English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

О планах на 2015 год

Всех читателей и посетителей сайта, которые интересуются моим творчеством, покупают книги и просто следят за новостями, поздравляю с Рождеством Христовым и Новым годом! Надеюсь, что в следующем году нас минуют трудности, которыми изобиловал 2014-й, и Бог благословит Украину и Россию миром и различными приятными сюрпризами, среди которых не последнее место занимают новые интересные романы.

Я планирую к осени будущего года закончить новый том "Сюзанны", в котором большое место будут занимать Клавьер и Наполеон Бонапарт. Подробнее -- чуть позже в аннотации, которую опубликую в феврале-марте.

Кроме того, увидят свет новые издания "Великого страха" и "Дней гнева, дней любви" (соответственно 3 и 4 тома серии). Их выход планируется в рамках общего переиздания сериала, стартовавшего в 2014 году.

Будет пополнена английская серия: выйдет из печати "Сердце розы". По мере появления времени буду знакомить читателей с Анной Говард, одной из моих любимых героинь, детство и юность которой проходят в Шотландии XV века.

Спасибо всем за внимание, нетерпение, добрые слова и отзывы! Счастливого Нового года!

Наконец, Сердце розы

Я обещала дать немного текста, в котором будет фигурировать главный герой моего английского цикла -- Ричард Йорк, будущий герцог Глостер, и вот, наконец, исполняю обещание. Его жизненный путь прослеживается в этом сериале с самого детства (в книге "Первая любовь королевы" ему девять-десять лет, во втором томе это уже 15-летний юноша, задумывающийся о любви, карьере и жизни). В общем, вниманию уважаемых читателей предлагается отрывок из главы номер три под названием "Младший сын". Красотка Эдит, которая появляется в конце отрывка, станет первым настоящим увлечением юного Дика, однако подлинное чувство он испытает чуть позже -- когда будет с семьей в ирландском изгании, и направлено оно будет на прелестную лесную дикарку ("девушку из Типпэрэри").

…Ричард, задумчивый, притихший, поднялся к себе. Он сам не знал, чем займется, как скоротает длинный весенний вечер. За окном еще только-только начинало смеркаться. Волей-неволей придется, вероятно, выбрать в собеседники Плутарха или Сенеку. Можно, конечно, спуститься к лучникам и поболтать со знакомыми наемниками, но настроение, честно говоря, было скверным, и солдаты, наверное, разбрелись по городу, так, как это сделали братья.

Впрочем, если поразмыслить честно, ничего делать и не хотелось. Нежелательно было даже видеть чьи-то лица. Хотя минувший день и подарил ему победу, Дик не склонен был, что называется считать его albo dies notanda lapillo**. Чересчур много скверного случилось потом. Навалились сомнения в собственных силах, чуть позже явилась эта несносная матушка, а в довершении ко всему братья вздумали приобщить его к своим забавам. Он не выдержал и вспылил, и это, пожалуй, тоже не отнесешь к победам.

Носком башмака Дик небрежно распахнул дверь своих покоев. Сразу повеяло крепких духом луговых трав: Дайтон, склонившись над очагом так, что была видна только его мощнейшая спина и торчала борода лопатой, помешивал что-то в котелке.

-- Снова какое-то варево? – спросил Дик без особого удовольствия.

Сержант обернулся, широко улыбаясь:

-- Наконец-то вернулись!.. Это бальзам, милорд, по рецептам моей мамочки. Судя по тому, как отделал вас брат Джордж, рука ваша несколько пострадала. Или, может быть, старый верный Дайтон не прав?

-- У тебя зоркий глаз, – неохотно признал Ричард, без сил опрокидываясь на жесткую узкую постель и закидывая назад обе больные руки.

Дайтон, покончив с бальзамом, взялся осматривать герцогского сына, вверенного его попечению. На правую руку, болевшую особенно сильно не обратил внимания, сказал, что это так, пустяк для мужчины, одно только украшение, а глядя на левый локоть, ушибленный палкой Джорджа, нахмурился, раздраженно заворчал:

-- Вот это да! Где же были ваши глаза, Дик Плантагенет? Получить такой удар и даже никак не прикрыться! Не слишком ли много ущерба ради сомнительного удовольствия? Кто, скажите на милость, будет беречь ваши руки, если не вы сами? Господь дал человеку всего две руки, нечего ими разбрасываться!

-- Да там же ничего серьезного, Дайтон, -- морщась, недовольно произнес Ричард, которому болтовня сержанта казалась нынче утомительной. – Все это пройдет.

-- Эге! Эдак можно вовсе руки лишиться – знавал я людей, которые и пальцем не могли пошевелить после такого!

Сержант промыл ему локоть, смазал ушиб бальзамом собственного приготовления, наложил повязку. Потом подал остывший ужин и, шевеля что-то кочергой в очаге, протянул:

-- Слыхал я, вы то кольцо от багордо брату отдали?

Дик вяло усмехнулся:

-- Глаз у тебя порой бывает даже чересчур зоркий.

-- Зря вы это сделали, хочу я сказать. Первую вещь, добытую в бою, мужчина должен хранить при себе, не то не видать ему счастья.

 Ричард поперхнулся куском, выпрямился, отставил поднос в сторону, крикнул на Дайтона:

-- Ну, довольно уже! Наслушался я сегодня и так достаточно чепухи! Счастья мне не видать! Счастья не с неба падает, его завоевывают, пора бы знать это! Расскажи еще, что сулят и что не сулят звезды…

-- Гм, а вот вашей гордыни я никогда не одобрял, -- упрямо тянул Дайтон, все так же размешивая что-то в очаге. – Это вы прямо богохульствуете, мастер Дик! Нельзя грозить кулаком звездам!

-- Ладно-ладно, -- бросил Дик раздраженно, -- если б я слушал тебя, вовек не видать бы мне кольца. Я только родился, а звезды мне сулили то, с чем я совсем был не согласен.

-- Вы в дурном расположении духа, как я погляжу, мастер Дик! С чего бы это, а?

-- Да с того, что мне моя матушка и без тебя довольно твердила о звездах, о том, что мне суждено и что нет. – Разозлившись, Ричард мотнул головой в сторону двери: -- Иди-ка лучше к себе! Иди! Я хочу побыть один.

Он действительно был рад, когда дверь за сержантом затворилась. Подошел к окну, поглядел, покусывая нижнюю губу, вниз. Через двор бежала служанка с корзиной белья, другая дворовая девушка набирала воды у фонтана. Солнце уже садилось. Близился час, когда на воротах Байнард-Кастла сменится караул. Какие-то люди расседлывали лошадей – видимо, гонцы, привезли отцу письма. В целом же двор был тих. Исчезла вся веселая молодежь, присутствовавшая нынче днем на багордо.

Хромота…  Мысли настойчиво и мучительно возвращались к этому невыносимому увечью. Что делать? Где-то в глубине души Ричард чувствовал, что какой-то выход существует – способ, который, если не сгладил бы вовсе, то хотя бы смягчил этот недостаток. И, будто назло, ничто путное не приходит на ум... Но, черт возьми, даже если он ни до чего полезного не додумается, все равно будет бороться с увечьем, которым наделила ему природа. Или, может, это мать ненавидела его настолько, что покалечила при рождении?

Ричард сжал зубы. О, эта леди Сесилия… Он и сам не знал, чем заслужил такую ее неприязнь. В детстве он очень боялся матери. Потом ненавидел, бунтовал, проказничал так, чтобы сделать ей как можно больнее. Теперь все прошло, переродилось в устойчивую ответную неприязнь и холодное равнодушие. Неизменным осталось лишь непонимание, полное недоумение. Почему? За что?

В своей ненависти леди Сесилия доходила до того, что выдумывала – и Ричард знал это – небылицы о своем младшем сыне. Поведала, например, как-то старшей придворной даме, совсем недавно назначенной, что Дик родился с зубами и весь волосатый. В своем ли она вообще была уме, когда говорила такое? Впрочем, заставить ее вести себя иначе было невозможно; отец не раз вступался за младшего сына, ссорился с супругой, но все оставалось по-прежнему.

Отец, по крайней мере, справедлив, мелькнуло в голове у Дика. Жаль только, что уж очень редко занимается делами семьи.

Из-за присутствия рядом матери, ее постоянных нападок, которые Ричард в общем-то научился воспринимать невозмутимо, но которые по-прежнему порой рождали в его душе целую яростную бурю, Дику даже Байнард-Кастл казался невыносимым. Жить, каждый день ожидая, что вот-вот она войдет, обратит на него взгляд холодных зеленых глаз и непременно – ибо как отказать себе в подобном удовольствии? – бросит несколько едких фраз…

Чаще всего это связано с желанием сорвать на нем недовольство. Вот и сегодня леди Сесилия, возможно, промолчала бы, если б не перевязанная голова Джорджа и не матушкино волнение о своем любимом сыночке. Впрочем, можно считать, что нынче Ричард сравнительно легко отделался – и все потому, что ее светлость, вероятно, еще не осведомлена о том, что накануне происходило во дворе Байнард-Кастла.

Издалека – из тауэрской церкви святого Петра или, может быть, даже из Сент-Сэвьора* -- донесся колокольный звон: звонили к complet**. Братья, стало быть, добрались уже до Саутворка и до славного заведения миссис Майлз, куда их так звал Уорвик. Вспомнив о том, как уговаривали его самого Нэд и Эдмунд, Дик передернул плечами и поневоле улыбнулся.

Жалел ли он? На мгновение, конечно, да, пожалел – хотелось бы, чего скрывать, на миг стать таким же взрослым, опытным и сильным, как, скажем, Нэд. Однако потом сожаление отступило. Он – Ричард; родился Ричардом и таким же умрет, со всеми своими недостатками и достоинствами, так что надо бы повыше ценить себя самого. Да и не нужно ему вовсе покровительство Нэда, не привык он к этому. К тому же, в глубине души Ричард и сам не мог определить, как относится к подобным развеселым гульбищам и распутным забавам. Его порой тянуло  в гущу порока -- разбирало любопытство, да и юношеский пыл давал себя знать, однако оставалась между ним и этой тягой какая-то преграда, что-то неопределенное, вроде брезгливости или презрения.

Развлечениям такого рода недоставало изящества, утонченности. Разумеется, само время, в которое все они жили, было грубым, а с волками жить – по-волчьи выть, но даже когда Ричард смирялся с этим, вливался в общую струю, это не становилось для него родной стихией, как для Эдуарда. И как в детстве Дик с затаенным трепетом прикасался к изысканному, толедской стали клинку отца, затаив дыхание, любовался игрой света на ослепительном лезвии и сиянием драгоценных камней на эфесе, и никто не понимал его детского восторга, -- так и теперь, наверное, мало кто понял бы его стремление к чистоте, хотя бы относительной, к развлечениям более благородного свойства. Ему не нравились попойки, трактиры, грудастые трактирные девки. Зато нравилось дорогое, редкое, особой чеканки оружие, тонкие насечки на мечах, небывалой чистоты бриллианты, красивые одежды, белоснежные, без единого пятнышка, лошади. Вкус у него был, может, даже излишне тонок для статуса младшего герцогского сына, в котором он пребывал. Младший сын – все равно что лишний, запоздавший родиться. О каких бриллиантах, скакунах и красивых одеждах можно было мечтать?

Девушки ему нравились совсем не такие, какие имели успех у братьев. Несомненно, Эдуард был не прав, когда утверждал, что время любви для Дика еще не пришло – напротив, как раз пришло, и Ричард это чувствовал. Еще прошлым летом – да что там, еще прошлой весной – с ним начало твориться то, чего он не замечал за собой раньше. Прежде он только наблюдал за братьями и здорово забавлялся, видя, как мелким бесом стелется перед леди Филдинг Эдуард или как морочит голову хорошенькой служанке Эдмунд; теперь, похоже, пришел черед его самого.

Теперь он провожал взглядом рыжеволосую леди Харт, статную и привлекательную даму из свиты матери, и украдкой глядел, как покачиваются бедра у этой самой леди при ходьбе и как ткань платья порой – очень редко – подчеркивает их округлость. Взгляд, искоса брошенный знойной кокеткой, колыханье женских грудей в корсажах, подчеркнутые передниками талии молоденьких горничных, обнажившийся невзначай, когда та наливала ему вино, румяный локоть служанки – все это вдруг стало притягивать взгляд. Более того, бросало в жар, пламя разливалось по чреслам, -- так просыпалось в нем мужское начало, не заглушаемое даже самыми упорными физическими упражнениями. Напротив, с каждым днем оно усиливалось, донимало даже во сне и во время верховой езды. Собственная неопытность становилось тягостной.

Однако, если пышная леди Харт и снилась Ричарду по ночам, по-настоящему, до глубины души и естества нравилась Дику совсем иная девушка, одна-единственная, чье имя так и вертелось на языке. Она была для него особенная, имела в его памяти не только тело, но и лицо, которое он мог представить себе тотчас, едва закрыв глаза: смеющаяся ямочка на щеках, яркий рот, пушистые волосы, поблескивающие, как медь под солнцем. Она ему нравилась, очень нравилась, даже наводила на всякие глупые мысли, заставляла мечтать, но в то же время он терпеть ее не мог… впрочем, что бы он к ней ни чувствовал, это было сильнее и глубже, чем то, с чем шли братья в дом миссис Майлз.

Эту девчонку звали Кэтрин Скейлс, ей не исполнилось еще пятнадцати, она была старшей дочерью лорда Скейлса, коменданта Тауэра и верного сторонника королевы. Ричард впервые увидел ее около месяца назад, когда семейство Йорков поселилось в Лондоне. С тех пор можно было часто любоваться предметом своей страсти: ялик* с Кэтрин и ее сестрами на борту часто бороздил Темзу, плавал туда-сюда ради прогулки и, наконец, сворачивал в Уолбрук**. Впрочем, любоваться – это сильно сказано; девчонки минуты не могли посидеть спокойно, смеялись, бегали друг за другом, словом, вели себя вздорно, так что мудрено было толком полюбоваться дамой своего сердца, тем более, что и сам Ричард старался не очень пристально на нее смотреть – не хотел, чтобы его интерес поняли братья или слуги.

Братья, может быть, даже не похвалили бы его вкуса... Кэтрин была стройная, угловатая еще девчонка, не до конца оформившаяся, но все равно, в том, как она улыбалась, качала головой, глядела на воду, переговаривалась с подругами, было, как казалось Ричарду, что-то магическое. Она была очаровательна, по крайней мере, для него; в ней было что-то хрупкое, ранимое, до боли привлекательное.

Впрочем, вскоре стало понятно, что Кэтрин вовсе не ангел небесный. В один прекрасный день прогулочная барка Йорков и ялик с девчонками подошли друг к другу почти вплотную; Ричард, на свое же горе, забыл об осторожности и уставился на предмет своих воздыханий во все глаза, не отрывая взгляда. Она, насмешница, перехватила его взор, небрежно посмотрела, фыркнула и расхохоталась, переглядываясь с подругами и опуская на лицо фай – но даже сквозь вуаль ее глаза изумрудно поблескивали. Может, это было кокетство, может, так она скрывала смущение, может, просто по-девчоночьи глупо хихикала, но Ричарду от этого было не легче – ведь ясно стало, что особого впечатления он на нее не произвел.

