса секиры на цепи, кинжалы, все самого лучшего качества. Оба были прирожденными вояками и могли не покидать седла три дня кряду, а старый граф говорил, что и умрет не в постели, а на лошади.

Сын, с хмурым видом отхлебывая вино, продолжал:

-- Нет моего терпения больше, отец. После того, что случилось там, на суде, я Йорку больше не верю. А уж Уорвику следовало бы разорвать глотку! Все они лживы – и он, и его папаша, и все, кто его прикрывает!

-- Ладно, ладно, Уил: наш черед еще придет. Мы этого рудника не уступим, это как пить дать. Есть, слава Богу, суды и повыше. Мы вот отправимся в Лондон… да, отправимся, тотчас после турнира, и пожалуемся в Суд Королевской скамьи*.

Уильям недобро усмехнулся, рот его искривился в гримасе:

-- Вот вы о чем заговорили, сэр. По-видимому, прогадали мы с вами, когда так верно служили Йорку и исполняли для него то, чем он и его друзья гнушались. Подумать только, если б мы не подкараулили доброго короля Генриха и не сказали ему того, что было приказано, Йорк ничего не получил бы.

-- Нам заплатили за это, -- отозвался граф.

-- Да, заплатили, отец, ну, а что делать дальше? Нам, может, не деньги были нужны, а поддержка или должность. Вот взять хотя бы суд. Мы могли бы выиграть тяжбу, но не тут-то было: нас засудили! И все потому, что Йорк за нас не вступился. Ему, конечно же, Невиллы милее, чем Говарды.

-- Так оно и есть, -- произнес старый граф. – Нас не ценят по достоинству, и совершенно напрасно. Клянусь Вельзевулом, уже не раз приходилось доказывать, что Говарды не так слабы, как кажутся… Да, дела наши не особо хороши, но, черт возьми, я могу выставить двести человек войска, а если потружусь неделю-другую, то и все триста! Глупец тот, кто пренебрегает такой армией!

Уильям не ответил. Ему уже давно приходило в голову, что заслуги их рода по достоинству не вознаграждаются, и Говарды, возможно, поставили не на ту лошадь. Йорк, которому они были так верны и который теперь сделался протектором не без их помощи, не вспоминал о Говардах вовсе. А ведь соглашаясь открыть Генриху VI правду о супруге, граф Ковентри и вправду рассчитывал даже на какую-нибудь должность. Ха, да не то что должности – благодарности толковой не дождешься, и то, что суд взял сторону Уорвика, -- еще одно тому подтверждение. Черт, выходит, надо быть довольными уже потому, что их с отцом выпустили из Тауэра!

Не поднимая глаз, Уильям резко бросил:

-- Как бы нам вконец не прогадать, отец. Королева теперь наш смертельный враг, Ланкастеры нас ненавидят. И вы еще думаете просить защиты у королевского суда!

-- Так ведь там заправляют люди Йорка, сын мой.

-- Нам от этого мало проку. Йорк нас не ценит. Похоже, мы просчитались, когда делали выбор между двумя розами.

Старый граф тоже многим был недоволен. Однако, нахмурившись, он погрозил пальцем:

-- Потише, потише, мой мальчик! Не торопись.  Это, знаешь ли, только леди Глупость вертит головой то направо, то налево, а лорд Здравый Смысл сидит и ждет.

-- Не помню, чтоб вы долго раздумывали, когда взяли сторону Йорка, сэр.

-- Э-э, не напоминай мне о том, что я хотел бы забыть. Будь хорошим сыном, Уил. В конце концов, я желал тебе только добра.

Разговор увял, как это случалось уже не раз, ибо выхода ни отец, ни сын для себя не видели. Оба были бы рады изменить что-то в своей жизни. И оба с охотой вспомнили бы о своей присяге королю, если бы не знали заранее, что их услуг королева не примет. Эта гордячка тоже ничем не лучше Йорка, все они одинаковы, никто не умеет быть благодарным. Да и чего ждать от королевы, если Англией управляет Йорк?

Дверь скрипнула. Тяжелыми шагами вошел Скелтон, оруженосец графа, тяжелый, крупный человек, лицом – настоящая обезьяна, длиннорукий и неуклюжий. Его называли еще Скелтон Большая Пика за старую длинную гизарму*, которой он ловко орудовал.

-- Там пришли люди, милорд, вилланы, те самые оборванцы, которых вы… -- Он предпочел не договаривать: -- Словом, у них что-то там стряслось. Они, похоже, захватили кого-то и приволокли сюда.

