English  Русский 
Каталог
Валюта:

БЛОГ RSS 2.0

Мальмезон. 200 лет одиночества.

Мальмезон. 200 лет одиночества

 

Вечером 24 мая 1814 года Жозефина Бонапарт, которую тогда уже мало кто называл императрицей, принимала в своем замке Мальмезон императора Александра. Это был уже не первый его визит в усадьбу. Жозефина очень нуждалась в его благосклонности: ее финансовые дела были, как всегда, расстроены, после изгнания Наполеона на Эльбу никто не взялся бы платить по ее долгам, и она планировала поправить свое положение, продав какую-то часть исторических и антикварных сокровищ, которыми был наполнен ее дом, -- в частности,  речь шла об уникальной коллекции итальянской и голландской живописи. Царь мог быть щедрым покупателем, поэтому его принимали с величайшим радушием.

После обеда на лужайке перед домом Жозефина, несмотря на то, что чувствовала себя не очень хорошо, не отказалась от длительной прогулки с императором по парку (тогда он насчитывал 70 гектаров). Домой она вернулась изрядно продрогшей, а на следующий день проснулась с жестокой болью в горле. Дифтерия это была или ангина, -- историки и медики не выяснили до сих пор, однако через 5 дней, 29 мая 1814 года, бывшая императрица скончалась. Ей было только 52 года. Ее скоропостижная смерть удивила очень многих, и очень многих заставила строить конспирологические догадки, подозревая, что Жозефина была отравлена врагами (впрочем, откуда бы им взяться у милой, но пустоголовой аполитичной женщины?). Несомненным кажется одно: путеводная звезда для Наполеона, она угасла именно тогда, когда исчерпалась и его собственная земная миссия. Империя рухнула, так и не став всемирной, громкие имена ушли в прошлое, а для Мальмезона, в котором прежде решались судьбы мира, среди майского расцвета наступила долгая зима прозябания.

История частных усадеб всегда интересна: она, как ничто другое, доказывает справедливость мнения о том, что человек предполагает, а Бог – располагает. Мальмезон строился в расчете на то, что тут будут жить целые поколения потомков, -- если уж не Наполеона, то, по крайней мере, самой Жозефины. Но, несмотря на эти планы, бурной жизнью он жил лишь 15 лет. После смерти императрицы ее дочь Гортензия уехала отсюда, сын Евгений и не думал возвращаться во Францию. Кредиторы растащили большую часть мебели и утвари. Замок был продан и перепродан. Коллекцию живописи купил российский Эрмитаж (тепер там есть специальный зал для раритетов из Мальмезона). Прусская армия в 1870 году обстреляла усадьбу из пушек. Никто из потомков и последующих владельцев не в силах был содержать поместье, и в конце 19 века оно оказалось в руках государства. Теперь здесь музей со всеми его атрибутами: зубочистки и выцветшие туфли Жозефины под стеклом, парк умеренной ухоженности, скромные цветники. И туристы – минимум французов, максимум иностранцев… Похоже, sic transit gloria mundi – «так проходит мирская слава».

Совсем иначе выглядело это место в 1798 году, когда началась его политическая история. Люди той эпохи задыхались в столице и тянулись к отдыху на природе почти так же, как мы, и, едва в руках четы Бонапартов оказалась необходимая сумма, они задумались о загородном доме. Братья Наполеона к тому времени так же активно обзаводились недвижимостью: Жозеф приобрел Морфонтен, Люсьен – Плесси-Шаман, ну а выбор Жозефины остановился на Мальмезоне. Сам Бонапарт принимал мало участия в подборе поместья. Пока муж был в египетском походе, Жозефина заняла недостающую сумму у банкира Уврара (это позже вызвало ярость у ее супруга) и подписала купчую на усадьбу с названием, которое звучало тогда странно. «Дурной дом» -- так назывались эти места еще с тех времен, когда викинги выбрали их для сбора и дележа добычи.

Долги за Мальмезон надолго сделало Жозефину заложницей ее кредиторов. Они еще в течение нескольких дней являлись к ней, действуя через секретаря Наполеона Бурьена, и она пыталась исполнять их просьбы, касающиеся каких-либо назначений на должности. Однако это было лишь малым беспокойством, которое она, наверное, согласна была вытерпеть ради воистину большого удовольствия – растить и украшать свой сад.

Вокруг замка были разбиты цветники и оранжереи, в которых произрастали самые редкие растения и работали известные ботаники. Тюльпановые деревья, гибискус, египетские кедры – все это высаживалось в изобилии. Однако настоящей страстью императрицы были розы. В Мальмезоне их росло около 120 сортов, и многие из них были не только посажены, но и выведены именно здесь. Кроме декоративных цветников, были построены и теплицы для выращивания теплолюбивых фруктов. Лаура Жюно, жена генерала Жюно, тогдашнего коменданта Парижа, вспоминала в мемуарах, что, когда она была беременна, ее муж тщетно бегал по столице в поисках ананаса, которого ей захотелось. Нашли его только в Мальмезоне, спелый и ароматный (был декабрь 1801 года).

Торговцы доставляли в замок десятки певчих и тропических птиц. Здесь была целая коллекция диковинных попугаев. В вольерах обитали страусы и кенгуру.

Примерно до 1802 года, пока семейство первого консула не избрало дворец Сен-Клу как свою летнюю резиденцию, Мальмезон оставался сердцем политической жизни страны. Здесь Наполеон вынашивал идеи возрождения Франции и встречался с министрами. В частности, проводил долгие часы, беседуя в библиотеке с Талейраном. Именно об этом помещении лукавый дипломат сказал известную фразу: «Мне не нравится ваша библиотека. Она низка и влажна. Вы же созданы для высот…»

Отведав всевозможных высот и слетев с них в пропасть поражения, Наполеон вернулся сюда, в Мальмезон, в июле 1815 года. Жозефина была уже мертва. Ватерлоо проиграно. Франция – ожесточена против того, кого столько лет боготворила… Он знал, что будет изгнан, что истекают его последние часы на французской земле. И эти последние часы, прежде чем выехать к западному побережью, он провел в Мальмезоне.