«Ладно, леди Кэтрин, -- подумал он тогда, -- мы еще посмотрим!» Окинул ее в ответ самым равнодушным взглядом, на какой только был способен, а в душе остались злость, разочарование и вспыхнул азарт. Не засмейся она тогда, так он, может, и позабыл бы вскоре об ее очаровании. Теперь же захотелось бороться и составлять хитроумные планы завоевания. Дело осложнялось тем, что Кэтрин была почти недосягаема – дочь недруга, да еще коменданта Тауэра! Ее почти никуда не выпускали, даже церковь она, наверное, посещала там же, в крепости. Впрочем, Кэтрин Скейлс, не будем загадывать; ясно только, что вы  слегка дурочка, иначе могли бы и удержаться от смеха, а раз это так, стало быть, задача в будущем будет облегчена.

Воспоминания так захватили его, что Дик не сразу заметил: локоть, оказывается, уже не болит. Бальзам Дайтона сотворил чудо. Раз от боли и следа не осталось, к чему, спрашивается, сидеть дома? О, этот дом, где обитает любящая матушка, все эти стены, где можно с ней повстречаться, -- уйти бы отсюда хоть на несколько дней, да некуда… Ничего у него нет, у младшего сына: ни титула, ни денег, одна только гордыня и желание всюду попытать счастья. Так зачем же сидеть дома – ведь может случиться, именно сегодня его ждет удача?!.. Ричард затянул пряжку на бархатном поясе, привесил к нему кинжал с трехгранным лезвием – подарок отца, и, забыв даже берет с лихо заломленным пером, спустился к воротам. Перемолвился со стражей и через минуту уже скрылся в сумерках.

Он не стал брать лодку, хоть лодочник и выбежал ему навстречу. Поглядел на огни Тауэра – раз они не погашены, значит, час еще не поздний. Сходить, что ли, в трущобы Уайтфрайерса, поглядеть на петушиные бои? Ричард двинулся было по направлению к Кэннон-стрит, но тут сзади послышались шаги и стало ясно, что кто-то идет за ним почти по пятам.

Было еще не так темно для грабителей, да и местность вокруг Тауэра не до конца опустела. Ричард обернулся, остановился, широко расставив ноги:

-- Послушайте, -- сказал он громко, -- добрый человек, оставьте-ка меня в покое!

Незнакомец, невысокий, приземистый, подошел, комкая в руках круглую фетровую шляпу. Это не был простолюдин, как с удивлением понял Ричард. Напротив, на странном человеке был широкий, добротного сукна полудлинный кафтан, мягкие шнурованные башмаки, через плечо был переброшен длинный, до пят, купеческий гарнаш*, -- словом, все обличало в нем горожанина. К поясу был прицеплен кошель, но сам пояс – и это показалось Дику еще более удивительным – был золотистый, рыцарский. Словом, этот преследователь никак не походил на грабителя. Лицо у него было невзрачное, даже некрасивое, вытянутое, с невыразительными глазами, коротким, будто обрубленным, широким носом. Довольно жидкая борода обрамляла подбородок.

-- Умоляю вас простить меня, милорд, -- начал человек нерешительно. – Я видел, как вы вышли, и осмелился идти следом. Накануне мне выпала честь присутствовать в Байнард-Кастле и наблюдать, до чего доблестно вы противостояли…

-- Ну уж, что такого доблестного в том, чтобы драться с братом, -- перебил его Ричард, все еще преисполненный недоверия. – Кто вы такой? Вы служите отцу?

-- Я, с вашего позволения, мастер Ричард, сторонник вашего отца. Не имею чести служить ему, но очень поддерживаю. – Голос у человека был нерешительный, тусклый, но говорил он довольно гладко. – Мое имя Джон Кросби, милорд, я лондонец, живу тут неподалеку…

-- Вы рыцарь? – спросил Ричард недоверчиво.

-- Стал им не так давно, -- признался Кросби, как показалось Дику, даже застенчиво. – При Сент-Олбансе.

-- Вот как! Вы, стало быть, сражались на нашей стороне?

-- Немного сражался, но, честно говоря, больше занимался провиантом. Овес для лошадей – вот мой товар.

-- Вы дворянин?

-- Я из джентри. – И словно, желая оправдаться за то, что занимается столь низменным ремеслом – торговлей, Кросби добавил: -- При  нашей бедности никакое занятие не зазорно.

-- Так вы бедны?

Кросби широко и простодушно улыбнулся:

-- Овес, пшеница и солод выручили меня, милорд.

Ричард не знал, что нужно этому человеку, не знал, зачем сам стоит и разговаривает с ним. Мало ли прихлебателей и всякого рода сторонников толпится у ворот Байнард-Кастла. Среди них может оказаться и какой-нибудь лазутчик Алой Розы, и даже убийца, подосланный Маргаритой Анжуйской. Но на опасность и всякого рода преследование у Ричарда было чутье, и сейчас это чутье ему говорило: вряд ли этот пятидесятилетний полурыцарь-полукупец способен что-то замышлять. Он похож на простофилю. Так почему бы и не поговорить с ним – иного занятия все равно нет.

Кросби снова заговорил – робко, извиняющимся тоном:

-- Я видел вас сегодня, милорд, и все думал…

-- Что вы думали?

-- Вы такой способный и упорный молодой человек, но… -- Кросби замялся: -- Не хотелось бы обидеть вас неосторожным словом…

-- Вам что-то не понравилось? – без всякого интереса бросил Ричард. Да и какой мог быть интерес? Вряд ли этот самый Кросби смыслит в военном искусстве больше него самого и способен высказывать необычные суждения.

-- Нет, это было замечательно, но я все думал: отчего такой храбрый молодой человек, как вы, сам себе не поможет?

-- О чем вы говорите, сэр?

-- О вашей хромоте, милорд.

Ричард молча глядел на него, с виду спокойный, но готовый в любую секунду взорваться. Что задумал этот джентри? Уж не Джордж ли его подослал – с него станется! Впрочем, для Джорджа это было бы чересчур сложно придумано. Но, даже если и так, не хватало, чтобы всякие мужланы приставали к нему на улице и говорили об его хромой ноге!

 

Кросби торопливо произнес:

– Есть ведь очень простой способ, милорд. Мой младший брат, к примеру, тоже был хром, как и ваша милость, но однажды кузнец прибил подкову на его башмак, и сразу многое изменилось. Это случай из жизни, клянусь вам. Почему бы вам, милорд, не сделать каблук выше, не поставить какую-то набойку – вам цены бы не было как воину, видит Бог. И ведь это так просто.

– Да, просто, – ошеломленно повторил Ричард.

Сбитый с толку, он уставился на Кросби. Гнев испарился. Ясно было, здесь не об оскорблении идет речь. Да этот приземистый человек будто послан Небом! До чего простой, даже дурацкий совет он дал, – и вот, поди ж ты, ему самому ни разу такая простейшая мысль не пришла в голову, хотя думал он об этом постоянно!

Ричард яростно потер лоб. Злясь на самого себя, все еще удивленно произнес:

– Это вы неплохо придумали, сэр. Совсем даже неплохо. Я непременно подумаю над этим, уж будьте уверенны.

– Если позволите, – сказал Кросби, – и если это вам не покажется чересчур большой дерзостью с моей стороны, мы могли бы обсудить все это у меня дома. Вы будете для меня дорогим гостем, милорд. Моя жена позаботится об отличном ужине, да и вообще, мы сделаем все, чтобы доставить вам удовольствие… Я живу недалеко, у Епископских ворот. У меня скромный дом, совсем еще новый…

Ричард не мог бы сказать, почему, но ему вдруг пришло в голову: да, он, пожалуй, согласен. Зачем все это ему нужно – трудно было сказать. Однако почему бы не пойти? Может, там окажется уютнее, чем в родном доме. Дик про себя усмехнулся: этот Кросби зачем-то доставляет себе труд думать о нем и его заботах, давать советы, и это следует ценить. Доселе только Дайтон, наверное, поступал таким образом.

Он лишь неуверенно возразил, пожав плечами:

– Ворота Сити наверняка уже закрыты. Не только мне, но и вам уже не попасть в Сити до утра.

– С вашего позволения, я живу не в Сити, милорд, а сразу за Епископскими воротами, на улице Бишопсгейт. Как раз напротив церкви святого Магнуса – старая такая, помните? Так что нет никакой нужды попадать в Сити, ваша милость.

Джон Кросби был явно рад, что его предложение принято: не мог удержаться, чтобы не потереть одна об другую руки, шел быстрым, торопливым, странным шагом, даже чуть подпрыгивая, твердил о том, до чего высокая честь ему оказана – как же, принимать у себя сына его светлости герцога Йорка! Ричард шел молча. Порой сожалел о том, что согласился, порой утешал себя тем, что и так нечего было делать.

То, что Кросби называл «скромным домом, совсем еще новым», оказалось на деле настоящей купеческой усадьбой. Возведена она была и вправду совсем недавно, причем не без роскоши; казалось даже, хозяин использовал лучшие материалы – дорогой голландский кирпич, мощные дубовые брусья, лучшие стекла для оконных витражей. На фоне темного неба при свете луны вырисовывались острые коньки крыш; деревянный верхний этаж нависал над каменным нижним. Через низкую подворотню Кросби и Ричард вошли, пересекли прямоугольный двор. Белели в полумраке резные наличники дверей и окон. Какие-то люди, видимо, слуги, приветствовали Кросби как хозяина. По несколько узким переходам он провел гостя в главный зал дома.

Здесь пылал камин под большим колпаком, по размерам не уступавший некоторым герцогским каминам в Байнард-Кастле и Йоркшире. Пол был выстлан лентами четырехугольных поливных изразцов; низкие дубовые перекрытия украшены резьбой и выкрашены в красный цвет; окна разделены переплетами на квадраты. Все  дышало чистотой, совсем недавно нанесенной краской и свежей известковой побелкой.

Кросби вошел тихо. У камина, спиной к нему, стояла стройная женщина. Поднявшись на цыпочки, она зажигала свечи в медных канделябрах. Купец торжественно провозгласил:

– Жена, ты только погляди: нам высокая честь оказана. Сам Ричард Йорк, сын его светлости герцога, почтил наш дом своим присутствием.

Женщина обернулась, застигнутая врасплох. И Ричард, поглядев на нее, честно говоря, застыл, ибо вовсе не ожидал, что супруга его невзрачного знакомого окажется такой пригожей с виду. До сих пор ему почему-то казалось, что леди Кросби непременно должна быть почтенной, пожилой уже матроной, похожей на купчиху. На самом же деле это была молодая женщина, а в тот миг в глазах Дика она и вовсе выглядела молоденькой.

Да, она оказалась прелестной женщиной среднего роста, очень тоненькой и даже слегка хрупкой, с изящными белыми руками, которые впору были бы и герцогине, с чистой бело-розовой кожей. У нее были голубые, чуть насмешливые глаза, аккуратный носик, свежие полные губы, маленький округлый подбородок; здоровый румянец разливался по щекам – словом, о такой внешности многие женщины только мечтать могут. Мила она была необыкновенно: домашнее платье, чуть-чуть приспущенное, обрисовывало покатые плечи, тугой передник подчеркивал осиную талию, и вся эта одежда, такая, в сущности,  простая, сидела на ней кокетливо, по-особенному. Жаль только, что нельзя было догадаться о цвете волос леди Кросби – так надежно скрывала их муслиновая барбета; но, впрочем, по молочной белизне кожи можно было предполагать, что женщина эта – рыжеватая блондинка.

Она зарделась, видимо, не ожидала никаких гостей сегодня, и, прикусив губу, присела перед Ричардом в реверансе:

– Какая честь для нас, ваша милость. Мы и мечтать о подобном не смели.

Ричард глядел на нее, не отрывая взгляда, сам не понимая, что с ним творится. Кросби, скидывая гарнаш, с нескрываемой гордостью пояснил:

– А это, милорд, как вы поняли, – моя жена, леди Эдит.

 

 



* Днем, который следует отметить белым камешком (лат.; выражение произошло от обычая древних римлян таким образом отмечать счастливые события).

* Кафедральный собор в Саутворке, предместье Лондона на южном берегу Темзы.

** Вечерня (лат.)

* Легкое прогулочное судно.

** Приток Темзы, река, делившая Лондон на две части. Теперь течет под землей.

* Верхняя одежда типа балахона, широкая, со складками.

"Валтасаров пир", новое издание

И продолжение отрывка из "Лилий-2"

3

 

 

-- Вот это да, -- произнес он с непонятным выражением. – Какая встреча!

В первый момент у меня мелькнула мысль, что это ловушка. Эме, эта мерзавка, нарочно заманила меня сюда, чтоб свести со злейшим врагом! Вне себя от ярости, я взглянула на подвыпившую герцогиню: мол, это твоих рук дело? Однако Эме, казалось, ничего не поняла из моего взгляда, и злорадного торжества в ее поведении не наблюдалось, только явная неприязнь, как и прежде. Да и Клавьер не выглядел как человек, заманивший кого-либо западню, -- он был удивлен, казалось, не менее, чем я.

-- Здравствуйте, друг мой, -- бросила ему Эме, сделав пригласительный жест рукой, -- присаживайтесь! Всегда рада вашей компании… Со мной моя давняя знакомая, герцогиня дю Шатлэ. Мы заехали сюда, чтобы пообедать и поболтать о прошлом.

-- Герцогиня дю Шатлэ, -- повторил он, не спуская с меня взгляда. – Да, прелестно… Ну, что ж, мое почтение!

Для полной нелепицы не хватало еще того, чтоб теперь уже он мне представился. Я застыла, комкая в руках салфетку, не представляя, как поступить. С одной стороны, здравый смысл приказывал мне бежать отсюда, с другой – Эме была не столько пьяна, сколько агрессивна, и нюх на сплетни у нее вряд ли притупился от выпитого шабли. Если она ничего не знает о моих отношениях с Клавьером и раз он сам ей об этом не разболтал, пусть так и остается в неведении. Если я бесцеремонно сбегу, она что-то заподозрит, если останусь – ничего не заметит…  Меньше будет грязи выливаться на меня в Париже! Сейчас, когда в столице находился Александр, я была настроена любой ценой избегать скандалов, связанных с моим прошлым.

-- Я слышал, что ваш супруг в Париже, мадам, -- произнес банкир, будто угадав мои мысли, и тон его был на удивление учтив. «Вероятно, это для публики, -- подумала я, -- тоже зачем-то скрывает факт нашего знакомства, подлец! Вот только зачем?» – Прогуливаясь по Елисейским полям, я видел статью о нем в «Монитере».

Из кармана его сюртука действительно выглядывал уголок свернутой газеты.

-- Что же вы стоите? – бурно вмешалась Эме. – Садитесь, наконец, и скрасьте наше женское одиночество! Отведаете с нами белого вина?

-- Э-э, нет. Даже видеть его перед собой не хочу. Да и вам, дорогая Эме, пора прекратить пить, иначе вы не дойдете до экипажа.

Он сделал знак, и графин, пугавший меня, вмиг убрали со стола. По всей видимости, Клавьер был в курсе наклонностей своей подруги и желал избежать эксцессов. Взгляд его серых глаз, направленных на меня, был светлый, вроде как открытый, но я чувствовала, что он сосредоточенно о чем-то размышляет, хотя и не могла понять, о чем именно. Будто решившись на что-то, он галантно пододвинул мне стул.

-- Прошу вас, герцогиня. Уверен, статья в «Монитере» будет вам интересна.

-- Какое внимание уделяет консульская печать нам, роялистам! – захохотала Эме. – О нас уже пишут в газетах, черт возьми! Кто бы знал, когда у нас благодаря этому появятся деньги?