-- Так что же? Пускай волокут и дальше. Гостиница для того и создана, чтобы принимать путников, а мне до этого нет дела, я не грабитель.

Скелтон мотнул рыжей головой:

-- Да нет, лорд Томас. Мне показалось, у них вышла настоящая стычка, они потеряли нескольких людей и теперь причитают что есть силы. Да и люди, которых они захватили, пожалуй, не совсем обыкновенные, милорд… как бы вам за это не поплатиться.

Молодой Говард поднялся, повертел головой, будто разминая шею, стянутую кольчужным ошейником, и неохотно произнес, допивая остатки вина из глиняного кубка:

-- Я пойду погляжу, разберусь, что там.

Граф проворчал, глядя сыну вслед:

-- Вечно с этими вилланами что-нибудь приключится. Смотреть на них – просто посмешище… Ясное дело, мужичье! Сколько ни учи, все напрасно. Черт побери, Гарри Пятый*, видя таких стрелков, позволил бы им стрелять в себя, да еще и платил бы по шиллингу за выстрел!

Взглянув на Скелтона, граф кивнул:

-- Садись, старина Джон, и выпей со мной. А потом можно будет славно сыграть в кости – все равно охоты нет возвращаться в замок.

 

 

 

3

 

 

Уильям Говард вышел во двор таверны. Обе створки ворот были распахнуты, а в проеме застряла в колдобине телега, груженная каким-то добром, а следом за ней виднелись еще три или четыре возка. По-видимому, это была поклажа, захваченная на дороге. Вокруг возов жались слуги и служанки. Общий вид обоза был в сильном беспорядке. И такой же жалкий вид имели вилланы, ставшие на сей раз победителями, но, похоже, не очень-то этим обрадованные. Молодой Говард прошелся взад-вперед, пристально их разглядывая.

-- Клянусь Распятием, что вы за вояки! Что за выправка! Баран верхом на свинье будет держаться лучше, чем ты, стоя на земле! Что за молодцы! За каким дьяволом вы меня позвали?

-- Четыре человека погибло, сэр! – раздались голоса. – И мы сами не знаем, что натворили! Благоволите хоть заплатить за это, сэр Уильям!

-- Попробуйте-ка взять себе то, что забрали у этих людей. Да, то, что заработали! – Он насмешливым взглядом обвел группу крестьян. – Ну, а если вы и вправду учинили что-нибудь беззаконное, то я вам не заступник. Ни убивать, ни грабить я не приказывал, я велел только брать с путников пошлину, а все прочее…

Раздался громкий, звенящий от гнева голос:

-- Вы – граф Ковентри, милорд?

Раздраженный, молодой Говард обернулся на звук этого голоса, готовясь дать достойный ответ. Как выяснилось, слова эти произнесла девушка, сидевшая верхом на разукрашенном муле. Сначала Уильям и внимания не обратил на нее, приняв за служанку, да и вообще не особо вглядывался. Только теперь до него дошло, как он ошибся. Ему хотелось ответить, но, глядя на нее, ощутил, что у него пересохло во  рту. И он замер, постыдно замер перед женщиной, чего с ни

"Первая любовь королевы": отрывок в преддверии выхода

Дорогие друзья, лето спутало все планы, и выход первого тома из английского цикла пришлось перенести на начало осени. Сейчас, когда отпуск закончился, я анонсирую появление "Первой любви королевы" на начало сентября, а пока -- отрывок из этой книги. В нем повествуется о первом эксцентричном знакомстве Джейн Бофор и Уильяма Говарда, родителей моей любимой героини Анны. Мне эти страницы интересны прежде всего тем, что я впервые в своей практике создавала гротескный образ мужчины... и, честно говоря, наслаждалась этим. Буду рада отзывам:)

Текст можно прочитать здесь.

Мальмезон. 200 лет одиночества.

Мальмезон. 200 лет одиночества

 

Вечером 24 мая 1814 года Жозефина Бонапарт, которую тогда уже мало кто называл императрицей, принимала в своем замке Мальмезон императора Александра. Это был уже не первый его визит в усадьбу. Жозефина очень нуждалась в его благосклонности: ее финансовые дела были, как всегда, расстроены, после изгнания Наполеона на Эльбу никто не взялся бы платить по ее долгам, и она планировала поправить свое положение, продав какую-то часть исторических и антикварных сокровищ, которыми был наполнен ее дом, -- в частности,  речь шла об уникальной коллекции итальянской и голландской живописи. Царь мог быть щедрым покупателем, поэтому его принимали с величайшим радушием.