Встретился с Гортензией. Вызвал к себе своего незаконного сына от мадемуазель Денюэль, Леона, которым прежде никогда не интересовался, и пообещал, что заберет его к себе в США (у него были иллюзии, что ему позволят туда уехать). Постоял в спальне Жозефины. Посидел за своим столом в библиотеке, вспоминая, очевидно, что для него все начиналось именно здесь.

…Ошеломляющая Итальянская кампания. Ликующий Париж. Миллионы надежд, возлагаемых на него. И он – молодой, 30-летний, сажающий вместе с Жозефиной у правого флигеля Мальмезона ливанский кедр в честь победы под Маренго…

Этот кедр растет до сих пор. Единственное, что осталось от проектов всемирной империи. Он мрачный, корявый, под ним тяжелая тень. Ему уже более 200 лет, этому свидетельству безжалостной власти времени над пустым человеческим честолюбием.

А розы, выведенные под началом Жозефины, кстати сказать, цветут сейчас в тысячах садов, причем не только французских. Это будто Мальмезон, разбитый на тысячу осколков и возродившийся во множестве мест. Она была простая женщина, но, похоже, знала толк в бессмертии. И, как на мой вкус, разбиралась в нем даже лучше собственного супруга.

 

 

 

 

Отрывок из романа "Первая любовь королевы"

Если гостиница, где проживали Говарды, и все прочие постоялые дворы с наступлением ночи погрузились во тьму, то в замке веселье не смолкало до самого рассвета. В одном из залов пир затянулся далеко за полночь, в другом устраивались танцы – то чинные, размеренные, торжественные бас-дансы, то церемонно-игривые куранты и гальярды. Йорки, Невиллы, Бьючемы веселились на славу. А почему бы и нет? Они имели на то причину.

Их глава, их вождь был первым человеком в Англии и звался теперь лордом-протектором королевства. Королева-француженка была урезана в правах и ни во что не вмешивалась, следила только за своим безумным супругом и растила сына-младенца, и до нее никому не было дела. Герцог Солсбери, чистокровный Невилл, стал лордом-канцлером Англии, а вместе с ним возвысился и весь его род. Так кто посмел бы сказать, что у йоркистов нет причин для веселья? Даже мир с Францией вот-вот должен был быть подписан, еще немного – и призрак войны будет вконец уничтожен. Глупец тот, кто не празднует восстановление мира!

Сам герцог Йорк, положим, миром был не так-то уж и доволен. Как человек памятливый, он не забыл, что, когда боролся за власть, обещал англичанам победу над Францией, а вместо этого подарил мир, иными словами – нарушил слово и обманул многих рыцарей. Но, что ни говори, а это были мелочи. В конце концов, йоркисты были вполне удовлетворены тем, что уже получили, и продолжение войны казалось совершенно ненужным. Зачем столько хлопот и риска, если здесь, на родине, открылась прямая дорога к блеску и благам? Что же касается военного пыла самого герцога, то его честолюбивые мечты полководца некоторым образом осуществлялись во время турниров – вроде тех, что ожидались в Бедфорде на Масленицу.

…Столы для герцогского семейства были устроены на дощатом возвышении и покрыты дорогим изумрудным бархатом. Золотая окантовка скатертей спускалась до сверкающего, выложенного дельфтскими изразцами пола. Сияли свечи и дорогая посуда. В пространстве между столами придворные танцовщики герцога Йорка представляли мореску*. Звучали тамбурины. За столами разговаривали, ели, пили, но мало кто смотрел на ужимки танцующих фигляров. Из соседнего зала доносился голос оружейного короля и клятвы рыцарей «не разить противника в живот или ниже пояса».

Поскольку час был поздний, гостей начинала одолевать сонливость, а те, что были повыносливее, под воздействием вина становились развязными. Опьянение освобождало от условностей и дам, и рыцарей, повсюду образовывались парочки, евшие из одного блюда и пившие из одного кубка, перемежая глотки с поцелуями. Раздавались взрывы громкого смеха и неблагопристойные возгласы – словом, атмосфера в зал старинного замка все больше отдалялась от правил этикета.

Герцог Йорк на пиршестве не присутствовал, и во главе стола с видом величественным и горделивым восседала его супруга – красивая, как никогда, и словно помолодевшая. После рождения одиннадцатого ребенка леди Сесилия, по-видимому, утратила способность к зачатию и больше не беременела. За это ее никто не мог упрекнуть, ибо свой долг супруги она и без того выполнила с лихвой, а теперь наступила пора и для герцогини наслаждаться свободой и всеми преимуществами собственного высокого положения. Именно этим она и занималась последние два года, не пропуская ни одного празднества, подбирая наряды один изысканнее другого, хорошея с каждым днем и привлекая все взоры.

Многие даже говорили, что она – достойная замена Маргарите Анжуйской, когда-то блиставшей столь ярко, а теперь прозябавшей на задворках королевства. Нынче уже герцогиня Йоркская, купаясь в лучах славы супруга, везде выступала на первый план. Светлокожая, царственная, с волосами благородного оттенка красного дерева, с зелеными глазами под своенравными невилловскими дугами бровей, в богатом платье, с едва заметной улыбкой на устах, она была чудо как хороша – ни дать ни взять Белая Роза, украшение всего дома Йорков.

Но, если сравнение с розой и было справедливым, то чего-то все же Сесилии не хватало, чтобы сравниться с королевой Маргаритой. В француженке, кроме красоты, всегда была какая-то страсть, несгибаемость, увлеченность, кипение южной крови чувствовалось под невозмутимым королевским обликом, тогда как герцогиня была словно изваяна из льда. В зеленых глазах Сесилии, не уступавших синим глазам королевы, читалась тем не менее пустота, а холодное равнодушие натуры гасило в них всякий блеск. От лица, бледного и красивого, веяло холодом, и даже в том, как горделиво она поворачивала голову, улыбалась, пила из кубка, сквозила ледяная сдержанность.