Я присела за стол, натянутая как струна. В газете, которую он мне предложил, действительно была статья, в которой говорилось о миссии Кадудаля в Париже и упоминалось имя Александра наряду с именами Бурмона, Соль де Гризоля и Сент-Илэра. «Жорж Кадудаль прибыл в столицу, чтобы заключить мир с первым консулом и принять его предложение присоединиться к республиканской армии, -- говорилось в газете, -- все условия этого перемирия были обсуждены еще в январе, и планы Англии, таким образом, ожидает абсолютный крах. Кадудаль полон решимости поставить свои отряды на службу Республике».

Я читала эту галиматью, но от моих глаз не укрылась пантомима, разыгравшаяся за столом в течение считанных минут. Клавьер, перед которым здешний персонал вился, как уж на сковородке, шепнул пару слов официанту, тот сломя голову помчался к помосту, где распевал Гара, и, очевидно, передал ему какую-то просьбу банкира. Модный певец, закончив очередную арию, тут же устремился к нашему столу и решительным движением сграбастал Эме за талию.

-- Умираю от желания потанцевать с вами, душенька! – воскликнул он, все так же картавя. – Давайте же, пару гавотов, с вашей несравненной грацией!..

Эме не заставила себя уговаривать и охотно отправилась танцевать в обнимку с певцом. Я подняла на Клавьера довольно мрачные глаза.

-- Услали Эме подальше, да? Ловко это у вас получается!

-- Почему бы нет? – Его тон был невозмутим. – Этот красавец каждую среду поет на вечерах у моей Терезы, получает за это деньги, которых не заслуживает.  Разве не может он оказать мне услугу?

-- А зачем вам эта услуга, позвольте спросить?

-- Мне нужно поговорить с вами без свидетелей, только и всего.

Размышляя, что бы это все значило, я медленно отложила газету.

-- С чего вы взяли, что я буду говорить с вами?

Он вальяжным жестом достал из кармана сюртука золотые часы, проверил время и, чуть наклонившись ко мне, вполголоса произнес:

-- Признаться, я слышал, что вы в Париже. И сейчас, когда случай нас вот так неожиданно свел, я решил, что вам небезынтересно будет поговорить о своем муже.

-- О моем муже? – У меня застучало в ушах. Сам факт того, что он упоминает об Александре, был невероятен. -- Да что вы о нем знаете?

-- Я могу дать ему дельный совет.

-- Зачем?

-- Затем, что в деле, которым он занимается в столице, есть и моя заинтересованность.

Заметив, что я крайне насторожена, он усмехнулся:

-- Полноте! Не дуйтесь. Что нам теперь делить? Все в прошлом. Дело чисто политическое, так что можете спрятать иголки.

-- Политическое дело, -- повторила я насмешливо. – Вы еще не достаточно насиделись в тюрьме? Вам так понравилось в Сен-Пелажи, что вы снова ищете интриг?

Он закурил сигару, поднесенную официантом. Взгляд его обратился к танцующим, он проследил за Эме, которая в достаточном отдалении от нас галопировала с Гара. Потом, стряхнув пепел с сигары, признал:

-- Черт возьми, милочка, вы хорошо осведомлены. Наверное, наш общий друг Талейран снабжает вас нужными сведениями?

-- Вы не очень бахвалитесь, записывая Мориса в друзья? – съязвила я, пропуская мимо ушей это его «милочка». Разве в обращении было дело? – Он друг первого консула, а вы, как известно, в опале у нынешнего режима.

Клавьер пожал плечами.

-- Друг, недруг… Это все так быстро меняется нынче, мадам. Однако вы не вполне представляете себе картину мира, и я вас кое-чем удивлю. Нашему общему другу, -- он сказал это подчеркнуто настойчиво, -- да, именно так… нашему общему другу я обязан тем, что был не расстрелян этим корсиканцем, а только арестован. Так что связи с Талейраном у меня вполне дружеские, можете мне верить.

-- Каким же образом Морис вас спас? – спросила я недоверчиво.

-- Да вот так, представьте. Спас запиской. Когда 25 января я возвращался вечером домой, дворецкий передал мне письмо, написанное карандашом. Записку оставили с рекомендацией не позволить мне пройти в дом, пока я не прочту ее… Талейран предупредил меня, что мне грозит полная конфискация, высылка, возможно, даже расстрел. Ну, благодаря такому предупреждению я решил переночевать в другом месте… где успел подготовиться к аресту и почистить свои дела. Вы же слышали, что после проверки моих счетов ровно ничего не нашли, сколько бы Бонапарт ни бесновался.

Легким жестом прикоснувшись к левой стороне груди, Клавьер вкрадчиво добавил:

-- А записку я храню здесь, у сердца. На всякий случай.

Я внимательно смотрела на него. Вид у Клавьера был крайне респектабельный, свежий, если не сказать лощеный, и самоуверенный. Одет он был с иголочки, как всегда: молочного оттенка сюртук, великолепный, хорошо повязанный галстук гранатового цвета с умопомрачительной бриллиантовой булавкой, высокие, предназначенные для верховой езды сапоги а ля рюсс[1] из мягчайшей шоколадной замши. Изящные запонки из весьма модного нынче сердоликового камня украшали шелковую сорочку у запястий… Прическа у него была новая, а ля Тит[2], но светлые волосы были завиты по-прежнему очень искусно. В общем, и эта одежда, и эта прическа ему очень шли, и он выглядел даже лучше, чем обычно. Во всяком случае, он нисколько не походил на затравленного, побитого обстоятельствами врага Консулата.

«Возможно, это Тереза так о нем заботится, ведь он вроде бы сейчас начал жить семейной жизнью, -- предположила я мысленно. – Впрочем, что за вздор! Тереза – ха, образец вкуса!» Мне было известно, что эта львица моды однажды явилась в Оперу в натуральной тигровой шкуре, перехваченной золотым поясом и доходящей едва ли до колен, с колчаном, усыпанном бриллиантами, за спиной, -- тут можно было говорить о чем угодно, только не о хорошем вкусе.

-- Да, у меня все хорошо, -- заявил он, заметив мое пристальное внимание. – И успокойтесь, я не собираюсь вливаться в ваши ряды и лично поднимать белое знамя. Я лишь хочу осложнить корсиканцу жизнь, только и всего. Раз уж вы повстречались мне, я кое-что передам вашему супругу, ведь иного способа повлиять на него у меня нет.

Я молчала. Кое о чем я уже начинала догадываться, конечно. Сообщение об участии Талейрана в спасении банкира от расстрела меня в общем-то не удивило, и я сразу ему поверила, потому что оно звучало вполне правдоподобно. Морису это свойственно – раскладывать яйца в разные корзины, особенно если предположить, что через Клавьера он кое-что зарабатывает на бирже. Ясно, что он не желал его полной гибели… Однако Клавьер, очевидно, затаил большое зло на консула и стремится слегка подточить ножки у стула, который нынче занял Бонапарт.

-- Вы избежали расстрела за финансовые махинации, -- сказала я резко, -- но, вероятно, не поняли, что роялистские дела – куда более опасны. Лучше вам в них не вмешиваться.

-- Боже упаси! Даже не собираюсь. Просто я слышал, мадам, что некоторые ваши собратья по сословию колеблются и готовы пойти на службу к Бонапарту. Передайте им, чтоб не делали этой глупости. Он передушит их по одиночке, точно котят, сразу после того, как продемонстрирует публике, что обесчестил их. Читали «Монитер»? Даже в газете он их принижает.

-- Запугиваете? – спросила я насмешливо. – Неужели вы думаете, что роялисты не подумали об этой опасности быть обманутыми еще до того, как приехали в Париж?

-- Приехали-то они в Париж под нажимом, если не сказать под конвоем, -- парировал он. – Но теперь они вольны бежать отсюда, пока корсиканец еще на что-то надеется и медлит. Пусть скажут ему «нет» и убираются в Англию, там им найдут достойное занятие и достойно вооружат. А я, со своей стороны, готов содействовать им в побеге и во всем остальном. Для этого у меня есть кое-какие способы.

-- Будьте спокойны, -- ледяным тоном сказала я, -- они не будут нуждаться в помощи, если примут решение бежать или бороться с консулом.

-- Ну, во всяком случае они могут рассчитывать на меня, если решатся на побег. Да и что значит решатся? У них-то и выбора другого нет: останься они здесь, им рано или поздно наступит конец, вы уж поверьте, моя милая.

Он отбросил сигару и с ожесточением повторил:

-- Я хорошо изучил этого ублюдка. Он раздавит всякого, кто с ним не согласен. Одна надежда на то, что Англия его образумит.

«Ублюдок» -- это, конечно, был Бонапарт… Я помешала ложечкой чай, не зная, что сразу ответить. Ненависть банкира к первому консулу была понятна: последний мало того, что пресек разворовывание казны, принятое при Директории, и положил конец всесилию Барраса, закадычного друга Клавьера, он еще и засадил банкира в тюрьму, пытался отдать под суд, и только вмешательство финансовых воротил и недовольство буржуазных кругов остановило Бонапарта от этого шага.

Это все было ясно. Но мне сейчас открылся один поразительный факт: Клавьер, по-видимому, абсолютно ничего не знает о планах Талейрана ввести меня в ныне создаваемый консульский двор!.. Он воспринимал меня как супругу пламенного роялиста, которая приехала в Париж лишь затем, чтоб поддержать мужа. Если б он знал хоть что-то… он не произнес бы ни одного из тех опасных слов, которые я услышала нынче. Как видно, Талейран, несмотря на дружбу с ним, утаил от него нюансы приготовления к балу и мою предстоящую роль на этом балу.

«По сути, этот торгаш у меня в руках, -- подумала я ошеломленно. – Я могу подставить его, довести до тюрьмы, если соглашусь играть в эту игру. Шутка сказать –  предложение помощи роялистам! Желание им содействовать… За это упекут в Консьержери без особых церемоний». Действительно, что мне мешает просто рассказать об этом разговоре первому консулу, когда я увижу его на балу?  Я лишь намекну, что богатейший человек страны готов поддержать роялистские заговоры. Всего несколько слов… и месть будет такой сокрушительной…

«Я пойду на бал. Теперь уже точно. Похоже, там могут решиться очень многие вопросы…».

Пока я напряженно размышляла, Клавьер не молчал. Он говорил о том, что много слышал о моем муже и поражен его несгибаемостью, его бескомпромиссной позицией, а я смотрела на него, и сотни противоречивых мыслей бились у меня в мозгу. Он сделал мне так много  зла. Изощренными интригами лишил имущества, бросил беременную с двумя дочками на руках, потом, когда моя жизнь наладилась, устроил полицейскую погоню за мной по всему Парижу… Еще два года назад я узнала о том, что банкир выполняет тайные поручения английского кабинета. Он нечист на руку, невероятно изворотлив, он запускал руки по локоть в государственную казну… Господи, да он тысячу раз заслужил наказания, если не казни, то долгого, очень долгого заключения! Разве справедливо то, что такой человек живет в роскоши, спит с красивой женщиной, нянчит  новорожденную дочь, ездит верхом, наслаждается жизнью?..

С другой стороны, он – отец Вероники и Изабеллы… Человек пусть и подлый, но невероятно деятельный, умный делец, финансовый хищник. Я могу попытаться его погубить, но что скажут мне дочери, если когда-либо узнают об этом? И что, если он в результате какой-то интриги все-таки вывернется, ускользнет от наказания? Не расправится ли он со мной? Его торговый дом имеет, как говорят, щупальца по обе стороны света! И в Англии от него не укроешься, он там себя чувствует, как дома.

Не в силах скрыть нервную дрожь, я порывисто придвинула к себе чашку с чаем. Посуда звякнула от резкого движения, чай разлился, но я все-таки сделала пару глотков. Черт возьми, надо успокоиться. И надо понять, что он там говорит, я совсем перестала к нему прислушиваться…

-- Передайте своему супругу, мадам, что обещаниям корсиканца доверять нельзя. Он не держит слова, и растоптать договоренность для него – пустяк. Среди нас, деловых людей, это не принято. И я уверен, что среди роялистов -- тоже.

-- Какое же обещание, данное вам, он растоптал? – спросила я довольно рассеянно, потому что слишком важная дилемма, более важная, чем ответ на этот вопрос, занимала меня в тот миг. По сути, вероломство Бонапарта было мне и без того известно, хотя бы по истории с гибелью графа де Фротте.

-- Проклятье! Я дважды встречался с ним по поводу государственных финансов. Директория задолжала мне четыре миллиона, а этот коротышка требовал у меня снова внести в казну целых двенадцать! Каждый раз он обещал мне вернуть этот давний  долг взамен за мои услуги, вручал приказ о выплате. И всякий раз, едва я услуги оказывал, он этот приказ отменял! Это не говоря уже о том, что товары на моих складах были конфискованы, многие бумаги растащены, и он мне еще ничего из этого не вернул. И, похоже, не собирается возвращать.

Понизив голос, он добавил:

-- Финансовые круги столицы, мягко говоря, весьма обеспокоены. Этот генерал хочет управлять деньгами так же, как управляет своими солдафонами. Но этот номер у него не пройдет, о банкиров он поломает зубы.

Все эти фантастические цифры – четыре миллиона, двенадцать – звучали для меня как нечто невероятное. Я невольно почувствовала, что говорю сейчас с человеком совершенно иного плана, чем мой муж и его друзья. Это был человек неблагородный, без особых привычных мне принципов, но по-своему цепкий и сильный, этого нельзя было отрицать. «И я могу упрятать его за решетку, -- снова пронеслось у меня в голове. – Наверняка Бонапарт понимает, как опасен для него Клавьер… такой решительный… и владеющий вдобавок капиталом в тридцать миллионов франков…»

Не подозревая, какие мысли будоражат мое сознание, банкир вполголоса повторил:

-- Я и мои друзья готовы объединить усилия с вами, роялистами. Передайте это супругу, мадам, и, если возможно, господину Кадудалю. Ходят слухи, что господин Кадудаль намеревается похитить первого консула по дороге в Мальмезон. Так вот, если б это случилось, если б какие-нибудь смелые люди увезли этого корсиканского вымогателя из Парижа куда-нибудь подальше и подольше не отпускали, многие коммерсанты не пожалели бы денег, чтобы помочь этим удальцам.

Я чуть не подпрыгнула, услышав такое. Похитить первого консула! Несмотря на то, что я была супругой одного из самых видных роялистов, ничего подобного мне слышать не приходилось.

-- Это полная ерунда! – заявила я озадаченно. – Об этом совсем нет речи! Как… как только можно выдумать подобное?

Он откинулся за спинку кресла.

-- Вы, мадам, просто передайте своим друзьям то, что я говорю. Из своих источников я знаю, что такие планы есть. Но, вероятно, их не обсуждают с женщинами, и это правильно. – Он улыбнулся: -- Не всякий, подобно мне и Талейрану, признает силу женщин в политике.

От меня не укрылось, как вежливо и учтиво он вел этот разговор. Если не считать словечка «милочка», пару раз по привычке слетевшего у него с языка, в течение всей беседы он уважительно величал меня «мадам», чего я со времен взятия Бастилии у него не наблюдала. В общем, Клавьер был совершенно уверен, что говорит с преданной супругой роялиста, знатной дамой, не помышляющей ни о чем, кроме как о помощи мужу. Он не угрожал, не язвил, не намекал на прошлое, некогда связавшее нас кратковременными любовными узами, -- он вел себя со мной, как с герцогиней, чуть ли не впервые ему представленной. «Надо же, как возжелал союза с роялистами! – подумала я даже с некоторым злорадством. – Быстро же нужда научила его хорошим манерам!»