После обеда на лужайке перед домом Жозефина, несмотря на то, что чувствовала себя не очень хорошо, не отказалась от длительной прогулки с императором по парку (тогда он насчитывал 70 гектаров). Домой она вернулась изрядно продрогшей, а на следующий день проснулась с жестокой болью в горле. Дифтерия это была или ангина, -- историки и медики не выяснили до сих пор, однако через 5 дней, 29 мая 1814 года, бывшая императрица скончалась. Ей было только 52 года. Ее скоропостижная смерть удивила очень многих, и очень многих заставила строить конспирологические догадки, подозревая, что Жозефина была отравлена врагами (впрочем, откуда бы им взяться у милой, но пустоголовой аполитичной женщины?). Несомненным кажется одно: путеводная звезда для Наполеона, она угасла именно тогда, когда исчерпалась и его собственная земная миссия. Империя рухнула, так и не став всемирной, громкие имена ушли в прошлое, а для Мальмезона, в котором прежде решались судьбы мира, среди майского расцвета наступила долгая зима прозябания.

История частных усадеб всегда интересна: она, как ничто другое, доказывает справедливость мнения о том, что человек предполагает, а Бог – располагает. Мальмезон строился в расчете на то, что тут будут жить целые поколения потомков, -- если уж не Наполеона, то, по крайней мере, самой Жозефины. Но, несмотря на эти планы, бурной жизнью он жил лишь 15 лет. После смерти императрицы ее дочь Гортензия уехала отсюда, сын Евгений и не думал возвращаться во Францию. Кредиторы растащили большую часть мебели и утвари. Замок был продан и перепродан. Коллекцию живописи купил российский Эрмитаж (тепер там есть специальный зал для раритетов из Мальмезона). Прусская армия в 1870 году обстреляла усадьбу из пушек. Никто из потомков и последующих владельцев не в силах был содержать поместье, и в конце 19 века оно оказалось в руках государства. Теперь здесь музей со всеми его атрибутами: зубочистки и выцветшие туфли Жозефины под стеклом, парк умеренной ухоженности, скромные цветники. И туристы – минимум французов, максимум иностранцев… Похоже, sic transit gloria mundi – «так проходит мирская слава».

Совсем иначе выглядело это место в 1798 году, когда началась его политическая история. Люди той эпохи задыхались в столице и тянулись к отдыху на природе почти так же, как мы, и, едва в руках четы Бонапартов оказалась необходимая сумма, они задумались о загородном доме. Братья Наполеона к тому времени так же активно обзаводились недвижимостью: Жозеф приобрел Морфонтен, Люсьен – Плесси-Шаман, ну а выбор Жозефины остановился на Мальмезоне. Сам Бонапарт принимал мало участия в подборе поместья. Пока муж был в египетском походе, Жозефина заняла недостающую сумму у банкира Уврара (это позже вызвало ярость у ее супруга) и подписала купчую на усадьбу с названием, которое звучало тогда странно. «Дурной дом» -- так назывались эти места еще с тех времен, когда викинги выбрали их для сбора и дележа добычи.

Долги за Мальмезон надолго сделало Жозефину заложницей ее кредиторов. Они еще в течение нескольких дней являлись к ней, действуя через секретаря Наполеона Бурьена, и она пыталась исполнять их просьбы, касающиеся каких-либо назначений на должности. Однако это было лишь малым беспокойством, которое она, наверное, согласна была вытерпеть ради воистину большого удовольствия – растить и украшать свой сад.

Вокруг замка были разбиты цветники и оранжереи, в которых произрастали самые редкие растения и работали известные ботаники. Тюльпановые деревья, гибискус, египетские кедры – все это высаживалось в изобилии. Однако настоящей страстью императрицы были розы. В Мальмезоне их росло около 120 сортов, и многие из них были не только посажены, но и выведены именно здесь. Кроме декоративных цветников, были построены и теплицы для выращивания теплолюбивых фруктов. Лаура Жюно, жена генерала Жюно, тогдашнего коменданта Парижа, вспоминала в мемуарах, что, когда она была беременна, ее муж тщетно бегал по столице в поисках ананаса, которого ей захотелось. Нашли его только в Мальмезоне, спелый и ароматный (был декабрь 1801 года).

Торговцы доставляли в замок десятки певчих и тропических птиц. Здесь была целая коллекция диковинных попугаев. В вольерах обитали страусы и кенгуру.