Ее окружали три сына и дочь Бриджет. Последняя совсем недавно была обручена  с юным герцогом Сеффолком, и ее жених с несколько кислым видом сидел неподалеку**. Сыновья, Эдмунд и Джордж, были уже похожи скорее на юношей, чем на детей. Слегка пьяные, веселые, впервые, может быть, почувствовавшие себя взрослыми, они взахлеб обсуждали успехи старшего брата Эдуарда, который незадолго до Масленицы был посвящен в рыцари и должен был принять участие в предстоящем турнире. Эта тема очень волновала юных Плантагенетов: Эдуард первым из братьев стал рыцарем, им же предстояло еще только пройти через все это.

Еще один их брат, хромой Ричард, был на несколько лет их младше, -- ему исполнилось только десять, но этот маленький калека со смуглым лицом и прямыми черными волосами был сообразителен не по летам, поэтому говорил со старшими почти на равных. Он был худ и невысок, но, странное дело, не казался слабым. Темные глаза самого младшего из Плантагенетов привлекали внимание жгучим блеском, что порой был заметен в них, а чаще прятался под ресницами, -- так вспыхивает язык пламени среди древесного угля.

-- Нэд* показал себя настоящим молодцом, -- слышался голос пятнадцатилетнего Эдмунда. – Я и не думал, что он так ловко увернется от удара молодого Невилла! Святой Боже, да до сих пор никто бы не сказал, что Нэд может так управляться с палицей! Вы видели, как он молотил по шлему Тома? Мне казалось, я умру со смеха, а шлем стал похож на лепешку – ни дать ни взять масленичный блин!

Джордж, который был на год младше Эдмунда, не мог молча выслушивать все эти дифирамбы в адрес Эдуарда и произнес, кривя рот:

-- Это все потому, что Уорвик его обучает. Еще бы – он ни с кем так не цацкается, только с Нэдом! Не припомню, чтобы кто-то был у него в такой же чести, как Нэд, -- он его даже зажигать фитиль у кулеврины* учит, хотя для этого любой лучник сгодится… А Том Невилл был, между прочим, не такой уж страшный противник. Нэд выше и сильнее Тома, так чего уж тут удивляться.

Слуги, бесшумно передвигаясь, как раз разносили новые блюда – шла третья их перемена, и на стол выставлялись пироги, сладкие вафли, разноцветные желе, вина и французские клареты. Эдмунд, выглядывая из-за спины лакея и пытаясь испепелить Джорджа взглядом, запальчиво выкрикнул:

-- Ты бы уж получше скрывал свою зависть, Джорджи. Дело не в том, что Нэд сильнее. Да и Уорвик не стал бы обучать Нэда лучше, чем своего собственного младшего брата**. Все дело в том, что ты завидуешь всем и каждому, как какой-нибудь лакей, и у тебя даже рот кривится от зависти. Сам-то ты ни на что не годен, и хочешь, чтобы все были такими!

Эдмунд, сильный, высокий подросток, весь пылал от гнева. Краска залила его лицо, он нервным быстрым движением отбросил назад черные волосы и по-детски закусил губу, поглядывая то на Джорджа, то на мать. Джорджа другие братья не любили – сначала просто за то, что леди Сесилия лишь ради него изменяла своей обычной холодности, он был ее любимчиком, светом в окошке, а потом и за то, что Джордж обладал весьма скверным нравом. В полной мере это еще не проявилось, но уже сейчас было видно, что Джордж, слабовольный, мнительный, завистливый, не обладая никакими особыми талантами, очень любит, чтобы перед ним, фигурально говоря, все склоняли голову, так, как делала это матушка. Так что сейчас, оскорбляя Джорджа, Эдмунд желал не столько уязвить его самого, сколько сделать больно матери. Сделать ей больно и хотя бы таким образом обратить на себя ее внимание.

Усмехаясь, Эдмунд презрительно добавил:

-- Леди Филдинг, между прочим, была в восторге от Нэда. Так что, дорогой Джорджи, можешь больше не смотреть в ее сторону – дамы, как говорят, любят победителей, а не каких-нибудь мальчишек.

Молодая красивая дама, леди Алисия Филдинг, была родственницей герцога Сеффолка и приехала в Бедфорд вместе с ним. Едва это случилось, все трое братьев Йорков – Эдуард, Эдмунд и Джордж – обратили на нее восхищенные взоры. Мальчики взрослели, их уже волновала женская красота. Леди Филдинг нравилась им всем, однако по молчаливому согласию было решено уступить дорогу Эдуарду, как самому старшему, тем более, что и сама прекрасная Алисия к нему благоволила. На четырнадцатилетнего Джорджа она вообще не обращала внимания, и это обстоятельство было для него почти невыносимо. Эдмунд знал, что делает, когда заговорил о леди Филдинг. Самолюбие Джорджа было жестоко задето, кровь бросилась ему в лицо, и герцогиня Сесилия, доселе не принимавшая участия в беседе, сразу почувствовала неладное.

Обратив холодный взор на Эдмунда, она произнесла:

-- Быть может, довольно уже говорить о подвигах Эдуарда? Все отдали ему должное. Так сколько же можно твердить об одном и том же, сын мой?

Эдмунд недовольно качнул головой:

-- Видимо, не все, матушка. Да и о чем говорить? Ведь не о Джордже, не так ли? Он ничего заметного не совершил.

-- Оставь в покое Джорджа, Эдмунд!

-- Как угодно, матушка. Я могу поговорить и о другом. О Ричарде, например. Он тоже малый не промах и тоже отличился. Разве не так?

Бриджет, услышав эти слова, заулыбалась:

-- О да! Дикон был великолепен! И главное, никто такого не ждал! Матушка, как жаль, что вы этого не видели!

Два дня назад во время охоты сокол, взлетевший с руки герцога Йорка и опьяневший от свободы, взмыл высоко в небо, не слушаясь приказаний и не заботясь о цапле, которую ему, согласно выучке, надлежало загнать и заклевать. Герцогская свита с удивлением следила за полетом: сокол то скрывался в заоблачных далях, то снова падал вниз. Наконец, когда в очередной раз птица стала видна и стремительно, как стриж, пронеслась над самыми верхушками деревьев, прозвучал голос герцога: «Кто подстрелит этого мятежника, джентльмены? Награда – герцогский перстень!».