Однако вслух я не знала, что ему сказать. Ясное дело, что я никогда в жизни не заговорю с Александром о Клавьере и не буду пересказывать ему этот разговор. Нет-нет, это совершенно исключено. Но вот с другой стороны… если мне понадобится отомстить банкиру… то есть если мне очень захочется… я вполне могу использовать эти неожиданно свалившиеся на меня сведения.

-- Мне надо подумать, -- сказала я негромко, и была в тот момент совершенно искренна. Мне действительно очень многе надо было осмыслить. – Да и вообще уже поздно. Сейчас вернется Эме и…

-- Я провожу вас до выхода. На пороге сейчас невероятная толчея, вам не удастся сразу отыскать свою карету.

Я не очень хотела этого, но не стала протестовать, отчасти потому, что голова моя была занята иными мыслями, отчасти и из-за того, что публика у Фраскати действительно внушала мне опасения. Пусть уж поохраняет меня, на него после этого разговора можно положиться… Довольно галантно он довел меня до выхода, предупредительно распахивая передо мной двери. В какой-то миг его рука случайно дотронулась до моей руки, а сам он, подавшись вперед, оказался так близко, что его шляпа коснулась моей.

Я отдернула пальцы. Он остановился на миг, в его серых глазах мелькнуло нечто похожее на огонек интереса.

-- Пройдемте уже, -- сказала я резко. – Вечереет.

Усмехнувшись, он с поклоном пропустил меня вперед.

У входа действительно было людно. Масляные светильники, сделанные в форме греческих факелов, рассеивали темноту весеннего вечера оранжевым сиянием. Их блики отражались в стеклах окон. Ржали лошади. Коляски подъезжали одна за другой, из них выходили пары, стайки молодых девушек с кавалерами. Было шумно и суетно. Клавьер дал поручение своим слугам найти экипаж герцогини дю Шатлэ.

-- Я мог бы и сам доставить вас домой, -- заявил он вдруг, бросив на меня пытливый взгляд. – Моя пара здесь. Однако вы откажетесь, не правда ли?

-- Правда, -- отрезала я. – Откажусь.

«Его пара» -- это были две тонконогие, изящные вороные лошади, нервные, капризные, породистые животные, запряженные в открытую коляску, ожидавшую хозяина на лучшем месте у входа в ресторан Фраскати. Украшенные серебряной сбруей, невероятно ухоженные, они производили впечатление чрезвычайно дорогих – да и, в сущности, таковыми были, я-то разбиралась в лошадях.

-- Они бесподобны, -- вырвалось у меня невольно. – А вы что, сами правите?

-- Это модно сейчас в Париже. Проехаться по Елисейским полям, самому держа вожжи! Черт возьми, я это люблю.

Какая-то странная атмосфера повисла между нами. Я даже не могла бы сказать, что это, -- атмосфера тревоги, что ли, противостояния и какого-то странного, замешанного на тревоге и антагонизме влечения… Краска поневоле стала разливаться у меня по лицу. Клавьер не сводил с меня взгляда,  изучая мой наряд: шелковое платье в белую и черную полоску, которые, сливаясь, образовывали прелестный серый фон, мои туфли из мягкой серой кожи с жемчужными пряжками, кашемировую накидку и светлую шляпу из фетра, мои сливочного цвета перчатки… когда я натягивала их, он, казалось, не упускал из виду ни одного моего движения.

 Я чувствовала, что происходит что-то неуместное. Вот незадача, где же эта карета и этот Брике? Почему так долго приходится их ждать?.. От волнения жилка забилась у меня на шее, и пересохло в горле. Сейчас этот банкир брякнет что-то не совсем пристойное, я чувствовала это интуитивно… он же откровенно любуется мною как женщиной!

-- Вы приехали в Париж с детьми? – спросил Клавьер вдруг.

Изумленная, я повернула к нему лицо. Меньше всего на свете я ожидала от него такого вопроса!

-- Послушайте, -- сказала я решительно, едва справляясь с удивлением. – Вам лучше думать о своих детях!

-- Да, вы правы. – Он мечтательно улыбнулся. – У меня теперь есть дочь. Клеманс, она родилась в январе. Это такой милый цветок, если б вы знали.

Меня почему-то не на шутку взбесили эти слова. Надо же, какая нежность к какой-то сопливой Клеманс! Сорокалетний мужчина наконец-то поверил, что обзавелся дочерью! Я и не подозревала, что меня могут обуять такие странные чувства: неожиданная, вроде бы беспричинная, неуместная ревность к чужому ребенку и жгучая обида за дочерей собственных.

-- Клеманс, -- повторила я задыхаясь. – Вот как. И что… вы теперь уже твердо уверены, что это -- именно ваша дочь?

Однако никакая моя язвительность не могла стереть этого дурацкого, на мой взгляд, мечтательного и нежного выражения с красивого лица Клавьера.

-- Намекаете на прошлое моей Терезы, мадам? Да, оно не было безупречным. Но в том, что Клеманс – моя дочь, я уверен абсолютно.

Он добавил многозначительно:

-- По природе я недоверчив, вы  знаете. Детей мне приписывали и ранее, но только мадам Тальен подарила мне ребенка, которого я стопроцентно считаю своим.

«Я знаю, что он недоверчив!» Вот проклятье! Ему приписывали детей! Какая наглость… И какие гнусные намеки! Черт побери, продолжать этот разговор было невозможно, он всколыхнул во мне слишком тяжелые воспоминания. Еще немного – и я могла бы выдать себя каким-то недостойным жестом или неуместными словами. Я могла бы дать ему пощечину, да, пощечину, в конце-то концов!.. Однако в этот самый миг, к счастью, из-за поворота показались мои лошади, а так же Брике на козлах, и я усилием воли заставила себя сдержаться.

-- Вот и мой экипаж, -- с облегчением выдохнула я, махнув рукой своему извозчику. Этот жест позволил мне отвернуться, кусая губы, и скрыть бешенство.

Отблески фонарей плясали по лицу Клавьера и казалось, будто он улыбается.

-- Так вы подумайте о том, что я говорил, мадам!

-- Непременно, -- резко бросила я на ходу, не протягивая ему руку для прощания. – Даже не сомневайтесь!

Банкир смотрел мне вслед еще долго после того, как мы отъехали.

-- Стоит и наблюдает, будто ему делать нечего! – возмущенно информировал меня Брике, направляя коляску на бурлящие экипажами Елисейские поля.



[1] Сапоги, в которые заправлялись брюки.

[2] Короткая стрижка, модная в те времена. Волосы коротко подстригались на затылке и завивались крупными прядями, направленными чуть вперед, к лицу.

"Лилии-2", отрывок

Глава вторая

Пьяная герцогиня

2

Эме де Куаньи, герцогиня де Флери, была моей ровесницей и я, конечно, не раз встречала ее при Версальском дворе, но круги нашего общения были различны и я никак не могла бы сказать, что считалась ее приятельницей. Впрочем, забыть эту женщину нельзя было бы, даже увидев ее всего один раз, -- она считалась признанной красавицей, за очарование ее называли «королевой Парижа», а писатель Шодерло де Лакло, поговаривали, обессмертил ее порочную прелесть в образе маркизы де Мертей[1]. Неизвестно, насколько точным было его перо, но о герцогине де Флери действительно ходили толки: выданная замуж в пятнадцать лет, она напропалую изменяла мужу и славилась многочисленными любовными связями – настолько многочисленными, что это вызывало оторопь даже у видавшего виды версальского общества.

         Я помнила ее восхитительной юной женщиной, гибкой, как ива, с каштановыми, отливающими золотом волосами и бархатными глазами на фарфоровом личике, черты которого можно было бы назвать идеальными. Ее внешность вызывала тогда во мне чувство женского соперничества, и я не стремилась записывать ее в подруги. Сейчас, спустя десять лет, она сохранила свою красоту, но стала массивнее (хотя тяготы материнства ее, кажется, миновали). Ее налитая грудь выглядела тяжеловато в лифе платья-чехла, сшитого из дорогого лимонно-желтого шелка.  Округлое лицо с темно-пунцовыми губами манило и притягивало взгляд, но ему не хватало свежести, -- слишком явны были признаки недосыпания и излишеств, а огромные темные глаза были подернуты знойной и влажной поволокой, выдающей женщин, которые настолько любят мужчин, что уже потеряли им счет в своей постели.

         Меня удивило ее имя – графиня де Монтрон, но она опередила любые мои расспросы, безапелляционно заявив:

         -- Да, дорогая моя, я уже очень давно не герцогиня де Флери. И – даже уже не графиня де Монтрон… Я дважды разведена, и мне очень нравится, когда меня называют так, как называли в юности: Эме Франкето де Куаньи.

         Она не вдавалась в ностальгию о Версале, не предавалась воспоминаниями о короле и злосчастной судьбе Марии Антуанетты. Прежде чем я успела осмыслить ее заявление о двойном розводе (раньше мне не приходилось встречать дам, переживших такое), Эме деловито завершила свой визит у Розы, забрала полагающиеся ей упаковки с товарами и решительно предложила прогуляться по улицам Парижа и побеседовать.

         -- Погода восхитительна! Не всегда март в столице так чудесен. Скажите своему кучеру, пусть следует за нами, а мы полюбуемся Сеной и поговорим. Приходилось уже вам видеть, Сюзанна, как пляшут парижане на площади Звезды? Да, жизнь продолжается… и продолжается даже без нас, аристократов, как это ни обидно!

         Она прибыла в лавку мадемуазель Бертен в добротной открытой коляске, над которой был натянут примечательный зонт из плотной светлой тафты, -- гулять в таком экипаже действительно было одно удовольствие, и, раз она обладала таким средством передвижения, можно было подумать, что ее финансовые дела идут неплохо. Но Эме и тут предвосхитила мои замечания.

         -- Буду откровенна: в Париже у меня есть друзья, которые меня поддерживают. Одного вы знаете, это – наш с вами общий знакомец Морис, который нынче в таком явном фаворе у корсиканца… -- Она засмеялась, блеснув белыми зубами: -- Впрочем, коляску мне одалживает банкир Клавьер. Сказала вам уже Роза об этом? Нет-нет, мы с ним не любовники, только деловые партнеры: оба не любим Бонапарта и оказываем друг другу поддержку в салонах.

         -- Вы много посещаете салоны?

         -- Почти каждый вечер. Бываю у мадам де Монтессон, хотя там невыносимо скучно, и даже у принцессы де Водемон, хотя у нее иногда собирается всякий сброд… Она принимает даже Фуше. Лучшее место – у мадам де Сталь. Вот где оттачивают языки на первом консуле!

         Она дала знак своему извозчику и, чуть повернувшись ко мне, снова улыбнулась:

         -- Однако это место не для вас. Морис готовит вас для иного.

         Все эти намеки были мне не особо приятны, равно как и ее немного бесцеремонная манера обращения, но я не выдала недовольства и покачала головой:

         -- Для чего меня можно готовить, мадам де Куаньи? Я замужняя женщина и…

         -- И? Почему же вы не в отеле «Нант», рядом со своим мужем?

         Это был логичный вопрос. Я сдержанно ответила:

         -- Иной раз жена своими средствами может добиться большего для мужа, чем он сам.

         -- Вот как? Может, вы, подобно многим нашим, надеетесь вернуть свое имущество? Там, где бессильна шпага мужа, сработает красота жены?

Через сад Тюильри мы ехали к набережной Сены. Река блестела на весеннем солнце, ее гладь бороздили  груженые углем и песком лодки, а каменные берега были сплошь уставлены железными прилавками старьевщиков. Ночью товар запирался на ключ, а днем шла бойкая торговля. И чего тут только ни продавалось! Ремесло старьевщиков процветало, и по его процветанию ясно можно было судить, что старая эпоха безвозвратно ушла, а новая начинается. Вдоль набережной продавали старые фамильные портреты, на которых легко можно было узнать лица предков версальских завсегдатаев, фарфоровую посуду, ранее принадлежавшую знаменитым родам, гобелены, извлеченные из национализированных аристократических особняков, старинные фолианты из дворянских библиотек, древнее оружие и регалии. Теперь все эти сокровища искали новых владельцев так же, как раньше нашли новых собственников дворянские замки, леса и охотничьи угодья.

         Эме проследила за моим взглядом.

         -- Печально, не так ли? Наше прошлое… Хоть бы кусочек этого вернуть, об этом мечтают все эмигранты! Как это облегчило бы нашу жизнь. Подумать только, мне приходится играть на бирже, чтобы как-то поддерживать достойный уровень существования!

         Я удивленно посмотрела на нее. Играть на бирже? Странно было даже предположить, что она умеет это. Я, к примеру, абсолютно не представляла себе тонкостей этого занятия. Впрочем, в нынешнем Париже женщины занимались не только финансовыми спекуляциями, но и управляли шестерками лошадей, носились зимой на коньках, полуобнаженные разъезжали верхом, по английскому обычаю упражнялись на турниках – словом, делали то, что и мужчины.

         -- Я не знала, мадам де Куаньи, что наши собратья по сословию так озабочены возвращением своих имуществ. То есть я предполагала, конечно, что…

         -- Озабочены, мадам де Ла Тремуйль, уверяю вас! И чрезвычайно. Многие вернулись абсолютно без гроша. Деньги – вот что у всех в голове! Что прикажете делать герцогам де Ноайлям, которые раньше имели полмиллиона ренты, а теперь ютятся где придется по съемным квартирам? Или герцогине де Монморанси, которая собственноручно стирает и гладит свое единственное платье? Или мне, чей замок Марей давно продан с молотка?

         В ее глазах мелькнуло ожесточение:

         -- Вот только добиться у первого консула возвращения имуществ не так-то просто. Это возможно лишь в виде его милости, а не как признаваемое право!

         Я вздохнула. Понять мотивы аристократов мне было легко, я сама бы не отказалась от возвращения хотя бы десятой части того, что было раньше моим состоянием. Однако в вихре шуанских войн было не до подобных мыслей. Кроме того, такое возвращение, как я подозревала, должно было бы быть чрезвычайно затруднительным с юридической точки зрения: у каждого конфискованного аристократического особняка или замка, как правило, уже имелся новый владелец, купивший его с торгов, и я плохо представляла себе, как первый консул может разрешить эту коллизию. Обижать буржуа он явно не будет. Возможно, выплатит дворянам компенсацию? Однако в масштабах всей Франции это составит баснословную сумму, а бюджет Консульства в настоящее время почти пуст.

         -- Да, все это так, -- сказала Эме, выслушав мои соображения. – Но на самом деле все решается проще. Достаточно побывать у Жозефины, поднести ей через верного человека какую-нибудь драгоценность, -- и она похлопочет за вас у кого надо. Я знаю уже многих людей, которым вернули поместья и леса таким образом…

         -- Почему бы вам не поступить так же? – спросила я.

         Эме криво усмехнулась.

         -- Мне? Да у меня же ненависть к Бонапарту на лице написана.

         «И дружба с Клавьером тоже отнюдь не способствует взаимопониманию с генералом», -- подумала я. Но вслух сказала:

         -- Увы, тогда, очевидно, вам нужно смириться со своей судьбой, мадам де Куаньи.

         Она легко коснулась моей руки:

         -- Да, именно так. Но вы не говорили бы это столь легко, мадам де Ла Тремуйль, если б сами испытывали денежные затруднения, как испытываю их я.        