Примерно до 1802 года, пока семейство первого консула не избрало дворец Сен-Клу как свою летнюю резиденцию, Мальмезон оставался сердцем политической жизни страны. Здесь Наполеон вынашивал идеи возрождения Франции и встречался с министрами. В частности, проводил долгие часы, беседуя в библиотеке с Талейраном. Именно об этом помещении лукавый дипломат сказал известную фразу: «Мне не нравится ваша библиотека. Она низка и влажна. Вы же созданы для высот…»

Отведав всевозможных высот и слетев с них в пропасть поражения, Наполеон вернулся сюда, в Мальмезон, в июле 1815 года. Жозефина была уже мертва. Ватерлоо проиграно. Франция – ожесточена против того, кого столько лет боготворила… Он знал, что будет изгнан, что истекают его последние часы на французской земле. И эти последние часы, прежде чем выехать к западному побережью, он провел в Мальмезоне.

Встретился с Гортензией. Вызвал к себе своего незаконного сына от мадемуазель Денюэль, Леона, которым прежде никогда не интересовался, и пообещал, что заберет его к себе в США (у него были иллюзии, что ему позволят туда уехать). Постоял в спальне Жозефины. Посидел за своим столом в библиотеке, вспоминая, очевидно, что для него все начиналось именно здесь.

…Ошеломляющая Итальянская кампания. Ликующий Париж. Миллионы надежд, возлагаемых на него. И он – молодой, 30-летний, сажающий вместе с Жозефиной у правого флигеля Мальмезона ливанский кедр в честь победы под Маренго…

Этот кедр растет до сих пор. Единственное, что осталось от проектов всемирной империи. Он мрачный, корявый, под ним тяжелая тень. Ему уже более 200 лет, этому свидетельству безжалостной власти времени над пустым человеческим честолюбием.

А розы, выведенные под началом Жозефины, кстати сказать, цветут сейчас в тысячах садов, причем не только французских. Это будто Мальмезон, разбитый на тысячу осколков и возродившийся во множестве мест. Она была простая женщина, но, похоже, знала толк в бессмертии. И, как на мой вкус, разбиралась в нем даже лучше собственного супруга.

 

 

 

 

Отрывок из романа "Первая любовь королевы"

Если гостиница, где проживали Говарды, и все прочие постоялые дворы с наступлением ночи погрузились во тьму, то в замке веселье не смолкало до самого рассвета. В одном из залов пир затянулся далеко за полночь, в другом устраивались танцы – то чинные, размеренные, торжественные бас-дансы, то церемонно-игривые куранты и гальярды. Йорки, Невиллы, Бьючемы веселились на славу. А почему бы и нет? Они имели на то причину.

Их глава, их вождь был первым человеком в Англии и звался теперь лордом-протектором королевства. Королева-француженка была урезана в правах и ни во что не вмешивалась, следила только за своим безумным супругом и растила сына-младенца, и до нее никому не было дела. Герцог Солсбери, чистокровный Невилл, стал лордом-канцлером Англии, а вместе с ним возвысился и весь его род. Так кто посмел бы сказать, что у йоркистов нет причин для веселья? Даже мир с Францией вот-вот должен был быть подписан, еще немного – и призрак войны будет вконец уничтожен. Глупец тот, кто не празднует восстановление мира!

Сам герцог Йорк, положим, миром был не так-то уж и доволен. Как человек памятливый, он не забыл, что, когда боролся за власть, обещал англичанам победу над Францией, а вместо этого подарил мир, иными словами – нарушил слово и обманул многих рыцарей. Но, что ни говори, а это были мелочи. В конце концов, йоркисты были вполне удовлетворены тем, что уже получили, и продолжение войны казалось совершенно ненужным. Зачем столько хлопот и риска, если здесь, на родине, открылась прямая дорога к блеску и благам? Что же касается военного пыла самого герцога, то его честолюбивые мечты полководца некоторым образом осуществлялись во время турниров – вроде тех, что ожидались в Бедфорде на Масленицу.

…Столы для герцогского семейства были устроены на дощатом возвышении и покрыты дорогим изумрудным бархатом. Золотая окантовка скатертей спускалась до сверкающего, выложенного дельфтскими изразцами пола. Сияли свечи и дорогая посуда. В пространстве между столами придворные танцовщики герцога Йорка представляли мореску*. Звучали тамбурины. За столами разговаривали, ели, пили, но мало кто смотрел на ужимки танцующих фигляров. Из соседнего зала доносился голос оружейного короля и клятвы рыцарей «не разить противника в живот или ниже пояса».