Расстояние было велико, да и солнце, как на грех, стояло в зените, однако десятки арбалетов одновременно были подняты и нацелены. Зазвенели пружины, свистнув, полетели стрелы, а мгновение спустя все, затаив дыхание, наблюдали, как сокол теряет высоту. Он упал на землю где-то в зарослях, собаки его отыскали, а позже выяснилось, что птица пробита стрелой, выпущенной из арбалета… хромого Дика, младшего сына протектора. Все ахнули.

Йорк от удивления даже забыл о том, что досадно все-таки потерять обученную птицу… Потрясенный, герцог сгреб сына в охапку, расцеловал, поднял на вытянутых руках вверх, будто похваляясь, а когда вручал перстень, с гордостью произнес: «Видит Бог, я стараюсь быть добрым христианином. Однако как же мне жаль будет отдавать такого дьяволенка святым отцам! Клянусь святым Катбертом, никто еще не оценил моего Дика по достоинству!».

Герцогу вторили люди из свиты: «Кто мог бы ожидать? Ведь мальчишку никто не учил!». Взъерошенный Ричард, освободившись от объятий отца, раскрасневшийся, произнес, отряхиваясь: «Меня учил сержант Дайтон, милорд! А к святым отцам я никогда не пойду, потому что буду рыцарем, таким же, как и все!».

«Черт возьми, вот это верно, сынок! – восхитился в ответ герцог, потирая от удовольствия бороду. – Над этим стоит подумать!»…

Таким образом, десятилетний Дик Плантагенет тоже стал героем дня. Ему удалось всех удивить, а многие оценили так же и сдержанность маленького калеки, не болтавшего прежде времени о своих успехах и доказавшего свою ловкость в деле. Все это было так. Однако невозможно было уязвить леди Сесилию сильнее, чем напоминанием об успехах Дика, того самого ребенка, которого она мало того что не любила – вообще брезгливо избегала по каким-то непонятным для других причинам.

Бледность разлилась по ее лицу, а Эдмунд, будто входя во вкус, продолжал:

-- Да, матушка, жаль, что вы этого не видели! Отец был очень доволен. Если Дик умудрился овладеть арбалетом, то и за луком дело не станет. И на лошади он неплохо для своих лет держится, так что, может быть, обгонит и Джорджа. – Эдмунд повернулся к младшему брату: -- Тебя никто по-настоящему еще не знает, да, Дикон? Черт возьми, я так рад! Плантагенеты не должны были епископами!

-- Здоровые Плантагенеты, -- вставил Джордж, выведенный из себя. – А не увечные!

На миг воцарилась тишина. Бриджет, побледнев, протянула руку, желая одернуть брата, но Джордж, не помня себя, едко бросил:

-- Ума не приложу, чем тут так восхищаться. Любой из нас может натянуть арбалет. Вот если б увечный Дик вдруг перестал хромать и выучился бы танцевать куранту, то это было бы чудо. – Джордж засмеялся: -- Хромой всегда останется хромым. Калеки не бывают рыцарями, как бы ни старались. А когда стараются, это просто смешно… -- Он повернулся к младшему брату: -- Что, Дик? Может, я не прав? Может, ты действительно выучишься плясать? Или, может быть, хотя бы ровно ходить, как все прочие люди?

Что-то невыносимо отвратительное было в этом кривлянии Джорджа, в насмешках над Ричардом. И Эдмунду, и Бриджет стало гадко. У сестры даже румянец стыда разлился по лицу, а Эдмунд в ярости приподнялся, готовый, как видно, силой заткнуть Джорджу рот. Однак только леди Сесилия сидела невозмутимо, кончиками пальцем комкая тонкую салфетку. Едва уловимая улыбка скользнула по ее губам – на этот раз Джордж не только отомстил за себя, но и выразил ее мысли. Она всегда с отвращением относилась к потугам младшего сына стать таким же, как все.

В тот же миг Ричард, побледневший, с искривленным лицом и сузившимися темными глазами, сделал неуловимый жест и выплеснул остатки питья из своего кубка в лицо Джорджу.

Испуганный вздох Бриджет был заглушен проклятием, сорвавшимся с губ любимого сына герцогини. Джордж вскочил – долговязый, с яростью в серо-зеленых глазах, с прыгающими губами:

-- Да я придушу тебя, хромой щенок!

Он схватился за свой кубок, намереваясь сделать то же самое, что только что проделали с ним. Ричард уже ринулся было в сторону, чтобы уклониться от нападения, и в этот миг Эдмунд с силой дернул Джорджа за руку, принуждая сесть. И удержал-таки, в бешенстве проговорив:

-- Если ты тронешь Дикона хоть пальцем, Джорджи, тебе, клянусь Богом, будет потом так худо, что даже матушкина защита тебя не спасет. Мы с Эдуардом переломаем тебе все ребра!

Лицо у леди Сесилии пошло пятнами:

-- Непочтительный, дерзкий мальчишка! Что ты себе позволяешь, Эдмунд?

-- По мне, так Джорджу надо бы не эль выплеснуть в лицо, а помои из кухонного ведра!

Герцогиня властно и холодно произнесла, пресекая свару:

-- Мне до смерти надоели эти твои склоки, Эдмунд.

Потом, помолчав мгновение, добавила:

-- Слова Джорджа, может быть, резки, но они правдивы. – Сесилия обвела детей суровым взглядом. – Как говорится, suum quique*. Ричард не способен к той жизни, для которой рождены мы все. Так рассудил Господь. Наверное, на то были причины. И кто противится воле Господа…

Ричард метнул на мать взгляд исподлобья – в его глазах мерцало злое пламя – и с ненавистью произнес:

-- Это не Господь, а вы все выдумали, матушка. А я не буду епископом… и вообще не сделаю никогда ничего такого, что бы вам понравилось. Ха! Да я скорее умру, чем сделаю вам приятное!

Даже леди Сесилия была поражена тем, сколько неприязни было в голосе Дика. Из хромого мальчишки вырастал настоящий волчонок, и он начинал показывать зубы. Потрясенная, герцогиня поднесла руку к виску, так, будто у нее закружилась голова.

-- Боже праведный, -- проговорила она негромко, -- что же будет дальше, если этот маленький негодяй уже сейчас таков?

 

* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)

 



* Мореска (букв. «мавританская пляска») – музыкально-танцевальная сценка, символически воспроизводившая борьбу христиан и мавров. Была очень популярна в XV  веке как зрелище.