         Деньги были для Эме неиссякаемой темой для розговора. Вернувшись к игре на бирже, она пожаловалась, что спекуляция только тогда бывает для нее успешна, когда ей дают советы Клавьер или Талейран или «оба эти пройдохи вместе», в других же случаях она неизменно терпит убытки. А ведь биржевыми сделками нынче занимается кто угодно, и даже крестьянки, привозя в Париж на продажу молоко и муку, ухитряются кое-что заработать и пообедать в ресторане на целых сто франков. Да и дамы повыше рангом, бывает, зарабатывают – если не на бирже, так на ростовщичестве, к примеру, принимают бумажные ассигнации в обмен на золото под большущие проценты.

         -- Женщины научились заботиться о себе, мадам де Ла Тремуйль. Все торгуют, обогащаются, продаются. Уже мало кого увлечешь сказочкой о хорошей жизни под крылышком мужа!

         Ее речь была под стать тому, что я видела. Вдоль набережных торговали не только аристократическим прошлым, но и самыми банальными товарами: тканями, маслом, мылом, шерстью, хлебом, кружевом, пудрой, солью, платками, перчатками, дровами, углем, сапогами, лентами, цветами – самыми разнообразными вещами, которые Бог знает откуда взялись или Бог знает откуда были украдены. Столица была переполнена мошенничеством, это читалось в облике ее улиц. Сад Тюильри, насколько я могла заметить, окончательно превратился из места прогулок благородной публики в клоаку, где царили проститутки, сутенеры и праздно шатающиеся солдаты, которых было, ввиду намечающейся войны с Италией, огромное количество.

         Эме снова перехватила мой взгляд:

         -- Это еще что! На Елисейских полях проститутки вообще голыми выглядывают из окон, кричат и визжат изо всех сил, чтоб привлечь внимание… Никогда еще в Париже не торговали женским телом так, как сейчас!

         Она выражалась свободно, резко, так, как никогда не принято было выражаться при королевском дворе. Я не знала,  так ли уж нужно мне возобновлять знакомство с герцогиней, столь явно демонстрирующей моральный упадок нашего сословия. К примеру, в Бретани знакомые мне аристократки вели себя совсем иначе, много сдержаннее, и выглядели благороднее… Помимо того, перед ней, постоянно жалующейся на недостаток средств и сетующей на отсутствие достойного мужа рядом, мне было как-то неловко из-за того, что я сама не бедна и замужем за герцогом дю Шатлэ, который был нынче в некотором роде роялистской знаменитостью. Однако Эме интересовала меня – во-первых, своей явной близостью с Клавьером, во-вторых, опытом жизни в Лондоне. Я хотела осторожно выудить у нее немного сведений о том и о другом, поэтому, поразмыслив, не стала противиться, когда она, сжав мою руку своей горячей сильной рукой, предложила перекусить на Елисейских полях.

-- Время к вечеру. Вы были у Фраскати?

-- Нет. Я совсем недавно приехала в Париж.

-- Ха-ха, недавно! Скажите лучше, вы сто лет здесь не были. Вот уже год, как это лучший летний сад в столице. Там отлично играют музыканты и отлично кормят. А дамам нынче не возбраняется пообедать без мужского общества  и даже пропустить стаканчик-другой!

Елисейские поля, как я видела, активно застраивались особняками и увеселительными заведениями и уже не выглядели аллеей для верховой езды, проложенной среди пустоши. Жить здесь раньше было не особо престижно, но со временем эта просторная улица обещала стать популярной. Верховой езды, впрочем, здесь и сейчас было вдоволь: вдоль широкого проспекта, окаймленного зелеными газонами и газовыми фонарями, неслись всевозможные экипажи, позванивая серебром и медью упряжи, проносились ловкие всадники в жокейских костюмах, зачастую – как я заметила – на очень породистых и дорогих лошадях. Кофейни были полны, и франтоватые молодые люди, усевшись на раскладных стульях, пили кофе и болтали, разглядывая проезжающие мимо коляски. Было шумно, как на ярмарке.

-- В конце Елисейских полей купил дом старший брат Бонапарта, Жозеф, -- заметила герцогиня, -- так что здесь скоро и арпана свободного не останется, все участки раскупят.

Она велела кучеру остановиться у огромного заведения, утопающего в зелени каштанов. Весна уже так буйно проявила себя в городе, что сквозь завесу растительности я даже не сразу разглядела, что ресторан Фраскати – это не отдельное большое здание, а несколько просторных деревянных павильонов, возведенных на скорую руку, с большими окнами и легкой крышей для укрытия от непогоды. Деревянные конструкции были задрапированы яркими легкими тканями, украшены картинами на темы греческой мифологии и увиты растениями; повсюду испускали аромат ящики с нарциссами, тюльпанами, крокусами, круглились кроны лимонных деревьев, посаженных в кадки. По углам были расставлены античные светильники на высоких бронзовых треножниках. Журчали мраморные фонтаны в виде геркуланумских статуй… Вечерело, и павильоны были полны народу. На помосте оркестр наигрывал легкие вальсовые мелодии, под которые некоторые посетители ели, а некоторые тут же, между столами, носились в танце или, вернее сказать, обнимались, отплясывая. Женщины были в прозрачных платьях, с обнаженными руками и плечами,  с прическами, перегруженными кружевом и золотом, мужчины -- в сюртуках с немыслимо высокими галстуками, часто с массивными золотыми часами, нарочно закрепленными на виду, то есть в передних нагрудных карманах.

Никогда прежде я не видела ничего подобного. Общество, открывшееся мне, находилось будто в каком-то чаду, пьяном угаре, -- казалось, люди предаются безудержному и неприличному веселью, вырвавшись из тюрьмы или спасясь от смерти. Я видела тут и воспитанных дам, и совершенно вульгарных женщин, увешанных, тем не менее, драгоценностями, -- раньше никому и в голову не могло прийти, что они могут оказаться на вечеринке под одной крышей.

-- Видите? – кивнула Эме чуть хмуро в сторону вальсирующих. – Весь Париж танцует. Все бросились  в объятия Терпсихоры[2]! Знаете, что держать бальный зал нынче очень выгодно? К примеру, чтоб потанцевать в отеле Бирон, надо заплатить двадцать пять франков! А в отеле Телюсон – и того дороже.

-- Разве теперь достаточно заплатить, чтобы попасть на бал? – рассеянно осведомилась я.

-- Революция всех уравняла! – язвительно пояснила Эме. – В любое бщество можно попасть, имея деньги! Впрочем, у совершеннейших бедняков теперь есть собственные танцевальные залы, вход в которые стоит два су.

-- Почему же вы не заведете себе бальный зал, если это так выгодно? – спросила я машинально, лишь бы что-то спросить, ибо еще не вполне поборола в себе оторопь от увиденного.

-- Легко сказать, мадам де Ла Тремуйль! Для этого надобно иметь большой дом в Париже, вроде вашего. Нет, моя мечта – игорный салон. Это куда прибыльнее и не в пример легче.

Манеры публики в ресторане Фраскати были, на мой взгляд, ужасны. Мужчины разговаривали с дамами, не снимая головных уборов, и открыто целовали им руки повыше локтя. Женщины, как я заметила, в упор, не стесняясь, разглядывали нас с Эме в лорнет и довольно громко обменивались своими впечатлениями, которые я вполне могла бы расслышать, если б напрягла слух.

Герцогиня уверенно, я бы даже сказала, походкой гренадера пересекла зал и заняла свободный столик в нише. По всему было видно, что она здесь частый гость и официанты ей рады. Служителю, явившемуся по первому щелчку пальцев, она заказала обильный обед и две пинты шабли[3].

-- Будет ли петь сегодня Гара, мой любимчик? – поинтересовалась она у официанта.

-- Через час или два, мадам. Не одна вы его ждете! – засмеялся официант, ловко сдергивая грязную скатерть со стола и расстилая новую.

Эме наклонилась ко мне:

-- Ах, какой это певец! И какой красавец! Я с ума по нему схожу.

Я понятия не имела, кто это, и вообще нахождение в подобном месте вызывало у меня легкую тревогу, будто я находилась в притоне. Неужели именно так живет сейчас столица? Может, мне лучше уйти, пока меня никто здесь не заметил? Прежде чем я успела додумать эту мысль, официант грохнул на стол два горшка с густым овощным супом, дюжину жареных перепелов в виноградном соусе, паштет, большую тарелку с вареньем и овечьим сыром и песочный пирог с мирабелью[4].

Герцогиня всплеснула руками:

-- О-о! Мои перепела… Отведайте, Сюзанна, лучше этого могут быть только жареные дрозды!

Меня больше беспокоил громадный запотевший графин с белым вином, который был водружен на стол вместе со снедью. Зачем столько вина? Он напомнил мне большущие фьяски[5] с кьянти, столь популярные в моей родной Тоскане, и я с тревогой сказала об этом сотрапезнице.

-- Ну так ничего удивительного, -- заявила Эме, -- Фраскати итальянец, вот и подает щедро.

Она вскинула на меня глаза и добавила:

-- Впрочем, ваши материнские корни – тоже из Италии, насколько я знаю. Черт возьми! Вот теперь мне вполне понятен замысел нашего дружка Талейрана. Каков хитрец, все предусмотрел!

-- Что вы имеете в виду?

-- Вы – наполовину итальянка. Ха-ха, у вас с Бонапартом куда больше общего, чем можно подумать сначала!..

Мне слегка надоели намеки, которые она то и дело рассыпала на предмет каких-то планов Талейрана относительно меня, и я решила ответить прямо, не останавливаясь даже перед грубостью.

-- Что вы болтаете, Эме? Может, вам еще взбредет в голову сказать, что Талейран готовит меня для консульской постели? На мой взгляд, вы именно к этому клоните!

         Герцогиня, успевшая уже осушить бокал вина, громко рассмеялась. На щеках у нее уже цвел румянец.

         -- Э-э, моя дорогая, вы никогда не были глупы! Догадались! Ну, а почему нет? Все может быть!

         -- Я замужем, если вы забыли.

         -- Ну и кому когда это мешало? Не лицемерьте! У меня было два мужа…  а у вас, насколько я знаю, -- целых три, причем один из них был, проклятье, якобинец. А граф д’Артуа, ваш пылкий поклонник? Париж еще не забыл ваших с ним зимних катаний по улицам…

         Она глотнула еще вина и, явно желая поставить меня на место, заявила:

         -- Чем вы лучше других, спрашивается? Ну, чем? Время сделало из каждой из нас куртизанку. Все продаются…  – Эме засмеялась и, играя бровями, добавила: -- Правда, вам удалось сохранить благопристойный облик. Герцог дю Шатлэ появился очень кстати и дал вам возможность играть спектакль долгого и прочного замужества!..

         -- По-моему, в вас говорит зависть, герцогиня, -- парировала я, скрывая за спокойствием возмущение. Внутри меня все вибрировало. Никогда прежде я не слышала о себе таких мерзких завистливых речей! – У нас с господином дю Шатлэ два сына. Только полный глупец или откровенный недруг может назвать такой брак спектаклем!

         -- Ах ну да, ну да…

         Она обгрызла тушку перепела, отбросила кости в сторону и, небрежно утершись салфеткой, смерила меня недобрым взглядом.

         -- Не буду судить. Мне нет до этого дела. Я только прекрасно знаю: если дама явилась в Париж  и согласилась дружить с первым консулом, ее аристократические принципы забыты. Забыты на-всег-да! Не убеждайте меня в обратном. Это ни хорошо и ни плохо, это просто факт…

         Я не стала спорить, потому что не видела смысла переубеждать женщину, настроенную явно враждебно и явно побитую жизнью. Картина ее бытия мне была предельно ясна. В Париже бывшая герцогиня де Флери перебивалась с хлеба на квас, выполняя салонные поручения Талейрана и Клавьера: кого-то с кем-то поссорить, до кого-то донести нужную информацию, -- а полученные деньги спускала на развлечения, вино и мужчин, и это было очевидно по ее опустившемуся облику. Молодость еще позволяла ей считаться красивой, но зрелище она производила не самое приятное: ела неряшливо, пила много и жадно – графин пустел на глазах, в ее взгляде постоянно мелькали завистливые недобрые чувства, которые герцогиня испытывала, очевидно, к каждой женщине, выглядевшей более благополучно.

         Мне было даже слегка жаль ее, и страшно от того, во что может превратиться прежде благородная дама, решившая вести так называемую независимую жизнь. Нет, если бы мне пришлось жить в Париже без мужа, я бы постаралась устроиться более правильно. Я бы не хотела, чтоб дети видели меня такой… И я бы не тратила свое время на ожидание пения какого-то красавчика Гара в сомнительном ресторане. «Надо расспросить ее об Англии, -- мелькнуло у меня в голове, -- а то она станет совсем пьяна и ничего не расскажет».

         -- Как вы жили в Лондоне, Эме? – спросила я как можно спокойнее, положив и себе на тарелку кусок пирога. Должно быть, начав есть, я немного развею ее недоверие и расположу к откровенности. – Какова судьба аристократок, которые уехали туда?

         Герцогиня де Флери не отмахнулась от моего вопроса. Напротив, несмотря на опьянение, она заговорила об Англии с такой готовностью, что я поняла: это именно та тема, на которую ей было поручено говорить со мной. Пить она не прекращала, но речь ее звучала вполне связно, и вывод из рассказа напрашивался один: Лондон – это конец жизни, нечего даже думать об эмиграции туда!

         -- Бр-р, этот туман! Эти дожди… и этот их дурацкий высший свет! В мае собираются на скачки, в августе идут на охоту и купаются в море, в январе разъезжаются по усадьбам – словом, все наоборот, все не так, как было в Версале! Там очень своеобразный светский сезон… да еще попробуйте поучаствовать в нем! Для этого нужно быть представленной ко двору, а как это сделать дамам, которые в разводе?

         -- Но ведь наши подруги, уехавшие туда, зачастую не были в разводе, -- возразила я.

         Взгляд Эме был откровенно насмешлив.

         -- Не были? Так вот скажу я вам, они почти все в течение первого года жизни в Лондоне потеряли мужей. Не в том смысле, что мужья умерли, -- мужья просто сбежали! Так поступил сначала мой муж герцог де Флери, потом – мой второй муж граф де Монтрон… Граф д’Артуа не живет с супругой даже для видимости, она обитает теперь в Австрии! А Натали де Лаборд? Бедняжка! Она тронулась рассудком, гоняясь за своим вероломным мужем, который нашел для себя новую красотку и знать не хотел жену! Сейчас она вернулась в Париж и, возможно, хоть здесь ее здоровье восстановится…

         -- А Тереза де Водрейль? – вырвалось у меня негромко.

         -- Господи, да она давно умерла, -- ответила Эме небрежно. – Сиротами остались пятеро детей, а граф де Водрейль скоропалительно женился на своей кузине, которая младше его на двадцать лет!

         -- Тереза умерла? – переспросила я ошеломленно. – От чего?

         -- По слухам, от чахотки. В Лондоне довольно легко можно подхватить эту болезнь, разве вы не знали?

         Я молчала, чувствуя, как у меня все сжалось внутри. Тереза, подруга детства, воспитанница санлисского монастыря… Я очень давно не слышала о ней, но и мысли не допускала, что ее нет в живых, -- она ведь старше меня всего на два года! Чахотка? Должно быть, жизнь в Лондоне действительно была тягостна, если подобная хворь прицепилась к высокой, сильной, обычно такой румяной женщине…

         «И мне тоже ехать в Лондон? В такой климат? Зачем?»

         Эме, которой было поручено отвратить меня от Англии, наверное, сама не подозревала, насколько преуспела. Она еще бормотала что-то о безумии английского короля, о том, как жители Туманного Альбиона не любят французов, и как там тяжело жить, не имея денег, но для меня самым убедительным из ее рассказов было именно сообщение о Терезе. Черничный дом, Блюберри-Хаус – может быть, он и мил, и красив, но все мое существо сопротивлялось переезду туда, и любая улица Парижа, запруженная сбродом, была приятнее, чем все вместе взятое благопристойное английское общество...