Поскольку час был поздний, гостей начинала одолевать сонливость, а те, что были повыносливее, под воздействием вина становились развязными. Опьянение освобождало от условностей и дам, и рыцарей, повсюду образовывались парочки, евшие из одного блюда и пившие из одного кубка, перемежая глотки с поцелуями. Раздавались взрывы громкого смеха и неблагопристойные возгласы – словом, атмосфера в зал старинного замка все больше отдалялась от правил этикета.

Герцог Йорк на пиршестве не присутствовал, и во главе стола с видом величественным и горделивым восседала его супруга – красивая, как никогда, и словно помолодевшая. После рождения одиннадцатого ребенка леди Сесилия, по-видимому, утратила способность к зачатию и больше не беременела. За это ее никто не мог упрекнуть, ибо свой долг супруги она и без того выполнила с лихвой, а теперь наступила пора и для герцогини наслаждаться свободой и всеми преимуществами собственного высокого положения. Именно этим она и занималась последние два года, не пропуская ни одного празднества, подбирая наряды один изысканнее другого, хорошея с каждым днем и привлекая все взоры.

Многие даже говорили, что она – достойная замена Маргарите Анжуйской, когда-то блиставшей столь ярко, а теперь прозябавшей на задворках королевства. Нынче уже герцогиня Йоркская, купаясь в лучах славы супруга, везде выступала на первый план. Светлокожая, царственная, с волосами благородного оттенка красного дерева, с зелеными глазами под своенравными невилловскими дугами бровей, в богатом платье, с едва заметной улыбкой на устах, она была чудо как хороша – ни дать ни взять Белая Роза, украшение всего дома Йорков.

Но, если сравнение с розой и было справедливым, то чего-то все же Сесилии не хватало, чтобы сравниться с королевой Маргаритой. В француженке, кроме красоты, всегда была какая-то страсть, несгибаемость, увлеченность, кипение южной крови чувствовалось под невозмутимым королевским обликом, тогда как герцогиня была словно изваяна из льда. В зеленых глазах Сесилии, не уступавших синим глазам королевы, читалась тем не менее пустота, а холодное равнодушие натуры гасило в них всякий блеск. От лица, бледного и красивого, веяло холодом, и даже в том, как горделиво она поворачивала голову, улыбалась, пила из кубка, сквозила ледяная сдержанность.

Ее окружали три сына и дочь Бриджет. Последняя совсем недавно была обручена  с юным герцогом Сеффолком, и ее жених с несколько кислым видом сидел неподалеку**. Сыновья, Эдмунд и Джордж, были уже похожи скорее на юношей, чем на детей. Слегка пьяные, веселые, впервые, может быть, почувствовавшие себя взрослыми, они взахлеб обсуждали успехи старшего брата Эдуарда, который незадолго до Масленицы был посвящен в рыцари и должен был принять участие в предстоящем турнире. Эта тема очень волновала юных Плантагенетов: Эдуард первым из братьев стал рыцарем, им же предстояло еще только пройти через все это.

Еще один их брат, хромой Ричард, был на несколько лет их младше, -- ему исполнилось только десять, но этот маленький калека со смуглым лицом и прямыми черными волосами был сообразителен не по летам, поэтому говорил со старшими почти на равных. Он был худ и невысок, но, странное дело, не казался слабым. Темные глаза самого младшего из Плантагенетов привлекали внимание жгучим блеском, что порой был заметен в них, а чаще прятался под ресницами, -- так вспыхивает язык пламени среди древесного угля.

-- Нэд* показал себя настоящим молодцом, -- слышался голос пятнадцатилетнего Эдмунда. – Я и не думал, что он так ловко увернется от удара молодого Невилла! Святой Боже, да до сих пор никто бы не сказал, что Нэд может так управляться с палицей! Вы видели, как он молотил по шлему Тома? Мне казалось, я умру со смеха, а шлем стал похож на лепешку – ни дать ни взять масленичный блин!

Джордж, который был на год младше Эдмунда, не мог молча выслушивать все эти дифирамбы в адрес Эдуарда и произнес, кривя рот:

-- Это все потому, что Уорвик его обучает. Еще бы – он ни с кем так не цацкается, только с Нэдом! Не припомню, чтобы кто-то был у него в такой же чести, как Нэд, -- он его даже зажигать фитиль у кулеврины* учит, хотя для этого любой лучник сгодится… А Том Невилл был, между прочим, не такой уж страшный противник. Нэд выше и сильнее Тома, так чего уж тут удивляться.