 

*Уменьшительная форма от имени Эдуард.

**Cеффолк был сыном фаворита Маргариты Анжуйской, погибшего от руки йоркистов. Йорк пытался привлечь молодого лорда на свою сторону, связав брачными узами со своей дочерью. Позже Сеффолк, несмотря на заключенный брак, вернулся к Ланкастерам.

* Маленькая пушка.

** Томас Невилл, с которым сражался за рыцарское звание юный Эдуард Йорк, был младшим сыном герцога Солсбери и, следовательно, родным братом графа Уорвика.

* Каждому свое (лат.)

Ричард Глостер в 10-летнем возрасте

Как и обещала, публикую отрывок из романа "Первая любовь королевы" (глава третья под названием "Лорды-разбойники"). Прочитать его можно здесь.

Апрельские новости

Дорогие друзья,

я от всей души поздравляю вас с прошедшими пасхальными и наступающими майскими праздниками. Апрель -- мое любимое время года: никакое лето и даже никакой май не сравнятся с этим волшебным периодом зарождения нового и обновления старого... Мне случалось описывать апрель и Пасху в "Хозяйке розового замка", в частности, в той главе, где речь идет о рождении первого сына Сюзанны и Александра -- Филиппа. Каждый, кто интересуется, может прочитать отрывок тут (между прочим, в нем проливается свет и на судьбу отца героини. Освобождение роялистских узников из тюрьмы Тампль в 1797 году действительно имело место, так что я вряд ли этим сюжетным ходом погрешила против исторической правды, ну, а мое право приукрасить историю художественным вымыслом никто отнять не вправе:))

Теперь о планах. В 2014 году я планирую опубликовать книги из другого моего исторического цикла -- средневекового, посвященного войне Алой и Белой Роз в Англии. Главным героем этих романов, персонажем, которого я выписывала поистине любовно, является Ричард III, знаменитый и противоречивый герцог Глостерский. В первой книге ему всего 9 лет, потом он вырастает в красивого способного юношу, с честью преодолевающего и свои увечья, и удары судьбы. Горба у него нет, конечно, потому что враждебную Глостеру историческую интерпретацию я полностью отбросила, оставила только те физические недостатки героя, которые зафиксированы в современных ему хрониках. Я старалась понять психологию младшего сына в герцогской семье, наделенного талантами и честолюбием, описывала его отношения с братьями и сестрами, отцом, который поддерживал хромого Дика, и матерью, которая его совсем не любила. 

Главную женскую партию в этом цикле (помимо Маргариты Анжуйской) исполняет Нэнси Говард, которая появляется на свет в первой книге и потом проходит все горестные этапы взросления при королевском дворе. Сначала это двор Генриха VI, позже -- шотландский двор в Эдинбурге, куда ее вместе с королевой-изгнанницей забросила судьба. Этой героине, открытой и доверчивой, сметливой и великодушной, я посвятила  много страниц в книге "Леди Серебряной Реки" (собственно, том и назван в ее честь). Отрывок из этого тома я опубликую вскорости, так же, как и рассказ о первом любовном увлечении Дика Глостера.

Весь цикл на сегодняшний день состоит из 4 книг:

1. Первая любовь королевы.

2. Сердце розы.

3. Посеять зубы дракона.

4. Леди Серебряной Реки.

Первый том будет доступен для заказов в мае 2014 года.

Отзыв читательницы

Вот такой отзыв от Эльвиры Андросовой я получила Вконтакте

Отзыв этот касается книги "К чужому берегу", которую Эльвира только что получила.

Там есть фото посылки: обложки и первых страниц.

Спасибо за сердечные слова!

Это очень вдохновляет.

ВАЛТАСАРОВ ПИР: НОВАЯ РЕДАКЦИЯ В СВОБОДНОМ ДОСТУПЕ

В моей группе Вконтакте в разделе "Документы" можно скачать новую редакцию книги "Валтасаров пир", опубликованной в 2016 году. Напоминаю, что сюжетные обновления весьма значительны, введены новые персонажи, привнесены новые исторические трактовки, и все новые книги серии пишутся, учитывая эти изменения.

Приятного чтения! 

Видео

Здесь видео

"Валтасаров пир", новое издание

Второй том сериала о Сюзанне -- "Валтасаров пир" -- выйдет в свет примерно через месяц, в ноябре 2014 года, и у него будет вот такая обложка:

Такой примерно будет обложка книги "Великий страх" ("Сюзанна-3"), которая выйдет на французском языке в октябре-ноябре 2014 года. Для русского варианта, который выйдет чуть позже (сразу после "Валтасарова пира") обложка, собственно, будет такая же, и появится он в первые месяцы 2015 года.

Сюжет, на мой взгляд, иллюстрирует встречу Сюзанны и Клавьера 12 июля 1789 года, до взятия Бастилии, когда он проводил ее до дома, -- ключевой эпизод в третьей части сериала. Отлично переданы фактура платьев, облик старого Парижа, не разоренного еще революцией, сохранившего очарование и роскошь "галантного века"... Работа художника Анри Лезюра. Он, на мой взгляд, буквально воскресил эту эпоху, не дошедшую до нас, увы, ни на фото-, ни на кинопленке по причине их в ту пору неизобретения.

Люблю это время...

Пасха в "Хозяйке розового замка" (отрывок)

В Бретань снова пришла весна и погрузила Белые Липы в сахар-

ную пену цветения.

Было раннее пасхальное утро, когда я, услышав мессу, вышла из

замка и медленно пошла по аллее к озеру. Вдали повисла золоти-

стая, с жемчужным отливом, дымка тумана – тёплые пары земли. Да,

апрель… Груши сейчас были словно молоком облиты. Мать-и-мачеха,

волчье лыко, орешник, ива, ольха – всё вступило в пору цветения.

Я остановилась на мосту, глядя на чистую воду, уже покрытую

кое-где изумрудными зарослями ряски. В воздухе была словно раз-

брызгана золотая пыль. И повсюду в лучах солнца отражался живой

блеск лазурной поверхности озера. Теперь тут стало шумно – сюда по-

вадились прилетать с моря большие чайки, вернулись из тёплых краев

кряковые утки. И, конечно же, с приходом весны появились на озере

извечные его обитатели – лебеди-шипуны, мускусные утки, гнездив-

шиеся на искусственных островках, устроенных в незапамятные вре-

мена ещё дедом Александра дю Шатлэ.