         «Нет, не надо спешить. Надо присмотреться к консульскому двору. Александр влечет меня в Англию, туда, где мне наверняка не понравится… Да еще там будет постоянно мелькать леди Мелинда… Кто знает, как подействуют на меня лондонские дожди вкупе с переживаниями ревности? Моя мать умерла от чахотки, значит, это может задеть и меня… А ведь я молода, и у меня столько маленьких детей! Оставить их сиротами, как оставила своих малышей Тереза? Господи ты Боже мой, с такой участью я не согласна!»

         -- Новая любовь графа д’Артуа, графиня де Поластрон, к слову, тоже больна, -- сказала Эме, будто прочитав мои мысли. – Да-да! И тоже чахоткой.

         -- Однако ж англичане живут и не умирают, -- попыталась возразить я.

         -- Не умирают, конечно, -- подтвердила герцогиня, слегка икнув. Они привыкли! А француз, когда оказывается там, не может унять ностальгии, -- спросите хотя бы у Талейрана. Эта ностальгия и сводит наших в могилу.

         -- Но мой отец живет там уже три года. И мой сын…

         Разговор прервался, потому что к нашему столику приблизился мужчина, при виде которого глаза Эме де Куаньи заблестели. Это был щеголь невероятного в общем-то вида: в коротком сюртуке и немыслимо высоко натянутых узких брюках-лосинах, обтягивающих сильные длинные ноги, в галстуке, завязанном едва ли не вокруг ушей, и с бесчисленным числом темных завитых локонов, спущенных на лоб. Плечи сюртука были явно набиты ватой, что делало фигуру этого молодца похожей на фигуры древнегреческих дискоболов. Он был высок, красив и настолько самоуверен, что не приходилось сомневаться: его вид – никакая не нелепость, а последний писк парижской мужской моды.

         -- О, Гара, радость моя! Я не ждала тебя так рано!

         Эме протянула к нему руки и без всяких церемоний обменялась с молодчиком поцелуем в губы. Выпрямившись, он пошарил по карманам и, отыскав в них конфеты, щедро отсыпал мне и герцогине по полфунта леденцов.

         -- Я так спешил угодить вам, мои прелестные, что пришел сегодня пораньше. Надеюсь, у меня будет сегодня успех!

         Он говорил, сознательно пропуская в речи букву «р». Эме хрипловато расхохоталась:

         -- Гара, он такой выдумщик! Это его затея – реформа языка, не удивляйтесь, дорогуша!

         -- Согласная «р» чересчур груба, -- свысока пояснил мне молодой человек, -- поэтому я вычеркнул ее из алфавита. И половина Парижа последовала моему примеру!

         Ему делали знаки из оркестра, и он, по-видимому, спешил. Наклонившись к герцогине, он шепотом обменялся с ней какими-то признаниями, и я с удивлением увидела, как кошелек из руки Эме перекочевал в карман этого модного хлыща. «Господи, да она еще и платит своему любовнику», -- догадалась я, и внутри у меня зашевелилось отвращение. Вся эта мода и все это общество не вызывали у меня никакой приязни, и я дала себе слово, что никогда больше не окажусь здесь. У меня была большая надежда на то, что в своем кругу первый консул не допускает ничего подобного.

         Хотя голос у Гара был неплох, арии Монсиньи в его исполнении звучали натужно и карикатурно. Было трудно сказать, нарочно он уродует эти музыкальные произведения или искренне полагает, что они должны иметь именно такое клоунское звучание… Впрочем, публика у Фраскати, похоже, приветствовала все нелепое и несообразное, рукоплескала любой глупости, если она имела налет развязности. Нет, надо уходить отсюда, хватит приключений… Я стала искать глазами выход и своего лакея, но тут Эме, угадав мои намерения, довольно властно придержала меня за локоть.

         -- Стойте! Куда вы спешите? Вы еще и не пили ничего. Ну-ка, хоть один раз со мной… за нашу придворную юность, Сюзанна!

         Она уже была изрядно пьяна, глаза ее блуждали и, кажется, опьянение пробуждало в ней какую-то агрессию. Мне даже показалось, что она пару раз позволила себе втихомолку нецензурно выругаться… Пить с герцогиней я не имела ни малейшего намерения, и мне надоело разыгрывать перед ней пай-девочку. Разозлившись, я сбросила ее руку со своего локтя:

         -- Угомонитесь, Эме! Не теряйте остатки достоинства.

         -- Достоинства! – В ее глазах промелькнула злость. Она наклонилась ко мне, обдав нечистым дыханием: – То есть остатки достоинства! Вы что, будете учить меня? А чем вы лучше меня?

         Мне все это надоело, и я решила больше не сдерживаться. Что мне мешает сказать этой дуре правду?

         -- Хотя бы тем, что не пью, как мужчина, и не плачу любовникам! – бросила я резко, отталкивая ее.

         От этого ответа красное лицо Эме позеленело.

-- Вот как?! Дьявольщина! Тебе-то откуда известно, кому я плачу? Вино – это не грех…  да и любовь, черт возьми, не грех! Хоть бы даже и к Гара… А вот ты, белокурая кукла, под сколькими якобинцами ты валялась, чтобы выжить? И теперь снова приехала, чтобы продаться подороже. Хорошо, что нашелся покупатель… но это не делает тебя лучше меня, чертовка!

Она перешла на «ты» и была явно разъярена. Я встала, намереваясь уйти, но эта фурия, плеснув в бокал вина, снова вцепилась в меня, требуя, чтобы я непременно его осушила.

-- Брезгуешь? Пей, говорю тебе! Я не какая-нибудь побирушка, а урожденная Франкето, герцогиня де Флери… тебе не зазорно со мной выпить, будь ты даже будущая любовница Бонапарта!

У меня перехватило дыхание, и ярость тоже затуманила рассудок. Никогда прежде я не была так близка к потасовке. Но драться здесь, среди людей? С женщиной? Боже, что за неописуемый ужас! Я готова была выбить у нее из рук бокал, с которым она ко мне приставала, и, рывком вырвавшись, убежать. Или, может, лучше закатить ей пощечину? Возможно, это ее на миг отрезвит?

Впрочем, вместо отрезвления она могла бы броситься в открытую пьяную драку. Кто знает, она вполне может обладать подобным опытом, раз таскается по разгульным местечкам… Грубой силе этой коровы я вряд ли могла что-либо противопоставить. Сцепив зубы, я подавила ярость, а потом, медленно забрав у нее из рук бокал, толкнула ее назад в кресло.

-- Хорошо. Я с тобой выпью. Успокойся, мадам Франкето!

Она тяжело присела, переводя дыхание. Воспользовавшись тем, что Эме отвела от меня взгляд, разыскивая собственный бокал, я сделала только один глоток, а остаток вина выплеснула под стол. Теперь, когда ее клешни не вцеплялись в меня, настала хорошая минута для побега. Однако…

-- Приветствую вас, дамы! Разрешите присоединиться? Я абсолютно свободен сегодня вечером и чудовищно голоден.

Бархатный мужской голос, раздавшийся позади, заставил меня вздрогнуть. Кто это? Еще один приятель этой пьянчужки? Но что за знакомые интонации? Неужели…

Я обернулась. Сердце у меня пропустило один удар. Смутная догадка, мелькнувшая в голове при первых звуках этого голоса, подтвердилась: передо мной стоял Рене Клавьер.



[1] Центральный персонаж его романа «Опасные связи», циничная, эгоистичная, коварная аристократка.

[2] Древнегреческая муза танца.

[3] Белое вино.

[4] Род некрупных желтых слив.

[5] Оплетенные фляги.

Продолжение "Сюзанны"

Дорогие друзья, в письмах вы спрашиваете меня, когда ожидать следующего тома. Отвечаю: работа над ним идет достаточно интенсивно, я уже могу писать (привыкла, наверное, к военным сводкам?) и на сегодня уже готова примерно треть книги. Из этого следует, что, если все будет идти в таком же темпе (человек предполагает, а Бог, как известно, располагает), свежий том увидит свет ранней осенью 2015 года. Я не вполне уверена, что он будет называться именно так, как анонсировалось (сюжет иногда увлекает автора далеко в сторону от первоначальных планов), поэтому называю его условно "Лилии-2". 

На его страницах впервые полнокровно появится Наполеон, вокруг него будет сконцентрировано много событий, причем я планирую показать этого деспота не только в политике, но и в мальмезонском быту. А еще -- в сюжет самым полноценным образом вернется столь любимый многими (и действительно интересный) персонаж Рене Клавьер, теперь уже сорокалетний могущественный мужчина, обзаведшийся гражданской женой и даже детьми, но до сих пор сохраняющий мегачувствительность к главной героине, как ко всему непонятному и незавоеванному окончательно.

Сегодня я публикую довольно большой отрывок из своей новой работы. Это -- часть второй главы, которая называется "Пьяная герцогиня". Вы сможете побаловать себя встречей с обаятельным и хищным финансовым авантюристом, без которого первый консул Бонапарт ни единой войны не выиграл бы, потому что попросту на нашел бы на войну денег:)

Приятного чтения! Читать можно здесь

Доступна первая книга из сериала о войне Роз

Роман "Первая любовь королевы" с этого дня -- в наличии. Его можно заказать на моем сайте, а так же на торговой площадке www.amazon.com (удобно для тех, кто оплачивает картой).

Обложка книги "Великий страх"

Так примерно будет выглядеть обложка книги "Великий страх" ("Сюзанна-3), которая выйдет на французском языке в октябре-ноябре 2014 года. Русский вариант, который появится чуть позже, в первых месяцах года 2015-го, собственно, будет иметь такую же обложку (книга выйдет сразу после русскогоязычного "Валтасарова пира").

Сюжет, на мой взгляд, иллюстрирует встречу Сюзанны и Клавьера 12 июля 1789 года, до взятия Бастилии, -- ключевой эпизод третьей части сериала. Отлично переданы фактура платьев, облик старого Парижа, не разрушенного еще революцией, сохраняющего очарование и роскошь "галантного века". Работа художника Анри Лезюра, спасибо ему... Он буквально воскресил эту эпоху, которая, увы, не дошла до нас ни на фото-, ни на кинопленке по причине их в ту пору неизобретения:(

Люблю это время...

Глава третья. Лорды-разбойники

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

 

 

Лорды-разбойники

 

 

Стыд и честь как платье:

 чем больше они потрепаны,

тем беспечнее к ним относишься.

 

 

 Апулей

 

 

1

 

        

Дело было незадолго до Масленицы. Весна пришла сразу, теплая и дружная. Вспаханная земля дышала, дожидаясь сева. Крестьяне, работавшие в тот день на полях, могли, подняв голову, заметить всадников, направлявшихся по узкой просеке вглубь Нанитонского леса.

         -- Должно быть, держат путь в Лестер, туда, где королева.

         -- Похоже на это. А, может, решили объехать Ковентри стороной.

         Последнее было верно. У небольшого отряда путников не было никакого желания даже издали видеть Ковентри. Отец Кристофер Гэнли, на плечи которого была возложена ответственность за благополучное прибытие в Лестер, настоятельно рекомендовал держаться подальше от места, принадлежавшего лордам Говардам: как говорится, береженого и Бог бережет.

         Впереди отряда ехало несколько вооруженных копейщиков, на белых табарах которых была вышита опущенная замковая решетка – герб Бофоров. Разноцветные флажки развевались на копьях. Позади тащились повозки, груженные добром, ехали слуги и служанки верхом на мулах, подпрыгивал на камнях прочный дубовый дормез, затянутый красным и зеленым бархатом. По всему было видно, что в путь отправились люди знатные и не бедные. А в середине кавалькады, в самом безопасном месте, ехали две дамы, одна постарше, другая – совсем юная. Юная леди звалась Джейн Бофор, а весь отряд составлял ее свиту.

         Единственной дочери герцога Сомерсета, заключенного ныне в Тауэр, в 1453 году исполнилось шестнадцать лет. Ее мать из знатного северного рода Перси, внучка знаменитого Генри Готспера*, умерла в молодом возрасте, оставив дочери, согласно брачному контракту, две трети своего большого приданого. Герцог Эдмунд после смерти леди Мэри, второй своей супруги, больше не женился. Таким образом, Джейн оказалась самой младшей из его законных детей и, стало быть, самой любимой. Это позволяло думать, что отец и со своей стороны внесет лепту в ее приданое, а посему юная Джейн Бофор считалась одной из самых богатый и самых заманчивых невест Англии, несколько потеснив даже дочерей Ричарда Йорка.

         Детство ее прошло в крепости Гине, прикрывающей собой порт Кале, -- там, где владычествовал ее отец. Самая младшая, очаровательная, своенравная, Джейн, пожалуй, единственная из живущих на земле людей имела безграничную власть над герцогом. Большинство боялось его высокомерия, жестокости, ледяного взгляда, и только маленькая дочь, запросто забираясь к нему на колени, твердо знала, что ее слово в доме главнее герцогского и что ее капризы будут исполнены. Лорд Эдмунд иначе как «моя принцесса» ее и не называл. Отец и братья ее так лелеяли и баловали, что ни одна воспитательница влиять на ее нрав не решалась. Пожалуй, только отец Гэнли, духовник герцога, порой обходился со своенравной девочкой строго, но он был всегда так занят и, кроме того, сам так любил ее, что и у него самого не часто хватало духу обуздывать ее характер. Джейн росла, как царица среди подданных.

         Осенью 1451 года герцог Сомерсет был заключен в Тауэр, а власть в Англии получили Йорк и Невиллы. Все важные посты были заняты сторонниками Белой Розы, и лорд Бофор, разумеется, утратил должность капитана Кале. Джейн, ее дамам-воспитательницам и всей ее свите пришлось покинуть крепость Гине и вернуться в Англию, в родовое герцогство Сомерсет.

         Она целый год провела в мирном, уютном городке Уэлсе, под защитой монастыря Гластонбери и под личным покровительством уэлского епископа, друга отца. Ее никто не тревожил, братья защищали ее права; епископ и настоятель монастыря были очень добры к девушке, и год прошел спокойно. Она наслаждалась свободой, заново открывая для себя родные края, всю прелесть Сомерсетшира, где властвовали ее предки, -- его обычаи, его яблоневые сады, его мягкие туманы, зеленые луга и целебные воды. Потом приехал отец Гэнли и привез письмо Маргариты Анжуйской. Королева звала юную леди Бофор ко двору и предлагала место фрейлины. Двор сейчас находился в Лестере. Туда-то они и направились вскоре после Сретенья.

         Нельзя сказать, что Джейн испытывала нетерпение и так уж рвалась занять предлагаемое место. За свою жизнь она уже успела не раз побывать при дворе французского короля Карла, так что ничего нового придворная жизнь ей не сулила. Но после года, проведенного в Гластонбери, любая поездка и встречи с людьми были бы приятным разнообразием.

         К тому, чтобы появиться в свете, Джейн Бофор была отменно подготовлена: ее обучили манерам, она была изящна, имела вкус и знала толк в нарядах. Да и вообще ее можно было бы назвать образованной девушкой по тем временам: она не только с легкостью читала и писала, но и умела переводить с латыни, а французский язык – истинный, парижского образца, а не какое-нибудь старое нормандское наречие, распространенное в Англии – знала так же хорошо, как и английский, могла при случае употреблять и итальянские слова, весьма тогда модные. И, что самое главное, дочь герцога Сомерсета была на редкость хороша собой.