Слуги, бесшумно передвигаясь, как раз разносили новые блюда – шла третья их перемена, и на стол выставлялись пироги, сладкие вафли, разноцветные желе, вина и французские клареты. Эдмунд, выглядывая из-за спины лакея и пытаясь испепелить Джорджа взглядом, запальчиво выкрикнул:

-- Ты бы уж получше скрывал свою зависть, Джорджи. Дело не в том, что Нэд сильнее. Да и Уорвик не стал бы обучать Нэда лучше, чем своего собственного младшего брата**. Все дело в том, что ты завидуешь всем и каждому, как какой-нибудь лакей, и у тебя даже рот кривится от зависти. Сам-то ты ни на что не годен, и хочешь, чтобы все были такими!

Эдмунд, сильный, высокий подросток, весь пылал от гнева. Краска залила его лицо, он нервным быстрым движением отбросил назад черные волосы и по-детски закусил губу, поглядывая то на Джорджа, то на мать. Джорджа другие братья не любили – сначала просто за то, что леди Сесилия лишь ради него изменяла своей обычной холодности, он был ее любимчиком, светом в окошке, а потом и за то, что Джордж обладал весьма скверным нравом. В полной мере это еще не проявилось, но уже сейчас было видно, что Джордж, слабовольный, мнительный, завистливый, не обладая никакими особыми талантами, очень любит, чтобы перед ним, фигурально говоря, все склоняли голову, так, как делала это матушка. Так что сейчас, оскорбляя Джорджа, Эдмунд желал не столько уязвить его самого, сколько сделать больно матери. Сделать ей больно и хотя бы таким образом обратить на себя ее внимание.

Усмехаясь, Эдмунд презрительно добавил:

-- Леди Филдинг, между прочим, была в восторге от Нэда. Так что, дорогой Джорджи, можешь больше не смотреть в ее сторону – дамы, как говорят, любят победителей, а не каких-нибудь мальчишек.

Молодая красивая дама, леди Алисия Филдинг, была родственницей герцога Сеффолка и приехала в Бедфорд вместе с ним. Едва это случилось, все трое братьев Йорков – Эдуард, Эдмунд и Джордж – обратили на нее восхищенные взоры. Мальчики взрослели, их уже волновала женская красота. Леди Филдинг нравилась им всем, однако по молчаливому согласию было решено уступить дорогу Эдуарду, как самому старшему, тем более, что и сама прекрасная Алисия к нему благоволила. На четырнадцатилетнего Джорджа она вообще не обращала внимания, и это обстоятельство было для него почти невыносимо. Эдмунд знал, что делает, когда заговорил о леди Филдинг. Самолюбие Джорджа было жестоко задето, кровь бросилась ему в лицо, и герцогиня Сесилия, доселе не принимавшая участия в беседе, сразу почувствовала неладное.

Обратив холодный взор на Эдмунда, она произнесла:

-- Быть может, довольно уже говорить о подвигах Эдуарда? Все отдали ему должное. Так сколько же можно твердить об одном и том же, сын мой?

Эдмунд недовольно качнул головой:

-- Видимо, не все, матушка. Да и о чем говорить? Ведь не о Джордже, не так ли? Он ничего заметного не совершил.

-- Оставь в покое Джорджа, Эдмунд!

-- Как угодно, матушка. Я могу поговорить и о другом. О Ричарде, например. Он тоже малый не промах и тоже отличился. Разве не так?

Бриджет, услышав эти слова, заулыбалась:

-- О да! Дикон был великолепен! И главное, никто такого не ждал! Матушка, как жаль, что вы этого не видели!

Два дня назад во время охоты сокол, взлетевший с руки герцога Йорка и опьяневший от свободы, взмыл высоко в небо, не слушаясь приказаний и не заботясь о цапле, которую ему, согласно выучке, надлежало загнать и заклевать. Герцогская свита с удивлением следила за полетом: сокол то скрывался в заоблачных далях, то снова падал вниз. Наконец, когда в очередной раз птица стала видна и стремительно, как стриж, пронеслась над самыми верхушками деревьев, прозвучал голос герцога: «Кто подстрелит этого мятежника, джентльмены? Награда – герцогский перстень!».

Расстояние было велико, да и солнце, как на грех, стояло в зените, однако десятки арбалетов одновременно были подняты и нацелены. Зазвенели пружины, свистнув, полетели стрелы, а мгновение спустя все, затаив дыхание, наблюдали, как сокол теряет высоту. Он упал на землю где-то в зарослях, собаки его отыскали, а позже выяснилось, что птица пробита стрелой, выпущенной из арбалета… хромого Дика, младшего сына протектора. Все ахнули.