Я долго шла по лесу, уже не разбирая, где лес, а где парк, потом

остановилась на минуту, осторожно вдыхая цветочные ароматы, и

ребёнок беспокойно шевельнулся во мне. Я прижала руки к животу,

улыбаясь от счастья, снова и снова оглядываясь по сторонам, оки-

дывая взглядом весь изумрудный убор леса до самого горизонта, и у

меня не хватало ни слов, ни сил, чтобы выразить чувства, перепол-

нявшие меня.

– Здесь я познала его, – прошептала я. – Его. Счастье.

По пути зашла в фазаний павильон, где даже сейчас, в праздник,

егерь занимался беспокойным семейством фазанов и казарок. В па-

вильоне, построенном и круглых дубовых колонн и инкрустированной

корой, был устроен не большой бассейн, где плавали чёрные лебеди. Я

попыталась погладить одного маленького фазанёнка, но, едва протя-

нула руку сквозь прутья клетки, наседка так клюнула меня в ладонь,

что я вскрикнула от боли.

– Что поделаешь, – с улыбкой заметил егерь по-бретонски. – Здоро-

во она своих детей защищает.

Я медленно, наслаждаясь каждым шагом, прошла через сосновый

бор, где между соснами словно повисла изумрудная влажная дымка,

и оказалось там, куда хотела попасть, – в гроте Фетиды.

Это было одно из моих самых любимых мест. Над каскадом воды

вздымалась галерея с красивой металлической решеткой, по сторо-

нам стояли четыре морских чудовища и два сфинкса. Грот напоминал

ротонду, обитую жестью, выкрашенную в голубой цвет, с вестибюлем,

сложенным из четырёх колонн, которые удерживали на себе гранит-

ную плиту с полукруглым окном. Я устало присела на скамейку – по

парку я шла почти час. Отсюда открывался чудесный вид: с шумом

падающая вода и лучи солнца, пробивающиеся сквозь водопад. В ту-

мане брызг можно было разглядеть зелёную лужайку, заросшую ша-

рообразными кустами белого и кораллового снежноягодника.

Я услышала шорох позади себя и обернулась.

– Вы? – спросила я удивлённо , увидев Александра.

– Вас нелегко найти, дорогая.

– А вы искали меня?

– Мне надо кое-что вам сообщить.

Я заметила, что он одет по-дорожному.

– Разве вы уезжаете?

– Да.

– Куда? – спросила я тревожно.

Он сел рядом, поднёс мою руку к губам.

– Не стоит так волноваться, Сюзанна. Я вернусь к вечеру. Мне нуж-

но по делам в Динан.

– Но сегодня Пасха. Какие дела могут быть в праздник?

– Нужно кое-что передать одной безутешной даме, которая ждёт

своего мужа из Англии так же, как вы ждали меня.

Я улыбнулась.

– О, в таком случае я не стану вас удерживать… Я очень хорошо её

понимаю.

Я потянулась к гранитному столу, где стоял серебряный охотничий

стакан, но Александр угадал моё желание и опередил меня. Он знал,

что я слегка устала и что сейчас, на седьмом месяце, мне не так уж

легко двигаться. Он сам поднялся, набрал в стакан воды из водопада

и подал мне, чтобы я напилась. Пока я пила, он внимательно смотрел

на меня, сжимая мою руку в своей.

– Вы ещё что-то хотите сообщить? – спросила я, поставив стакан

на место.

– Скажите прежде, как ведёт себя наш малыш.

– О, он сегодня уже дважды заявлял о себе. Весна на него действу-

ет, ещё как… Но я чувствую себя превосходно.

– Это правда, дорогая?

– Да. Это наш ребёнок, наш… Разве вы не помните, как я его хоте-

ла? Вы сделали меня счастливейшей женщиной на свете.

Он привлёк меня к себе, его рука жестом, который стал, уже стал

для меня привычным, коснулся моего живота. И ребёнок шевельнул-

ся. Не так сильно, как прежде, но достаточно ощутимо. Александр

нежно поцеловал меня в щёку, убрал локон с моего лица.

– Как я рад. Как я рад, дорогая, что нас теперь трое. Что ты оказа-

лась такой щедрой.

– Щедрой?

– Ты дала мне больше, чем я мог мечтать. Этот месяц… подумай,

моя милая, был ли кто-то в мире более счастлив, чем мы в этот про-

шедший месяц?

Это было то, о чём я думала. Правда, месяца ещё не прошло, но

было уже три недели, как Александр вернулся из своего изгнания и

жил в Белых Липах. Преследования роялистов прекратились, синие

войска выводили из Бретани, и герцога никто не спешил хватать.

Приказ об объявлении вне закона если и не был отменён, то был везде

сорван. Могла ли я мечтать о большем?

– Вы дали мне повод и для счастья, и для гордости, дорогая.

– А гордость тут при чём? – спросила я, смеясь.

– Вы ждёте от меня ребёнка. Разве это не заставляет меня возгор-

диться сверх всякой меры?

Я рассмеялась. Он нежно приподнял моё лицо за подбородок, мягко

поцеловал в губы.

– Если вы действительно так хорошо себя чувствуете, я готов ска-

зать вам то, о чём хотел сказать уже очень давно.

– Что… что это за новость? – прошептала я, сразу внутренне

настораживаясь.

– Это новость приятная, сага. Эта новость касается…

– Чего?

– Вернее будет сказать «кого». Эта новость касается вашего отца.

Помолчав, он очень решительно добавил:

– Да, вашего отца, принца де ла Тремуйля.

Я смотрела на мужа во все глаза, ни чего не понимая. Отец… Про-

шло три с половиной года, как он был расстрелян. Я не понимала, что

можно о нём сообщить.

– Вы хотите сказать, что найдена его могила?

– Нет

– Значит, тело? Останки?

– Нет. Это холодно, дорогая, очень холодно.

– О, ради Бога! – сказала я умоляюще. – Не заставляйте меня

угадывать!