         Она была очаровательна даже сейчас, после нескольких дней утомительного путешествия. Да, она устала, но сохраняла грациозную посадку – как истинная принцесса. Ехала она верхом на вороном иноходце, в седле красной кордовской кожи, с чепраком, шитым золотом. Кожа у Джейн была светлая, чуть золотистая – свидетельство вольной жизни под солнцем Сомерсетшира. Широкое сюрко* из черного бархата, отороченное по рукавам и низу темным куньим мехом, падало вниз красивыми крупными складками и скрывало фигуру, но можно было догадаться, что юная леди – выше среднего роста, хорошо сложена и стройна.

Низкий боннэ** из дорогого светло-серого – почти белого – фетра покрывал голову, сверху на него был наброшен для тепла широкий капюшон, затенявший лицо, но, впрочем, не скрывавший его прелесть: высокие скулы, прямой изящный нос, золотистые брови вразлет, легкий румянец на нежной коже щек, и глаза… О, глаза заслуживали особо пристального внимания: огромные, серо-зеленые, то прозрачные, как речная вода, то темнеющие до цвета изумруда, русалочьи.

Путники благополучно выбрались из Нанитонского леса и поехали вдоль узкой, крайне скверной дороги, петляющей среди заросших сорняками полей и заболотей. Отец Гэнли, ехавший рядом со своей подопечной и довольно ловко для духовного лица восседавший на низкорослом кобе***, произнес, не скрывая облегчения:

-- Скоро, слава Богу, и конец этого графства. Ничего нет хуже, чем ехать по владениям таких мерзавцев. Ну, да теперь нечего печалиться – Ковентри далеко, а мы уже к вечеру будем в Лестере.

Джейн разгневанно выпалила:

-- Если бы не Йорк, королева никогда не выпустила бы этих мерзких Говардов на свободу. С их злодейства и начались все несчастья отца… Хотела бы я быть колдуньей, чтобы с расстояния наслать чары на это их гнездо!

Несколько часов назад они видели, проезжая, высившийся на холме замок Ковентри. Его стены были возведены из красноватого местного камня и при свете зари казались багровыми.

-- Миледи, -- отозвался священник, -- вы иногда сами не знаете, что говорите.

-- Да почему же? Быть колдуньей очень даже хорошо! – Она засмеялась, поблескивая белыми, как жемчуг, зубами. – Все желания тотчас исполнялись бы!

-- Да разве много есть таких желаний, которых вы не могли бы исполнить и сейчас, моя леди Джейн?

-- Я хотела бы помочь отцу… А еще я хотела бы – только чур не бранить меня за это – я хотела бы встретить какого-нибудь благородного рыцаря, красавца и храбреца вроде Ланселота…

-- И что же?

-- И чтоб мы влюбились друг в друга с первого взгляда!

-- Желание вполне похвальное, миледи, -- улыбаясь, заметил священник. – Вполне христианское. Однако ваш отец, как мне известно, еще ни с кем вам не сговорил, так что было бы осторожнее подождать и пока никого не любить – хотя бы до тех пор, пока вам не назовут имя избранника.

-- Вы уж меня простите, святой отец, -- вырвалось у Джейн, -- но все, что вы предлагаете, это обычно так скучно. Думаю, наша королева не слушала ваших советов, когда полюбила моего отца.

Последнее замечание явно застало отца Гэнли врасплох. От неожиданности он даже натянул поводья:

-- Бог с вами, миледи! Что это такое?! До каких пор вы будете говорить всякий вздор не думая?

Тон его был строг,  но юная леди не обманулась. Она вообще ничьей суровости на свете не страшилась. Не смутившись, она взглянула на отца Гэнли с вызывающим озорством в глазах:

         -- Почему, когда говоришь правду, это всегда значит, что говоришь не думая? – Смягчившись, она добавила: -- Я знаю, отец мой, вы заботитесь о моем добронравии. Но ведь если я еще не замужем, это не значит, будто я и не живу на свете, не слышу и не вижу ничего вокруг. Нет ничего удивительного в том, что я знаю что-то о королеве….

         -- Вы, как видно, хотите казаться умной не по годам, -- резко остановил ее священник. – Однако, скорее всего, не так это обстоит на самом деле. Умные девицы, которые все вокруг видят, умеют, когда нужно, и смолчать.  И знают, что есть вещи, о которых не говорят, хотя бы из желания не бросить тень на близких людей.

         Он вычитывал теперь уже не шутливо, и Джейн умолкла. Да, вероятно, следует усвоить этот урок: нельзя говорить о королеве и об отце в полный голос. Только вот и священнику не стоит обращаться с ней, как с ребенком. Она уже не дитя. Она все понимает, и нечего перед ней притворяться и скрывать очевидные вещи. Вся Англия знает, что герцог Сомерсет пользовался особой благосклонностью королевы Маргариты. Об этом столько говорили… И даже, может быть, принц Уэльский… Джейн не позволила себе закончить эту мысль – она не была уверена в своей догадке. А вот отец Гэнли, святой и добродетельный, наверняка посвящен во все тайны герцога!

         На этом раздумья Джейн были прерваны. Дорога пошла вниз, огибая небольшой ольшаник. Копейщики, возглавлявшие отряд, вырвались чуть вперед. Кусты затрещали, и вооруженные оборванцы – с виду обыкновенные крестьяне, в черных обтрепанных шоссах*, в домотканых блио и жипонах**, отороченных собачьим мехом -- высыпали на дорогу перед девушкой и священником. С криком «Стой!» один из них ухватил за уздечки лошадей отца Гэнли и леди Джейн. Иноходец юной дамы заржал, от испуга и неожиданности едва не встав на дыбы, и всадница буквально чудом удержалась в седле.

         -- Что это значит? – вскричал отец Гэнли, пытаясь вырвать уздечку из рук бродяги. Поскольку лошадь ржала и мотала головой, священник сильно рисковал свалиться на землю. – Эй, на помощь! Ко мне!

         Копейщики уже скакали на подмогу, числом целых семь человек… Оборванцев было вдвое больше, но конная охрана леди Джейн, возможно, одержала бы над ними победу благодаря стремительной атаке, однако один из бродяг стащил с головы войлочную шляпу и весьма низко поклонился разгневанной юной даме:

         -- Благородная леди, мы не разбойники… Мы – люди графа Ковентри, владельца земли, по которой вы сейчас едете. Клянусь святым Катбертом, не по своей воле мы поджидаем здесь путников. Это его милость приказал нам собирать пошлину со всех проезжающих. Благоволите заплатить, милостивая госпожа…

         Джейн переглянулась со священником. Требование было неслыханным: уже много воды утекло в тех пор, как бароны и графы имели право брать пошлину за проезд. Однако когда едешь по земле таких негодяев, как Говарды, лучше с ними не ссориться. Поморщившись, отец Гэнли кивнул. Джейн неторопливо и неохотно расстегнула бархатный, шитый серебром кошель, висевший у пояса, бросила несколько пенсов на землю, где их тут же подобрали чьи-то руки. В этот миг оборванец снова схватил ее коня под уздцы.

-- Что это значит? – нетерпеливо и гневно вскричала она.

         -- Разрешите нам, благородная леди, проводить вас в гостиницу Золотого Грифа. Там вы переночуете, утром кузнец подкует ваших лошадей, а седельник починит седло.

         Это звучало еще более странно. День только приближался к полудню, до темноты было далеко. Сбитая с толку, Джейн нахмурилась. Отец Гэнли, явно обеспокоенный, вмешался и заговорил сдержанно, искусно скрывая тревогу:

         -- Благодарим вас, добрые люди, за заботу. Однако ваша гостиница нам совсем ни к чему – у нас иные дела. Мы собираемся не отдыхать, а ехать до темноты, наши лошади хорошо подкованы, а седла совершенно целы. Мы держим путь к королеве, -- добавил он на тот случай, если оборванцы таят дурные намерения и пожелают упорствовать, -- а леди, которую вы видите перед собой, -- дочь могущественного герцога, и я никому не пожелал бы сделаться его врагом.

         На жалкого незнакомца это, похоже, не произвело никакого впечатления. Он скользнул взглядом по отцу Гэнли, затем по ливреям слуг и с каким-то отчаянием в голосе принялся разъяснять:

         -- Ах, благородная леди, и вы, пресвятой отец, умоляем вас последовать за нами. Мы не по своей воле все это делаем, так приказал наш господин. И хозяин гостиницы, и кузнец, и седельник отдают ему часть доходов, а он за это позволяет им жить на его земле… Не наша это выдумка, так что умоляем вас послушаться, не то нам приказано захватить вас силой и доставить в Золотой Гриф…

         Отец Гэнли испытал настоящий страх – как на грех, напасть все-таки их догнала, а ведь они были так осторожны! Вероятно, сам дух этого графа Ковентри проникает повсюду, от него не сокроешься! Рассуждать дальше не было смысла, повиноваться было бы безумием. Священник рванул поводья своего коня из рук бродяги, гневно крикнув:

         -- Эй, люди! На помощь госпоже! Уж с нее-то эти негодяи не получат никаких доходов!

         Оборванцы отскочили в сторону и приготовились к бою, выстроившись в боевом порядке против конных копейщиков; тем временем из кустов и укрытий им на помощь выбегали такие же люди в лохмотьях. Несмотря на свой ничтожный и убогий вид, бродяги были хорошо вооружены – ну прямо разбойничья шайка, кем-то обученная. У них были дубинки, кинжалы и секиры, насаженные на длинные древки, заканчивающиеся острием и большим крюком. Ими можно было рубить как топорами, колоть как пиками, а крюками стаскивать противника с лошади.

         Так оборванцы и зацепили копейщиков, и потянули вниз. Охранники леди Джейн подняли лошадей на дыбы, а затем, ощетинившись копьями, ринулись на неприятелей. Лошади дам шарахались из стороны в сторону, леди Миллертон от неожиданного толчка упала на землю. Отец Гэнли пытался увести подальше Джейн. Лицо его исказилось от беспокойства, он оглядывался по сторонам, словно надеясь найти защиту, а с его губ сорвался тревожный возглас:

         -- Пресвятой Боже! Что скажет вас отец, миледи, если я не уберегу вас?!

         Обернувшись, он в ярости крикнул слугам:

         -- Проклятые бездельники! Олухи! Или вы не видите, что творится? Вперед, на защиту госпожи, не то каждый попадет на виселицу за соучастие!

         Джейн, с трудом удерживая своего иноходца, произнесла сквозь сжатые зубы:

         -- Как вы полагаете, святой отец, это разбойники?

         -- Нет! Простые крестьяне! – с яростью ответил священник.

         -- Вы думаете, лорд Говард может быть так низок, чтобы заставить своих вилланов заниматься такими делами?

         -- Лорд Говард способен на все, что угодно, девочка моя. И помоги нам Боже выбраться из этой передряги!

         Оборванцев было больше, но победа склонялась на сторону копейщиков. Вдруг трое из людей графа Ковентри, доселе державшиеся поодаль, взобрались на земляную насыпь вдоль дороги и натянули длинные легкие луки. Стрелы в три фута длиной просвистели в воздухе. Две из них пробили кольчугу одного из копейщиков. А бродяги вновь натягивали тетиву.

         Это был настоящий разбой. И хотя Англия далеко не благоденствовала, уже давно отец Гэнли не слыхивал о подобном насилии над мирными путешественниками. Случившееся было как гром среди ясного неба. Багровый от гнева, священник следил за происходящим и не в силах был в данную минуту даже молиться.

 

 

 

2

 

         Тем временем придорожная таверна Золотого Грифа – вросшее в землю, старое деревянное здание с красными решетками на окнах и вывеской, раскачивающейся на ветру так, что ее можно было счесть угрозой для проходящего внизу – была полна людей. Совсем недавно сюда заехали отец и сын Говарды со своей ливрейной свитой – точнее говоря, вооруженным отрядом дикарей. Свита эта насчитывала почти сорок человек. Одеты воины были кто во что, но у всех – у кого на плече, у кого на рукаве или груди – был вышит устрашающий черный гриф, выпустивший когти, символ службы Говардам.

         Несмотря на разнобой в одежде и вооружении, все эти молодцы слыли отчаянными задирами, храбрецами. И, кроме того, были знамениты своей жадностью, что весьма удручало хозяина таверны. Ведь нельзя было отказать эдакой ораве ни в еде, ни в питье, а пить они были горазды. Кроме того, приходилось заботиться об их лошадях, и это при том, что сам граф Ковентри имел дурную привычку никогда не расплачиваться за пребывание в харчевне, утверждая, что с трактирщика и того, что ему позволяют жить и торговать на этой земле, должно быть довольно. Для хозяина таверны такие вот гости были сущим разорением, и он благодарил Бог за то, что оба Говарда, по-видимому, не собирались задержаться здесь надолго и должны были вот-вот отправиться в свой замок.

         Старый Томас Говард, нынешний граф Ковентри, был в дурном настроении. Впрочем, он вообще редко чем бывал доволен, дела шли из рук вон плохо. Вокруг него, казалось, множились беды и напасти, число врагов росло, а богатства уменьшались. Впрочем, какие богатства? Граф Ковентри был поразительным примером тому, как скверный хозяин может довести до запустения великолепные земли – чуть ли не самые благодатные в Англии.

         Было время – и не так уж давно, всего каких-то пятьдесят лет назад – когда графство Ковентри славилось своим благоденствием на всю страну. Оно было небольшое, но удачно расположенное; здесь были чудеснейшие для земледелия почвы. Край этот был знаменит своими солеными, мягкими и нежными сырами, телятиной и породами молочных коров, а эль здесь делали под стать лондонскому или кентскому. Луга были так богаты, что сено продавали в иные графства, а оставшегося хватало, чтобы обеспечивать кормом целые стада овец. Шерсть из Ковентри купцы везли в Сент-Олбанс и Стоурбридж на ярмарку. Здесь, наконец, были небольшие, но цветущие города, известные своими ремеслами.

         Все изменилось с тех пор, как новый владелец, Томас Говард, в 1422 году вступил во владение графством. Молодой, но уже славный рыцарь, он семь лет сражался во Франции с Генрихом V, а после смерти отца решил сменить военное поприще на мирную жизнь. Надо сказать, что даже среди того множества баронов, смотревших на войну как на грабеж и обогащавшихся в результате сражений, Томас Говард выделялся своим поистине дьявольским необузданным нравом. Он был неуживчив, сварлив и желчен сверх всякой меры. Любовь к хорошей драке и сила были его единственными достоинствами. И его появление в графстве было подобно смерчу: сразу здесь закипели ссоры и склоки.

         Люди, которых он привел с собой, жили далеко не по-божески. Хозяин от них не отставал, и пьянки в замке Ковентри чередовались с самым разнузданным разгулом. Впрочем, одно это еще можно было стерпеть – какой мужчина не был пьян и какой не распутничал? Однако за молодым графом Ковентри вскоре потянулся целый шлейф грабежей и убийств.

         Томас Говард перессорился с кем только можно было: не соблюдал никаких законов, был жаден и жесток, безжалостно обдирал всех крестьян, что жили на его земле, -- и йоменов*, и коттеров**, и копигольдеров***. Хозяйством он не занимался, а жизнь, которую он вел, требовала больших расходов. Поскольку рента**** из года в год оставалась по-прежнему небольшой, то денег ему не хватало, и граф не придумал ничего лучшего, чем заставлять своих крестьян снова отрабатывать барщину – словом, пытался воскресить то, что уже давно кануло в Лету. А когда это не удалось, стал мучить своих людей открытыми вымогательствами так, что те не знали, куда деваться.