Йорк от удивления даже забыл о том, что досадно все-таки потерять обученную птицу… Потрясенный, герцог сгреб сына в охапку, расцеловал, поднял на вытянутых руках вверх, будто похваляясь, а когда вручал перстень, с гордостью произнес: «Видит Бог, я стараюсь быть добрым христианином. Однако как же мне жаль будет отдавать такого дьяволенка святым отцам! Клянусь святым Катбертом, никто еще не оценил моего Дика по достоинству!».

Герцогу вторили люди из свиты: «Кто мог бы ожидать? Ведь мальчишку никто не учил!». Взъерошенный Ричард, освободившись от объятий отца, раскрасневшийся, произнес, отряхиваясь: «Меня учил сержант Дайтон, милорд! А к святым отцам я никогда не пойду, потому что буду рыцарем, таким же, как и все!».

«Черт возьми, вот это верно, сынок! – восхитился в ответ герцог, потирая от удовольствия бороду. – Над этим стоит подумать!»…

Таким образом, десятилетний Дик Плантагенет тоже стал героем дня. Ему удалось всех удивить, а многие оценили так же и сдержанность маленького калеки, не болтавшего прежде времени о своих успехах и доказавшего свою ловкость в деле. Все это было так. Однако невозможно было уязвить леди Сесилию сильнее, чем напоминанием об успехах Дика, того самого ребенка, которого она мало того что не любила – вообще брезгливо избегала по каким-то непонятным для других причинам.

Бледность разлилась по ее лицу, а Эдмунд, будто входя во вкус, продолжал:

-- Да, матушка, жаль, что вы этого не видели! Отец был очень доволен. Если Дик умудрился овладеть арбалетом, то и за луком дело не станет. И на лошади он неплохо для своих лет держится, так что, может быть, обгонит и Джорджа. – Эдмунд повернулся к младшему брату: -- Тебя никто по-настоящему еще не знает, да, Дикон? Черт возьми, я так рад! Плантагенеты не должны были епископами!

-- Здоровые Плантагенеты, -- вставил Джордж, выведенный из себя. – А не увечные!

На миг воцарилась тишина. Бриджет, побледнев, протянула руку, желая одернуть брата, но Джордж, не помня себя, едко бросил:

-- Ума не приложу, чем тут так восхищаться. Любой из нас может натянуть арбалет. Вот если б увечный Дик вдруг перестал хромать и выучился бы танцевать куранту, то это было бы чудо. – Джордж засмеялся: -- Хромой всегда останется хромым. Калеки не бывают рыцарями, как бы ни старались. А когда стараются, это просто смешно… -- Он повернулся к младшему брату: -- Что, Дик? Может, я не прав? Может, ты действительно выучишься плясать? Или, может быть, хотя бы ровно ходить, как все прочие люди?

Что-то невыносимо отвратительное было в этом кривлянии Джорджа, в насмешках над Ричардом. И Эдмунду, и Бриджет стало гадко. У сестры даже румянец стыда разлился по лицу, а Эдмунд в ярости приподнялся, готовый, как видно, силой заткнуть Джорджу рот. Однак только леди Сесилия сидела невозмутимо, кончиками пальцем комкая тонкую салфетку. Едва уловимая улыбка скользнула по ее губам – на этот раз Джордж не только отомстил за себя, но и выразил ее мысли. Она всегда с отвращением относилась к потугам младшего сына стать таким же, как все.

В тот же миг Ричард, побледневший, с искривленным лицом и сузившимися темными глазами, сделал неуловимый жест и выплеснул остатки питья из своего кубка в лицо Джорджу.

Испуганный вздох Бриджет был заглушен проклятием, сорвавшимся с губ любимого сына герцогини. Джордж вскочил – долговязый, с яростью в серо-зеленых глазах, с прыгающими губами:

-- Да я придушу тебя, хромой щенок!

Он схватился за свой кубок, намереваясь сделать то же самое, что только что проделали с ним. Ричард уже ринулся было в сторону, чтобы уклониться от нападения, и в этот миг Эдмунд с силой дернул Джорджа за руку, принуждая сесть. И удержал-таки, в бешенстве проговорив:

-- Если ты тронешь Дикона хоть пальцем, Джорджи, тебе, клянусь Богом, будет потом так худо, что даже матушкина защита тебя не спасет. Мы с Эдуардом переломаем тебе все ребра!