Серьёзно глядя на меня, он спокойно сказал:

– Обещайте мне , что всё, что я скажу, вы воспримите очень, очень

спокойно. Новость приятная , повторяю вам.

– Я обещаю, – сказала я удивлённо. – Тысячу раз обещаю. А что такое?

Осторожно прижимая меня к себе и гладя мои плечи, он произнёс:

– Сюзанна, три месяца назад я был в Триесте. Тогда там собрались

самые деятельные враги Республики, начиная с Ле Пикара и кончая

д’Антрегом. Мы долго говорили. Ле Пикар с помощью английской раз-

ведки задумал грандиозную операцию – похищение из тюрьмы Там-

паль Уильяма Сиднея Смита, моряка, услуги которого могут понадо-

биться. Операция назначена на май. И именно там, в Триесте, говоря

с Ле Пикаром об узниках тюрьмы Тампаль, – а Ля Пикар знает эту

тюрьму и её обитателей наперечёт – я узнал… Обратите внимание,

дорогая, это верные сведения, даже очень верные.

– Но что же вы узнали?

– Что ваш отец, дорогая, жив.

Я замерла с полуоткрытым ртом, не замечая, как сильно мои паль-

цы впились в руку Александра. Дыхание у меня перехватило. Я тихо и

требовательно произнесла:

– Повторите, что вы сказали.

– Принц де ла Тремуйль жив, дорогая. Ваш отец жив. И это сущая

правда.

– Вы хотите сказать, что в тюрьме Тампиль сидит мой отец?

– Да.

Я шумно вздохнула. Потом тряхнула головой, словно пыталась про-

яснить сознание, чтобы лучше соображать.

– Александр, но как же… как же может быть живым человек, ко-

торого приговорил к смерти военно-полевой суд, в которого стрелял

целый взвод солдат… и я сама видела, как его…

На этом лове моя речь оборвалась. Я попыталась вспомнить тот сен-

тябрьский день, то злосчастное утро в Лавале, когда я была заперта и

сквозь щель в сарае наблюдала за происшедшем. Я видела судилище.

Видела отца. Но видела ли я его мёртвым?

Нет, этого не было… Я вспомнила, как силы тогда покинули меня.

Я упала на землю и почти потеряла сознание. Я слышала слова отца:

«Я умираю за Бога, короля и своего внука. Да здравствует Людовик

XVII!» Прозвучала команда… А выстрелы, раздавшиеся потом, просто отправили меня в обморок.

– Нет, – пробормотала я, будто говорила сама с собой, – я ничего не

видела… Ничего. Я только слышала.

– Вот видите, дорогая. Ле Пикар не лжёт. Он сам был очень рад,

когда убедился, что его сведения верны. Ваш отец… ну, это же живая

легенда среди роялистов. Как там его называли? Второй Баярд, ры-

царь без страха и упрёка.

Александр ласково улыбался, глядя на меня. Я вздрогнула и снова

качнула головой.

– Всё в порядке? – спросил он

Я схватила его за руку.

– Скажите мне одно, дорогой: как всё это может быть?

По его лицу я видела, что он знает не так уж много подробностей.

– Можно разное предполагать, Сюзанна. Возможно, принц зачем-

то нужен был и Робеспьеру, и Директории. Может быть, он был нужен

только тогда, три года назад, а теперь его держат в Тампле лишь из

мести или просто потому, что нынешний режим небрежен в вопросах

о заключённых. Я могу ручаться лишь за то, что самому принцу, без

сомнения, всё известно.

– Стало быть, – прошептала я, – надо спросить его самого…

Дрожь пробежала по моему телу. Спросить его самого! Думала ли

я, что это возможно? Едва представив такое, я была потрясена до

глубины души. Меня даже слегка затошнило от волнения. Я провела

рукой по лбу, пытаясь успокоиться, но перед глазами снова и сно-

ва всплывала картина судилища в Лавале, и я снова слышала голос

принца. Как хорошо он тогда сказал. Вспомнил о Жанно… Уже одно

это примеряло меня с отцом и заставляло всё забыть.

Александр серьёзно спросил:

– Вы любили его?

Я взглянула на мужа.

– Да. Любила. Но поняла это только тогда, когда он умер. – Подумав

я тут же исправилась ;- Ну, надеюсь, не умер… а просто исчез.

– Какие у вас были отношения? Мы никогда не говорили об этом,

сarissima. Чего вы ждёте от встречи, если встреча состоится?

– Я не жду… ничего такого особенного. Но я так была бы рада ви-

деть его, что у меня даже слова пропадают… Ну, поверите ли? Этот

человек был такой сдержанный, суровый, непреклонный… он порой

доводил меня до бешенства своим упрямством! Да и действительно,

нрав у него был крутой. И он даже на мне его проявлял. Но…

Сияющими глазами я смотрела на Александра:

– Но отец был для меня защитой, хотя я этого сама не сознавала.

Уже то, что он жил, защищало меня. Мы не виделись годами, осо-

бенно когда он уехал в Вену, но я ощущала, что он жив, получала от

него письма, и знала, что мне всегда есть куда отступать. А после того_расстрела, в Левале… о, это было так, будто у меня выбили почву из

под ног. Я словно осталась одна среди урагана. Это было кошмарное

ощущение, Александр… Я не была уверена, что не умру.

Лукаво поглядев на герцога, я продолжила:

– Если бы вы знали, как он будет рад, если узнает, что я вышла за

вас замуж. Он, вероятно, всю жизнь мечтал о таком браке для меня.

Он будет горд.

Поглаживая подбородок, Александр даже чуть смущённо произнёс:

– Ну… надо сказать, вы меня немного успокоили. Я, едва только

узнав, что принц жив, всё думал, что он обо мне подумает.

– Вас ничто не должно смущать, мой милый. Я так люблю вас. Да и

за что вас можно упрекнуть?

– Уже сам факт родства с легендарным де ла Тремуйлем настраива-

ет на размышления. Он ведь теперь мой тесть, не так ли? А мы даже

не поинтересовались его мнением.

Помолчав, он добавил с лёгкой усмешкой:

– По-моему , мы оба делаем вид, что забыли, при каких обстоятель-

ствах состоялся наш брак.