         Арендаторы и свободные держатели переселились в другие графства первыми. За ними стали убегать люди попроще. Убежали кузнецы, лудильщики, ткачи и прочие ремесленники. Все жители возненавидели графа, край опустел – население уменьшилось чуть ли не вдвое. А поскольку годы шли, не принося никаких изменений, то вскоре земли пришли в упадок: многие дома стояли заколоченные, на землях цвели только вереск да можжевельник. Вдобавок неугомонный граф затеял тяжбу с городом Ковентри, давно уже свободным. Угрожал горожанам оружием, требуя, дабы те заново выкупили у него права на вольности, полученные двести лет назад. Горожане упрямились – слишком уж наглым и выморочным было такое требование, и с тех пор между графом и городом не угасала вражда. Граф преследовал, как мог, горожан, а горожане жаловались королю и в разные суды, создавая лорду Говарду нелестную славу в Англии.

         В способах выжимания денег граф был изобретателен. То, что он выдумывал пошлины и грабил путников, -- это было так, баловство… В минуту скверного расположения духа он не гнушался содрать с крестьян и поголовный налог – за то, что носят головы. Частенько заставлял своих слуг перекапывать дороги, рыть колдобины и ямы, для того, чтобы купеческие возы, изредка проезжавшие по его владениям, подскакивали и опрокидывались, и чтобы поклажа вываливалась на землю: ведь закон гласил – то, что упало, принадлежит графу.

         Но средств все равно не хватало, а край, становясь все беднее, все меньше мог дать. Тогда Говарду пришла в голову мысль уводить скот соседей и перепродавать его потом торговцам с сомнительной репутацией. Его люди крали даже чужой овес и солод, сбывая их потом заезжим французам. А поскольку подобные занятия, разумеется, не обходятся без кровопролития, то вскоре в округе не было имени более ненавистного, чем Говарды. Все желали графу смерти и молились об этом, но, видимо, молитвы, столь чуждые христианским заповедям, не доходили до Господа, ибо лорд Говард пребывал почти в полном здравии.

         Ему уже перевалило за шестьдесят, его уже, бывало, мучила подагра, но он все еще ездил верхом, все еще продолжал командовать своими дикарями, все еще наводил ужас на соседей, вот разве что в турнирах уже не участвовал.

         Впрочем, даже если бы Бог и прибрал к себе старого графа, это мало что изменило бы. Когда-то у него была жена, по происхождению бургундка, очень знатная дама, скончавшаяся молодой. Она-то и родила графу Томасу сына Уильяма, которому ныне было за тридцать и который был немногим лучше отца. Честно говоря, отец и сын жили душа в душу, и Уильям был графу ближайшим помощником. Они никогда не расставались, всюду позорились вместе. Сын, кроме того, превзошел отца в воинском искусстве и славился как самый лучший и неустрашимый рубака во всей Средней Англии.

         В Золотом Грифе отец и сын остановились, когда возвращались после очередной тяжбы. Тяжб было много, ибо старый граф был большим сутягой, да и редко какой сосед не подавал на него жалобу. Обычно Говарды не очень-то этим печалились, а когда надо было, являлись в суд с вооруженным отрядом и, как это было принято, устраивали настоящие сражения: правда оказывалась на стороне того, кто побеждал.

         Однако на сей раз судились они с самим графом Уорвиком, могущественным своим соседом, судились из-за куска земли, на котором был когда-то рудник. Каждый доказывал, что земля принадлежит ему, и каждый надеялся в случае выигрыша заняться добычей серебра – говорили, что оно там было. Серебро стало мечтой графа Ковентри. Но все права на рудник он просто выдумал либо состряпал подложные документы на него с помощью продажных писцов.

         Тяжбу Говарды, таким образом, проиграли, да кроме того суд постановил наложить на них штраф в размере 8 фунтов 5 шиллингов за учиненные бесчинства и беспорядки. Деньги это были не пустячные, а Говарды так долго боролись за этот рудник, что сами уверовали, что за ними – правда. Разумеется, решение суда привело их в весьма дурное расположение духа.

         Теперь они пытались найти утешение в вине. Есть было особо нечего: хозяин поставил на стол деревянное блюдо с ломтями просоленного окорока да каплуна, впопыхах зажаренного на вертеле. Была еще сушеная рыба, гороховая похлебка и светлый эль. Лорд Томас потребовал вина:

         -- Не смей мне лгать, плут, погреб у тебя есть! Подавай вина, не то скупость тебе боком выйдет! Да чтоб оно было настоящее, французское и не подслащенное! Не какой-нибудь кларет! Крепкое неразбавленное вино, достойное настоящих мужчин!

         Поворачиваясь к сыну, он проворчал:

         -- Теперь, когда война закончилась, даже лорд не очень-то напьется французского вина – такое оно стало дорогое. Было время, когда мы брали вино в Бордо почти задаром, и французы еще радовались, что избавляются от нас так легко.

         Томас Говард был уже старым человеком, невысоким и приземистым, чуть сутулым, но необыкновенно широким в плечах, крепко сбитым и дородным. Темные с проседью волосы слиплись в пряди, на подбородке – многодневная серая щетина. У него был медный цвет лица – оттенок весьма запоминающийся; глаза темные и глубоко сидящие, но зоркие и подозрительные. Длинный нос был свернут набок от давнего удара мечом, от ноздрей к углам рта шли глубокие морщины, такие же морщины прорезали щеки, видимо, вследствие частой желчной гримасы. Зубы были скверные – гнилые и искрошенные. На лбу вспух багровый, едва затянувшийся рубец – свидетельство недавней стычки с ливрейной свитой графа Уорвика.

Голос у старого лорда был зычный, с раскатами. Ел он жадно, руками рвал мясо полусырого каплуна на куски.

-- Чертов Хьюго! Не знает будто, что я не ем сырого! Это он со зла подает каплуна недожаренным, с кровью, и когда-нибудь поплатится за это!

Сверкнув белками, граф поглядел на сына:

-- Посудил сам, Уил: кто, как не Йорк, обещал, что война будет продолжена? Вот уже два года, как он стал протектором, и что мы видим? Мир с Францией! Все добрые англичане обмануты! Гром и молния! А что прикажете делать нам? Испокон веков рыцари воевали!

-- Йорк вообще мало что исполнил из того, что обещал, -- мрачно произнес сын.

Сэру Уильяму исполнилось тридцать два года. Он был выше отца на голову, но в остальном повторял его сложение: широкие плечи, мощные руки, крепкая короткая шея. Он был, по молодости лет, ловче отца и сильнее – говорили, гнул между пальцами монеты. Уильяма можно было бы назвать отменным мужчиной: угловатое, неправильное, но полное отваги лицо, выразительный и приятный рот, смуглая гладкая кожа, орлиный нос, чудом не испорченный в драках, глаза черные, блестящие, внимательные. Темные волосы имели легкий золотистый оттенок, хорошо заметный при свечах.

И все-таки они были очень похожи. У обоих от еды лоснились подбородки, оба ели руками и проливали вино на грудь. Оба были неряшливы, немыты. У обоих одежда – темные дублеты, кожаные нагрудники с металлическими нашивками, узкие штаны из оленьей кожи – была чем-то замызгана. У обоих на пальцах были массивные кольца, оба во время еды не снимали железных нарукавников и налокотников. Зато оружие у обоих было отличное: длинные тяжелые мечи из толедской стали в серебряных ножнах, у пояса секиры на цепи, кинжалы, все самого лучшего качества. Оба были прирожденными вояками и могли не покидать седла три дня кряду, а старый граф говорил, что и умрет не в постели, а на лошади.

Сын, с хмурым видом отхлебывая вино, продолжал:

-- Нет моего терпения больше, отец. После того, что случилось там, на суде, я Йорку больше не верю. А уж Уорвику следовало бы разорвать глотку! Все они лживы – и он, и его папаша, и все, кто его прикрывает!

-- Ладно, ладно, Уил: наш черед еще придет. Мы этого рудника не уступим, это как пить дать. Есть, слава Богу, суды и повыше. Мы вот отправимся в Лондон… да, отправимся, тотчас после турнира, и пожалуемся в Суд Королевской скамьи*.

Уильям недобро усмехнулся, рот его искривился в гримасе:

-- Вот вы о чем заговорили, сэр. По-видимому, прогадали мы с вами, когда так верно служили Йорку и исполняли для него то, чем он и его друзья гнушались. Подумать только, если б мы не подкараулили доброго короля Генриха и не сказали ему того, что было приказано, Йорк ничего не получил бы.

-- Нам заплатили за это, -- отозвался граф.

-- Да, заплатили, отец, ну, а что делать дальше? Нам, может, не деньги были нужны, а поддержка или должность. Вот взять хотя бы суд. Мы могли бы выиграть тяжбу, но не тут-то было: нас засудили! И все потому, что Йорк за нас не вступился. Ему, конечно же, Невиллы милее, чем Говарды.

-- Так оно и есть, -- произнес старый граф. – Нас не ценят по достоинству, и совершенно напрасно. Клянусь Вельзевулом, уже не раз приходилось доказывать, что Говарды не так слабы, как кажутся… Да, дела наши не особо хороши, но, черт возьми, я могу выставить двести человек войска, а если потружусь неделю-другую, то и все триста! Глупец тот, кто пренебрегает такой армией!

Уильям не ответил. Ему уже давно приходило в голову, что заслуги их рода по достоинству не вознаграждаются, и Говарды, возможно, поставили не на ту лошадь. Йорк, которому они были так верны и который теперь сделался протектором не без их помощи, не вспоминал о Говардах вовсе. А ведь соглашаясь открыть Генриху VI правду о супруге, граф Ковентри и вправду рассчитывал даже на какую-нибудь должность. Ха, да не то что должности – благодарности толковой не дождешься, и то, что суд взял сторону Уорвика, -- еще одно тому подтверждение. Черт, выходит, надо быть довольными уже потому, что их с отцом выпустили из Тауэра!

Не поднимая глаз, Уильям резко бросил:

-- Как бы нам вконец не прогадать, отец. Королева теперь наш смертельный враг, Ланкастеры нас ненавидят. И вы еще думаете просить защиты у королевского суда!

-- Так ведь там заправляют люди Йорка, сын мой.

-- Нам от этого мало проку. Йорк нас не ценит. Похоже, мы просчитались, когда делали выбор между двумя розами.

Старый граф тоже многим был недоволен. Однако, нахмурившись, он погрозил пальцем:

-- Потише, потише, мой мальчик! Не торопись.  Это, знаешь ли, только леди Глупость вертит головой то направо, то налево, а лорд Здравый Смысл сидит и ждет.

-- Не помню, чтоб вы долго раздумывали, когда взяли сторону Йорка, сэр.

-- Э-э, не напоминай мне о том, что я хотел бы забыть. Будь хорошим сыном, Уил. В конце концов, я желал тебе только добра.

Разговор увял, как это случалось уже не раз, ибо выхода ни отец, ни сын для себя не видели. Оба были бы рады изменить что-то в своей жизни. И оба с охотой вспомнили бы о своей присяге королю, если бы не знали заранее, что их услуг королева не примет. Эта гордячка тоже ничем не лучше Йорка, все они одинаковы, никто не умеет быть благодарным. Да и чего ждать от королевы, если Англией управляет Йорк?

Дверь скрипнула. Тяжелыми шагами вошел Скелтон, оруженосец графа, тяжелый, крупный человек, лицом – настоящая обезьяна, длиннорукий и неуклюжий. Его называли еще Скелтон Большая Пика за старую длинную гизарму*, которой он ловко орудовал.

-- Там пришли люди, милорд, вилланы, те самые оборванцы, которых вы… -- Он предпочел не договаривать: -- Словом, у них что-то там стряслось. Они, похоже, захватили кого-то и приволокли сюда.

-- Так что же? Пускай волокут и дальше. Гостиница для того и создана, чтобы принимать путников, а мне до этого нет дела, я не грабитель.

Скелтон мотнул рыжей головой:

-- Да нет, лорд Томас. Мне показалось, у них вышла настоящая стычка, они потеряли нескольких людей и теперь причитают что есть силы. Да и люди, которых они захватили, пожалуй, не совсем обыкновенные, милорд… как бы вам за это не поплатиться.

Молодой Говард поднялся, повертел головой, будто разминая шею, стянутую кольчужным ошейником, и неохотно произнес, допивая остатки вина из глиняного кубка:

-- Я пойду погляжу, разберусь, что там.

Граф проворчал, глядя сыну вслед:

-- Вечно с этими вилланами что-нибудь приключится. Смотреть на них – просто посмешище… Ясное дело, мужичье! Сколько ни учи, все напрасно. Черт побери, Гарри Пятый*, видя таких стрелков, позволил бы им стрелять в себя, да еще и платил бы по шиллингу за выстрел!

Взглянув на Скелтона, граф кивнул:

-- Садись, старина Джон, и выпей со мной. А потом можно будет славно сыграть в кости – все равно охоты нет возвращаться в замок.

 

 

 

3

 

 

Уильям Говард вышел во двор таверны. Обе створки ворот были распахнуты, а в проеме застряла в колдобине телега, груженная каким-то добром, а следом за ней виднелись еще три или четыре возка. По-видимому, это была поклажа, захваченная на дороге. Вокруг возов жались слуги и служанки. Общий вид обоза был в сильном беспорядке. И такой же жалкий вид имели вилланы, ставшие на сей раз победителями, но, похоже, не очень-то этим обрадованные. Молодой Говард прошелся взад-вперед, пристально их разглядывая.

-- Клянусь Распятием, что вы за вояки! Что за выправка! Баран верхом на свинье будет держаться лучше, чем ты, стоя на земле! Что за молодцы! За каким дьяволом вы меня позвали?

-- Четыре человека погибло, сэр! – раздались голоса. – И мы сами не знаем, что натворили! Благоволите хоть заплатить за это, сэр Уильям!

-- Попробуйте-ка взять себе то, что забрали у этих людей. Да, то, что заработали! – Он насмешливым взглядом обвел группу крестьян. – Ну, а если вы и вправду учинили что-нибудь беззаконное, то я вам не заступник. Ни убивать, ни грабить я не приказывал, я велел только брать с путников пошлину, а все прочее…

Раздался громкий, звенящий от гнева голос:

-- Вы – граф Ковентри, милорд?

Раздраженный, молодой Говард обернулся на звук этого голоса, готовясь дать достойный ответ. Как выяснилось, слова эти произнесла девушка, сидевшая верхом на разукрашенном муле. Сначала Уильям и внимания не обратил на нее, приняв за служанку, да и вообще не особо вглядывался. Только теперь до него дошло, как он ошибся. Ему хотелось ответить, но, глядя на нее, ощутил, что у него пересохло во  рту. И он замер, постыдно замер перед женщиной, чего с ни

"Первая любовь королевы": отрывок в преддверии выхода

Дорогие друзья, лето спутало все планы, и выход первого тома из английского цикла пришлось перенести на начало осени. Сейчас, когда отпуск закончился, я анонсирую появление "Первой любви королевы" на начало сентября, а пока -- отрывок из этой книги. В нем повествуется о первом эксцентричном знакомстве Джейн Бофор и Уильяма Говарда, родителей моей любимой героини Анны. Мне эти страницы интересны прежде всего тем, что я впервые в своей практике создавала гротескный образ мужчины... и, честно говоря, наслаждалась этим. Буду рада отзывам:)

Текст можно прочитать здесь.

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script