Лицо у леди Сесилии пошло пятнами:

-- Непочтительный, дерзкий мальчишка! Что ты себе позволяешь, Эдмунд?

-- По мне, так Джорджу надо бы не эль выплеснуть в лицо, а помои из кухонного ведра!

Герцогиня властно и холодно произнесла, пресекая свару:

-- Мне до смерти надоели эти твои склоки, Эдмунд.

Потом, помолчав мгновение, добавила:

-- Слова Джорджа, может быть, резки, но они правдивы. – Сесилия обвела детей суровым взглядом. – Как говорится, suum quique*. Ричард не способен к той жизни, для которой рождены мы все. Так рассудил Господь. Наверное, на то были причины. И кто противится воле Господа…

Ричард метнул на мать взгляд исподлобья – в его глазах мерцало злое пламя – и с ненавистью произнес:

-- Это не Господь, а вы все выдумали, матушка. А я не буду епископом… и вообще не сделаю никогда ничего такого, что бы вам понравилось. Ха! Да я скорее умру, чем сделаю вам приятное!

Даже леди Сесилия была поражена тем, сколько неприязни было в голосе Дика. Из хромого мальчишки вырастал настоящий волчонок, и он начинал показывать зубы. Потрясенная, герцогиня поднесла руку к виску, так, будто у нее закружилась голова.

-- Боже праведный, -- проговорила она негромко, -- что же будет дальше, если этот маленький негодяй уже сейчас таков?

 

* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)

 



* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

 

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)

Ричард Глостер в 10-летнем возрасте

Как и обещала, публикую отрывок из романа "Первая любовь королевы" (глава третья под названием "Лорды-разбойники"). Прочитать его можно здесь.

Апрельские новости

Дорогие друзья,

я от всей души поздравляю вас с прошедшими пасхальными и наступающими майскими праздниками. Апрель -- мое любимое время года: никакое лето и даже никакой май не сравнятся с этим волшебным периодом зарождения нового и обновления старого... Мне случалось описывать апрель и Пасху в "Хозяйке розового замка", в частности, в той главе, где речь идет о рождении первого сына Сюзанны и Александра -- Филиппа. Каждый, кто интересуется, может прочитать отрывок тут (между прочим, в нем проливается свет и на судьбу отца героини. Освобождение роялистских узников из тюрьмы Тампль в 1797 году действительно имело место, так что я вряд ли этим сюжетным ходом погрешила против исторической правды, ну, а мое право приукрасить историю художественным вымыслом никто отнять не вправе:))

Теперь о планах. В 2014 году я планирую опубликовать книги из другого моего исторического цикла -- средневекового, посвященного войне Алой и Белой Роз в Англии. Главным героем этих романов, персонажем, которого я выписывала поистине любовно, является Ричард III, знаменитый и противоречивый герцог Глостерский. В первой книге ему всего 9 лет, потом он вырастает в красивого способного юношу, с честью преодолевающего и свои увечья, и удары судьбы. Горба у него нет, конечно, потому что враждебную Глостеру историческую интерпретацию я полностью отбросила, оставила только те физические недостатки героя, которые зафиксированы в современных ему хрониках. Я старалась понять психологию младшего сына в герцогской семье, наделенного талантами и честолюбием, описывала его отношения с братьями и сестрами, отцом, который поддерживал хромого Дика, и матерью, которая его совсем не любила. 

Главную женскую партию в этом цикле (помимо Маргариты Анжуйской) исполняет Нэнси Говард, которая появляется на свет в первой книге и потом проходит все горестные этапы взросления при королевском дворе. Сначала это двор Генриха VI, позже -- шотландский двор в Эдинбурге, куда ее вместе с королевой-изгнанницей забросила судьба. Этой героине, открытой и доверчивой, сметливой и великодушной, я посвятила  много страниц в книге "Леди Серебряной Реки" (собственно, том и назван в ее честь). Отрывок из этого тома я опубликую вскорости, так же, как и рассказ о первом любовном увлечении Дика Глостера.

Весь цикл на сегодняшний день состоит из 4 книг:

1. Первая любовь королевы.

2. Сердце розы.

3. Посеять зубы дракона.

4. Леди Серебряной Реки.

Первый том будет доступен для заказов в мае 2014 года.

Отзыв читательницы

Вот такой отзыв от Эльвиры Андросовой я получила Вконтакте

Отзыв этот касается книги "К чужому берегу", которую Эльвира только что получила.

Там есть фото посылки: обложки и первых страниц.

Спасибо за сердечные слова!

Это очень вдохновляет.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script