Я покачала головой.

– Не знаю, как вы, но я забыла. Забыла и не желаю вспоминать. И

будьте уверены, что тот случай с письмом принца крови и деньгами

навсегда погребён.

Я видела, что это успокоило Александра. У меня действительно и

в мыслях не было говорить отцу об обмане. Но я не могла не пораз-

иться, заметив, что сама возможность встречи с таким человеком,

как мой отец, вызывает раздумья и робость даже у Александра. Да,

имя принца де ла Тремуйля здесь , в Бретани, было овеяно необык-

новенной славой. Я знала, что шуаны даже возносят молитвы «свя-

тому де ла Темймулю». А вот я… я никакой робости не ощущала. Я

знала как себя вести. Я чувствовала только радость – чистую, нечем

не омрачённую.

– Наверное, – сказал Александр, – теперь и говорить не надо, что

мы приложим все усилия, чтобы освободить его из Тампля.

– Вместе с Сиднем Смитом?

– Да, вероятно.

– И вы будете в этом участвовать?

– Ну, уж это-то я считаю своим долгом.

Меня вдруг затошнило. Сильно, куда сильнее, чем это бывало пре-

жде. И ещё слабая ноющая боль разлилась по бёдрам.

Пересилив себя, я взглянула на мужа:

– Новая авантюра… Вы снова будете рисковать головой!

– Это ради вашего отца, Сюзанна. К тому же я не рискую

понапрасну.

 – Кто бы говорил… Мне ли не сознавать, что всё может повернуться

так, что не только мой отец из Тампля не выйдет, но и вы разделите

его компанию.

Он не отвечал. Это было признак того, что его решение не подле-

жит обсуждению. Тогда я спросила:

– Когда?

– В мае, может быть, в июне. Всё зависит от того, когда Ле Пикар

вернётся из Англии.

– В июне… В июне у меня родится ребёнок!

– Уверяю вас, я буду с вами в этот день.

– Правда? – доверчиво спросила я. – Вы обещаете?

– Я клянусь, дорогая.

Он поднёс мою руку к губам. По взгляду, которым он меня окинул,

я поняла, что он заметил мою внезапную бледность.

– Вам не здоровиться?

– О, только чуть-чуть. Лёгкое недомогание… это, вероятно, из-за

волнения.

Он снова набрал мне стакан воды, потом быстро распорядился:

– Я сейчас возвращаюсь, а вы сидите здесь и не уходите. Я пришлю

за вами человека. Слишком опасно идти одной по парку, тем более,

если вы в таком состоянии. Может быть, мне самому проводить вас?

Я сделала протестующий жест:

– О, что за выдумки? Со мной всё хорошо. Я не хочу вас задержи-

вать. Поезжайте в Динан и возвращайтесь скорее. Представляю, как

ждёт вас та безутешная дама… А ко мне пришлите человека – этого

будет достаточно.

Александр наклонился, ещё раз поцеловал меня и ушёл. Я осталась

и снова обратила взоры к водопаду. Вздох вырвался у меня из груди

– радостный, недоверчивый, изумлённый…

Да и как можно было поверить? Раньше судьба была ко мне так

безжалостна. Революция ожесточила меня, жизнь преподносила все-

возможные сюрпризы. Я так устала от страданий. Но Бог подарил мне

Александра, Белые Липы, и вот теперь – надежды на ребёнка… Право,

мне уже не на что было жаловаться. И как раз именно теперь произо-

шло то, что могло сделать моё счастье ещё более полным.

Мой отец жив! Он не умер! Он не был расстрелян тогда, в Лавале!

После всего этого какая разница, где он находится! Где бы он ни был,

мы найдём его. Александр его освободит… О Господи, неужели насту-

пит день, когда я увижу принца, входящего в парадную дверь нашего

землянично-розового замка?

Я познакомлю его с мужем. Я похвастаюсь своими близняшками.

Я даже признаюсь ему, что они лишь удочерены Александром, а во-

все не его дочери. Отцу можно это сказать. К тому же Вероника и_Изабелла были такие хорошенькие и задорные, что я могла ими лишь

гордиться. А ещё принцу можно будет показать и того ребёнка, кото-

рый у нас родится, – его внука или внучку. Это будет первое закон-

норожденное моё дитя. Ах, я и думать не могла, что только радости

свалится мне на голову…

Я выпила свою воду, ещё немного посидела, глядя, как лучи солнца

распадаются на мириады бликов, играющих в брызгах. Недомогание

прошло, а обещанный Александром человек что-то долго не появлял-

ся. Я подумала, что нет никакого смысла здесь сидеть и ждать. Тем бо-

лее, что там, в замке, все нуждаются в моих распоряжениях. Кстати,

как я могла забыть, что ближе к вечеру приедут на пасхальные кани-

кулы Ренцо, Жан и Шарль, два первый – из Донфронского колледжа,

а третий – из Ренна…

Я поднялась и решительно направилась к выходу из грота Фетиды.

Меня сейчас больше беспокоило то, что в моё отсутствие наверняка

забыли приготовить мороженное, – а Жан его так любит. Надо пото-

ропиться. Я стала спускаться так поспешно, что на крутом склоне не

вольно поскользнулась и чуть подвернула ногу.

Это было не приятно, но не больше. Прихрамывая, я попыталась

идти дальше и вдруг замерла на месте как вкопанная.

Боль – гораздо более сильная, чем в первый раз, и такая же ноющая

– снова разлилась по бёдрам, животу, пояснице, и была теперь такая

глубокая, что я не на миг не засомневалась, что речь идёт о ребён-

ке. Напуганная не на шутку, я остановилась, вытирая рукой испари-

ну, выступившую на лоб. Что бы это могло быть? Преждевременные

роды? Ах, не, только не это! Не хотелось бы, чтобы малыш родился

семимесячным…

В эту минуту я заметила среди кустов долговязую фигуру Брике, и

мысли мои прервались. Опасаясь, что он не заметит меня, я слабым

голосом позвала:

– Брике! Иди сюда, я здесь!

  << пред   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   след >>

(пусто)
 
БЛОГ
Голосование
Вы предпочитаете читать книги:
Работает на основе WebAsyst Shop-Script